Writober-2023

1 Октября. Легенды осени

Я наблюдал за ней, прячась в оливковой роще. Она, лёгонько касаясь земли, выращивала цветы, чтобы сплести свой девичий венок, а потом опустить его в реку. Тот, кто подберёт этот венок, получит благословение самой богини весны. Я понял, что хочу, чтобы этот венок стал именно моим. Белые нарциссы. Именно в такой цветок превратился тот самовлюблённый юноша, который засмотрелся на своё отражение в воде.

Её белоснежная кожа сияла в лучах утреннего солнца, полупрозрачная, под которой я видел изящные прожилки вен. Она обернулась в мою сторону, словно что-то почувствовав, и я увидел, что её огромные небесные глаза на мгновение стали испуганными. Но потом она успокоилась, не увидев в роще ничего, кроме лёгкой туманной дымки. На её тунике осела роса, сверкающая ярче бриллиантов. Драгоценная госпожа, моя богиня. Мне понравилось, как это прозвучало – моя богиня. Да, это юное создание станет моим. Я всё решил. Ведь неведомое прежде чувство стучит в висках, барабанной дробью бьётся в сердце, переполняет меня с головы до ног.

Я залюбовался светлым завитком возле её щеки, нежным персиковым румянцем, губами, подобными двум лепесткам тюльпана, мягким изгибом тонкого носа. Совсем ещё дитя, по сравнению со мной, которому сотни тысяч лет. Сотни тысяч лет один, подумать только, и как я не сошёл с ума от одиночества?

По-прежнему невидимый для неё, я незаметно подкрался со спины. Интересно, и как Зевс это делает?

– Кто здесь? – внезапно спросила она, видимо, почувствовав запах могилы, идущий от меня.

Я решился. Не дожидаясь, когда во мне заговорит голос разума, я подхватил её на руки. Она очень тёплая и мягкая.

– Отпусти меня! – её маленькие кулачки ударяли меня по плечам, по голове, но я не ощущал боли.

Мгновенно перенёсшись в подземное царство, я выпустил её из рук. Она тут же отпрянула от меня, как испуганный оленёнок Артемиды.

– Кто ты?

– Я – Аид, владыка подземного царства. А как зовут тебя?

– Мама называет меня Кора, но я предпочитаю имя Персефона. Зачем ты меня похитил?

– Я хочу, чтобы ты стала моей женой.

– Ни за что! Ты весь такой чёрный, такой мрачный, и вообще!

– Я тебе не нравлюсь? Считаешь, что я некрасив?

Она отчего-то смутилась.

– Побудь со мной, узнай меня лучше, тебе понравится здесь. Ты полюбишь меня.

– Мама будет искать меня.

– О, поверь, Деметре не справиться со мной.

– Ладно, – смирилась Персефона, – я останусь. Но только потому, что я сама так захотела!

На её щеках по-прежнему был румянец. Она искоса поглядывала на меня. Я понравлюсь тебе, Персефона.

***

Когда я в следующий раз вышел на землю, шёл обильный ливень. Деревья пожелтели, и с них осыпались листья. Они шуршали под моими сандалиями, когда я неспешно брёл по лесу.

– Я назову это… осенью, – услышал я знакомый голос.

Ну да, конечно, Деметра. Она выглядела заметно постаревшей и осуневшейся. Увидев меня, она горестно застонала.

– Когда ты дашь мне пообщаться с дочерью?

– Тогда, когда она сама захочет. В прошлый раз, когда ты пришла к нам, ты расстроила Персефону.

– И что же я не так сказала?

На её лице я видел только отчаяние.

– Ты сказала, что я недостоин её любви. Мою жену это расстроило.

– Твою жену?! Кто позволил тебе жениться на ней? Я своего согласия не давала, а Зевс…

– Зевс и посоветовал мне украсть её. Он больше не мог смотреть на мою тоску.

– Предатель! Да я убью его!

– Я пошёл. Приходи, когда успокоишься. Что передать Персефоне?

– Что я люблю её и буду ждать! Всегда буду ждать!

– Из-за твоей тоски на землю пришли дожди и холода. Посевы гибнут, умирает скот, люди страдают. Это не может продолжаться вечно. Хорошо. Я прислушался к тебе.

Деметра с надеждой посмотрела на меня.

– Я справедлив. Поэтому полгода Персефона будет жить у меня в Аиде, полгода – вместе с тобой.

Теперь Деметра не выглядела такой безутешной. В её глазах появилась надежда.

– Значит, я увижу свою Кору через полгода?

– Увидишь.

Я ушёл, выглянуло солнце, но мир всё больше погружался в свою первую осень.

2 Октября. Первородный грех

Я проводил свои дни во всепоглощающем унынии. Моя цель всё так же далека, как и в самом начале пути. Новые гримуары, настойки, декокты, зелья – всё напрасно. Ни в одном из моих талмудов не указан путь. Бесполезно.

Я потёр виски и вышел на улицу. Начинался октябрь, и ветер уже кружил по земле первые снежные вихри. Засохла грязь, покрылась тонкой плёнкой льда. Конные экипажи тянулись по улицам городка, оскальзываясь на поворотах. Кареты заносило. Я наблюдал за людьми – суетливыми, беспокойными, временными. Ни один из них не совершал Великое Делание, в попытках получить то, что хотел я.

– Pater noster, qui es in caelis; sanctificetur nomen tuum…

Мимо прошёл священник, бормоча под нос привычные слова молитвы Господней. Я невольно поморщился. То, что я собирался сделать, грозило нарушить ткань мироздания. Богохульство, святотатство.

Повернувшись на каблуках, я направился в сторону лаборатории. По дороге, минуя понапрасну спешащих куда-то людей, я думал о вечном. Я вглядывался в бездну, совсем не беспокоясь, что и она начинает вглядываться в меня.

Хрупкие серые улочки, сточные канавы, гнилой запах помоев, выливаемых из окон, лошадиные яблоки под ногами – всё это было до тошноты привычным, плоским, скучным. Миновав город, я пошёл в сторону леса. Избушка ведьмы-людоедки, так прозвали мою лабораторию. Я сам распускал эти слухи.

Открыв скрипучую дверь, я отогнул доски пола и спустился в подпол. Зажёг свечу. Свет озарил начерченную на полу гексаграмму. На длинных столах поблёскивали перегонные кубы, реторты, трубки, пробирки. В застеклённых шкафах стояли пронумерованные бутыльки с реагентами. На меня снизошло озарение.

Полный вдохновения, я, без помощи своих дневниковых записей, восстановил прошлый этап, и добавил немного серы, ртути и золота по вкусу. Эликсир кипел на огне, и его ядовитые пары отравляли воздух.

Пока я ждал, кровь бурлила в моих жилах. Зелье остывало на полке, я барабанил пальцами по подлокотнику кресла, дёргал ногами и курил вишнёвый табак. Скоро, совсем уже скоро я проверю свою гипотезу.

В дверь постучали. Сначала осторожно, потом нетерпеливо.

– Откройте!

Кажется, началось. Они всё-таки выследили меня. Тайный сыск Её Величества. Я ждал этого. Я опасался. И теперь я в ужасе.

Дверь начали выламывать. И пусть она сделана из крепкого морёного дуба, всё равно ей придёт конец. Как и мне. Алхимия запрещена в наших землях. Меня сожгут на костре, как опасного еретика. Я так не хочу умирать.

Зелье никак не хотело остывать.

Вот, дверь не выдержала их натиска, затрещали косяки, и деревянное полотно рухнуло внутрь. Я знал, что они увидели, когда заглянули внутрь. Комната оказалась пуста. И лишь разгорался пожар, грозя поглотить незваных пришельцев.

…Я шёл по улице, невидимый для простых смертных, и улыбался. Моя ставка сработала. Я становился сильнее с каждой минутой. Придёт время, и я стану всемогущим, как сам Господь. И вот тогда – тогда этот мир содрогнётся.

3 Октября. Жертвенный алтарь

Жар преисподней, вереска пламя,

Сгинь, переполненный горечью агнец.

День одинокий твой чёрен, ты ранен.

Ты увядаешь, ты болен, ты слаб днесь…

Он не мог пошевелиться, околдованный, одурманенный. Лежал на спине, распятый на камне, перевитый ржавыми цепями. Вкруг него вились причудливые, злокозненные сигилы. Перед камнем плясали чёрные извивающиеся тени. Его бледное лицо в ореоле рыжего пуха исказилось от боли. Он не мог ни плакать, ни стонать, обряд вытягивал все жизненные силы. Уже поздно молить о помощи, поздно, дитя. Твоя жизнь больше не принадлежит тебе. Она обещана Тому, Кто Грядёт в Последний День.

Я наблюдал за тобой раньше. Твоя мать родила тебя в муках, на её сморщенном, искажённом гримасой челе легла смертная тень. Она выстрадала тебя, превозмогая всё невозможное, она положила свою жизнь ради тебя. И столько любви я не видел ни у кого во взгляде, лишь однажды, когда повитуха положила крохотное тельце на грудь роженицы, и мать впервые посмотрела тебе в глаза. Она нарекла тебя Гаудео, радостный, потому что ты улыбался. И умерла счастливой, крепко прижимая тебя к себе. А по груди её текли капли так никогда и не пригублённого тобой молока.

Твой отец-шулер, узнав, что его милая мертва, яростный и неистовый, погрузился в зелёное блаженство. В безумном опьянении он сел играть с тем, с кем играть не следовало. И, как это водится, проиграл в карты. А играл он на свою душу. Испугавшись, что жизнь его так и истает, он отдал взамен нечто не менее ценное. Своего первенца, тебя.

И вот теперь ты, милый Гаудео, глядишь на своих палачей таким осмысленным взором, как будто ты не младенец, а взрослый. Ты молишь их о пощаде, теперь, когда уже слишком поздно. Ты просишь помочь хотя бы кого-нибудь. Я слышу твоё последнее желание, Гаудео. Я ничего не смогу сделать, и Тот, Кто Пожинает Души, всё равно получит своё. То, что отдано ему по праву. Таков порядок, Гаудео. Ты просто родился под несчастливой звездой. Я помолюсь за тебя.

Обряд уже близок к завершению. Приспешницы Того, Кто Ничего не Прощает уже произносят последние слова.

И тут происходит нечто неожиданное. Гаудео устремляет ко мне свои ручки. Он видит меня. Он смотрит мне прямо в сердце. И я тоже тяну свой жребий.

Ты остаёшься лежать на камне, и перепуганная бабушка находит тебя. Она будет заботиться о тебе. Ты вырастешь большим и сильным, Гаудео, спасёшь много жизней и станешь святым. Теперь я могу это видеть.

Уже уходя в царство Того, Кто Однажды Пал с Небес, я слышу тихий смешок.

«Жизнь за жизнь, архангел, жизнь за жизнь».

4 Октября. Ловец снов

4 октября 17:30

Сегодня 4 октября. Весь день идёт снег. Сестрица плела ловец снов. Сначала сделала для него основу из отмоченных ветвей ивы. Затем намотала целый пук чёрных шерстяных нитей, сложила в два раза и начала создавать кружевное полотно. Подвесила целую гирлянду аквамариновых бусин, а в центре разместила вороний череп. Привязала маховые перья и завершила свою работу. Я долго рассматривал её ловец, не решаясь к нему прикоснуться. Он выглядит очень таинственно.

5 октября 14:00

Вчера вечером гуляли с сестрицей. Лепили снеговика из двух шаров. Я нарисовал углём глаза и рот. Сестрица забрала этот уголёк и вложила ему вместо сердца. Когда я проснулся, снежный человек смотрел мне в окно и улыбался. Выглядело жутко. Я вышел на улицу и сломал его.

6 октября 21:00

Проснулся рано, потому что сестрицы не было. Искал её по всему домику, но не нашёл. Проголодался. Выпил молока и сделал себе бутерброд с сыром. Сестрица ещё не вернулась. Тревожусь.

7 октября 09:00

Сестрицы нет. Доедал вчерашний сыр. Кончилось молоко. Теперь пью подогретую воду. Чай стоит на верхней полке, не могу дотянуться даже со стулом. Волнуюсь сильнее.

8 октября 14:00

Повесил ловец снов на окошко. Теперь его колышет ветер, когда заглядывает ко мне в дом. Сестрица так и не пришла. Утром чувствовал сильную панику. Сердце хотело сбежать из груди, я ему не позволил. Было трудно. Хочу есть.

9 октября 19:00

Сестрицы нет. Еда кончилась.

11 октября 00:00

Голодал. Пил много воды. Разболелся живот. Она не вернулась.

12 октября 15:00

Нашёл чёрствый хлеб. Через силу поел. Ловец снов исчез. Тоскую по сестрице.

13 октября 12:00

Ловец снов нашёлся, но лучше бы не находился. Он лежит под подушкой сестрицы, весь в чём-то красном и липком. Пахнет, как железный ножик. Я испачкался. Есть опять нечего.

14 октября 10:00

Нашёл записку от сестрицы. Всего два слова: «Беги отсюда».

15 октября 07:00

Всю ночь снились вороны. Они кружили надо мной, а потом летели вниз, собираясь выцарапать мне глаза. Я пытался спрятаться. А сестрица стояла рядом и молча смотрела.

16 октября. 04:00

Ночью проснулся от непонятных звуков. Как будто кто-то скребётся в дверь и стучит в окно. Когда включил свет, никого не обнаружил. Ловец снов лежит под моей подушкой. Я его туда не клал.

17 октября. 01:00

Они прилетели. Я заперся на чердаке. Дверь трещит. Мне кажется, кто-то смотрит мне в спину. Я оборачиваюсь и никого не вижу. Звуки громче. Они сейчас сломают окно! Мне некуда бежать! Они уже здесь! Помо…

5 Октября. Ведьмина колыбельная

Я наколдую тебе дивный сон.

Я заплету твои волосы в косы.

Слышишь? На небе проклятый дракон

С рёвом глотает звёздную россыпь.

Спи, пусть приснится тебе красота:

Синий маяк, одинокие воды.

Милый, душа твоя очень чиста –

Пусть же исчезнут все беды, невзгоды…

– Тётя, а что это за синий маяк, о котором ты поёшь? – спросил я.

Она усмехнулась и разгладила складку на моей простыне.

– Там, разрывая невод, проплывают небесные киты. Парящие горы образуют острова, между которыми протянуты верёвочные мосты. Ты идёшь по шатким доскам, и каждый миг боишься оступиться, полететь в воду с невероятной высоты. По камням островов текут ручьи, непрерывно извергаясь в океан, и жёлтые, оранжевые, красные карпы кои плывут против течения, чтобы стать драконами.

– И у них получается?

Она кивнула.

– У некоторых. Самые смелые и сильные из них обязательно становятся драконами. А у драконов уже совсем другая судьба.

– А сам синий маяк?

– Он возвышается на одном из островов, и его свет рассеивает межзвёздный мрак.

– Для кого этот маяк?

– Он указывает китам путь, чтобы они не распороли о скалы свою мягкую белую плоть.

– Это белые киты?

– Белые, синие, голубые, чёрные. Китов много.

– И все они умеют летать?

– Да, каждый из них.

– Киты дружат с драконами?

Она задумчиво смотрела сквозь меня. В её глазах появилась печаль.

– Когда-то давно жил на свете печальный, одинокий чёрный кои, в чьём сердце навечно поселилась зависть. Он, слабый и немощный, не мог преодолеть водопады, чтобы превратиться в прекрасного дракона, умеющего летать. Поэтому он не общался с другими карпами, потому что те были сильными, смелыми, они могли совершить подвиг всей своей жизни. Свои дни кои проводил в зависти к ним и к китам.

Но однажды к нему пришла ведьма. Её длинные чёрные волосы ниспадали по спине, как те самые водопады, которые карпам предстояло преодолеть. Её изумрудные глаза блестели от скрытой силы духа. А на лице застыла коварная ухмылка. Она встряхнула рукавами своего тёмно-зелёного бархатного платья, переложила метлу из руки в руку, и спросила карпа:

«Хочешь ли ты стать настоящим драконом?».

«Да! Это мечта всей моей жизни!», – ответил кои, не подозревая, что попался в ловушку.

«Ты получишь силу и мощь, о которых мечтаешь. Но взамен ты должен отдать мне то, что будет у тебя через десять лет».

Кои ничего не имел. Он жил в небольшой пещерке в пруду, питался головастиками и червями. Его жизнь была крайне унылой. Он хотел изменить её.

«Хорошо. Не думаю, что я получу что-то ценное. Что нужно сделать, чтобы стать драконом?».

Тогда ведьма произнесла страшное заклинание. Боль пронзила тело кои. А когда он пришёл в себя, ведьма с диким хохотом унеслась в небеса на своей метле.

Кои, как и было обещано, получил силу и мощь. Он поднялся по водопаду и стал чёрным драконом, неистовым и могущественным. Однажды, когда он летел по небу, увидел белую драконицу, которая показалась ему прекрасной, как сама красота. Они полюбили друг друга, и спустя десять лет у них родился сын. Дракон познал, что такое счастье. Но тревога не покидала его сердце. Он понял, что хотела отобрать у него ведьма.

И вскоре она явилась, чтобы потребовать свою плату. Драконы вступили с ней в бой, но ведьма убила белую драконицу, изранила чёрного дракона, и забрала их младенца. Ведьма превратила его в человеческого мальчика, и он так и никогда не узнал, кем были его родители.

– И где этот мальчик сейчас? – спросил я.

– Спи, малыш, крепко спи. А тётя ведьма полетит по своим колдовским делам.

6 Октября. Рябиновый отвар

В наших лесных краях ходит такая легенда: если тебя в полнолуние укусит волк, то ты начнёшь оборачиваться против воли. А противоядие только одно – рябиновый отвар. Вот только последнюю рябину у нас в деревне дед Черёмуха-то срубил. На дрова себе. Говорит:

«Люблю, когда от печки рябинкой-то пахнет, да жаром пышет. Лепота».

В эту осеннюю пору охотился я на Бурых Холмах. Искал куниц на шубы. Урожай не уродился, и баба моя вечно стенала, что мы помрём с голодухи. Вот я и пошёл за пушниной. А Лада-то моя на сносях, её кормить нужно, чтобы дитя здоровым народилось. Первенец мой. Назову Олегом. Мне обязательно наследник нужен, чтобы помогал зверьё бить. Я уж не молод – 30 лет, чай, исполнилось. Вскоре и на покой.

Долго ли, коротко ли, ввечеру время было, а брёл я среди сухостоя, да на болото забрёл. Лягушки, как водится, квакают, да комарьё жалит. В обход пошёл, да и увяз по колено в трясине. Ни туда, ни сюда. Не пускает.

Нагнулся, чтоб сапоги разуть, да босым выбраться, как слышу за спиной глухое ворчание. Голову повернул, а сзади – волчище чёрный. Глаза как изумруды, злые, голодные. Зубы с пики длиной, и когти – как грабли. Смотрит на меня, а сам порыкивает. Пригнулся, припал к земле: броситься хочет. Я как подорвался, как сиганул из болота без сапог, и помчался тропами не торенными, в сторону от зверя. Бегу, а сам прикидываю, удастся ли живым мне выбраться. Да так испугался, что лук и стрелы в дороге растерял. Неожиданно это, почитай, зим пять здесь волков не видали. Я и отвык. К хорошей жизни привыкаешь быстро.

Бегу, а сам на деревья поглядываю. Кругом ельник, не взметнуться на дерево, не зацепиться за ветви, чтоб быстро залезть. Как нарочно – не в ту часть леса забрёл.

А волк нагоняет. И слышу уже его тяжёлое дыхание. Не сбежать, не скрыться.

Прижался я к берёзе спиной, что случайно меж хвойных затесалась, и приготовился бой дать. Засучил рукава, стойку боевую принял. А волк ждать не стал, взвился в воздух, и бросился на меня.

Покатились мы по земле: то волк на мне, то я над зверем. Рычит, зубами клацает близ самого лица, когтями мне кафтан рвёт. А я ему в морду, в морду кулаками тычу. Не нравится ему, звереет с каждой минутой.

Я всё же извернуться смог, ему по носу двинул, да и дал дёру. А волк меня зубами за пятку ухватил, назад тянет. Кожу прокусил, кровь хлещет.

На небе как раз полная луна взошла. Понял я, что дело моё плохо. И схватил за шею волка, начал душить. Руки у меня сильные, сам я крепкий, кряжистый. Потягаемся ещё за жизнь.

А шерсть у волка скользкая, он возьми – и вывернись. Разинул пасть и за руку меня прихватил. Чуть полруки не оттяпал. Я палку взял, и челюсти ему разжимаю. А сам думаю, как бы за язык половчее ухватить. Кто кого – это мы ещё посмотрим.

…Окровавленный зверь убежал в ночь, подвывая. Чуть без языка не остался. А я весь в грязи, в пыли, вся одежда алая. Наша кровь смешалась. Его слюна в венах моих. Небо-то, вроде, безоблачное, но как туча на луну набежит, так пропал я, век мне оборотнем быть.

Бреду по лесу, на пятку ступать больно. А тут ещё вороны за мной увязались, так и каркают, так и кружатся. Ждут, когда я окочурюсь, чтобы падалью полакомиться. Не дождётесь, могильщики.

Эх, дед Черёмуха, дед Черёмуха. Погубил ты меня, погубил. Буду тебе под окнами являться, да воем выть, пока богам душу не отдашь.

Так и рыскал всю ночь по лесу, а как солнце взошло – так выросла шерсть у меня на спине, а потом и весь я превратился. Раны мои затянулись, но разум я пока не потерял. На берег реки пришёл, взглянул на своё отражение. Из водяного зеркала глядел на меня чёрный зверь. С прищуром глядел, не по-доброму. Чую, прольётся ещё кровь людская. Прольётся.

7 Октября. Город-призрак

Одинокий, как и всегда, я бродил по ночному городу, уныло гремя кандалами. Четыре сотни лет миновало с тех пор, как меня приковал цепями к стене, а потом заживо замуровал мой недруг. Но я всё ещё не завершил дело, которое держало меня в этом городе, а поэтому не мог уйти. Что ж, сегодня мне должно повезти. В последний раз перед тем, как я отправлюсь в чистилище. И пусть меня судит Бог, и перед ним я отвечу за свои деяния.

По городу шли двое: девушка и юноша. Я следовал за ними с того момента, как их привёз сюда старенький Форд. Видимо, подросткам захотелось острых ощущений, поэтому они забрались сюда, где возвышаются лишь унылые развалины, и только вороны и кошки бродят среди этого хаоса.

– Смотри, старая часовня. Давай, посмотрим, что здесь внутри, – сказала девушка.

– Держи фонарик, я тебя подсажу, – отозвался юноша.

Она забрались внутрь, и я понял, что здесь-то всё и произойдёт. Что ж, отличное место. Я просочился сквозь оконный проём, притворившись туманом, и тонким слоем растёкся вдоль пола, зависнув сантиметров на десять над поверхностью. Со стороны, наверное, казалось, что это белый водоём.

– Смотри-ка, здесь дымка. Под ногами ничего не видно, – сказал парень.

– А ты посвети фонариком.

– Дымка очень густая, свет не достаёт до пола.

– Ладно, сделаем селфи на фоне икон, и пойдём отсюда. Мне не по себе от этого места, – поёжилась девушка.

Они направились к алтарю. Всё шло, как я и запланировал.

Юноша шёл первым. «Ну давай же, давай», – мысленно направлял его я.

Сделав последний шаг, он провалился в пустоту, громко закричал и полетел вниз. Я знал, что находится там, внизу. Бесконечные катакомбы, построенные для того, чтобы пытать и убивать людей. Здесь умер и я.

Его тело напоролось на острые пики внизу, из ран просочилась горячая, пока ещё живая кровь. И вот, с последним ударом его поганого сердца, душа оставила эти бренные останки.

Когда я уже начал истаивать, услышал безутешный плач девушки, которая звала убитого по имени. И мне на мгновение стало не по себе. Хотя совершилась праведная месть, и теперь род моего врага прервался навсегда.

8 Октября. Инквизитор

Это была последняя ведьма. Я защёлкнул железный замок, и повозка тронулась. Они все сидели там, глядя на меня с нескрываемой ненавистью. Шесть оборванных девушек, которые ещё не смирились со своей судьбой. Что ж, они не думали о последствиях, когда продавали душу дьяволу за магические чары. Женщины все таковы, каждая первая из них готова отвернуться от Господа, чтобы получить власть над мужчинами. Но Святая Инквизиция бдит. Только благодаря нам в этом мире существует безопасность и справедливость.

Я подождал, пока тщательно охраняемая повозка не скроется из вида, после чего вернулся в храм. Преклонил колени перед образом Пресвятой Богородицы, умоляя направить мой путь. И долго молился, практически впав в состояние экстаза. Amen.

Поправив рясу, я вышел на улицу. Шёл сильный дождь. Это плохо, он намочит дрова. Дождавшись карету, я устроился на жёстком сидении, приоткрыл шторы и погрузился в свои мысли. Страшно болело в грудной клетке. Но я не должен думать об этом. Всё уже предрешено.

Та женщина, с огненными волосами и изумрудными глазами так смотрела на меня. Её взгляд о чём-то говорил. Большие глаза, ясные. Даже не верилось, что она и в самом деле любовница сатаны. Тогда, когда я связывал её, она не сопротивлялась, лишь обречённо подставила руки. Но ведьмы коварны, и я не верю в её невинность. После допроса мы решим её судьбу. Всё в руках Господа.

Вот и нужный мне дом. Карета остановилась около входа, и я спустился вниз. Привычным движением разгладил одеяние, а затем отпустил кучера. Прошёл в дверь, свернул за угол и попал в пыточную. Я – судия.

Ведьма стояла возле стены, босая, её платье, испачканное глиной, порванное в трёх местах, ниспадало практически до пола. Лишь в прореху я видел её стройную ногу. Подняв взгляд, я посмотрел ей прямо в глаза. Надо же, совсем юная.

– Имя? – спросил я.

– Эвелин. С хутора Херст, – спокойно ответила она.

– Чародействуешь?

Она промолчала, я повторил вопрос громче.

– Воды, – вдруг попросила она. – Прошу вас.

Я кивнул головой, и служка подал ей ковш. Я знал, что вода эта пахнет гнилью и ржавчиной, но ведьма пила жадно, и отдельные капли бежали по её подбородку, стекали на шею, и оттуда под ворот платья. Вода переливалась в мерцающем свете свечи, играла разноцветьем.

– Святой отец, я хочу исповедоваться, – сказала ведьма. – Наедине, если можно.

Я кивнул служке и палачу, и они вышли, притворив за собой тяжёлую дубовую дверь. Подслушивать они не будут, я в этом уверен. Они, в отличие от меня, от своей работы устали.

– Ты хочешь признаться, ведьма? – спросил я.

Она смотрела на меня так тоскливо, своими глазами лани, что даже у меня, который давно забыл о том, что такое сочувствие, невольно ёкнуло сердце.

– Да, святой отец. Я – ведьма. Вы сожжёте меня, верно? Но я прошу отпустить тех других девушек, которые прибыли вместе со мной. Они невиновны.

– Интересно, – сказал я. – Мы ещё не начали тебя пытать, а твой длинный язык уже развязался. Почему ты так заботишься об этих грешницах?

Она заговорила горячо и увлечённо.

– Я докажу вам, что я – ведьма. Подойдите ближе, и дайте мне руку.

Совершенно зачарованный взглядом этих глаз, я подошёл к ней и прикоснулся к её ладони. Ведьма продолжила говорить:

– У вас больное сердце. Вы чувствуете эти боли на протяжении многих месяцев, и вы знаете, что обречены. Об этом вам сказал знахарь. Хотя вы молоды, вам осталось недолго, вы ненамного переживёте меня. Но я могу сделать кое-что… Вот так. Теперь вы здоровы.

Я увидел, как вокруг её руки разлилось золотистое сияние, и, когда оно исчезло, ощутил, что перестало колоть в груди. Я посмотрел в глаза ведьмы, и заметил искорки лукавства.

– Что же, – сказала она. – Мы договорились? Вы отпустите этих несчастных девушек? Вы поверите ведьме?

И тут я впервые в жизни засомневался в том, что делаю. Она могла бы наслать на меня проклятье, как это умеют делать ведьмы, но вместо этого исцелила, хотя знала, что я всё равно обреку её на смерть. Я смотрел в эти огромные глаза, в которых видел невероятную глубину, и на душе отчего-то потеплело.

– Я осудил десятки ведьм, почему же ты думаешь, что я отпущу этих? Моё сердце огрубело, и я не знаю жалости.

– Вы уже колеблетесь, – мягко сказала она. – Я знаю, вы – добрый человек, и добрый христианин. Вы примете правильное решение.

Я медленно прошёлся из угла в угол. В голове полный сумбур. Что говорится об этом в Malleus Maleficarum? Но я чувствовал смятение, и впервые в жизни задумался о том, что я делаю.

Затем достал из-за пояса кинжал и перерезал путы девушки. Она изумлённо смотрела на меня.

– Я? Могу идти?

Я кивнул ей.

– А девушки?

– Идём за мной. Я ещё пожалею об этом решении.

Я осторожно выглянул в коридор, затем поманил за собой девушку, и мы прошли к следующей двери, забранной стальными прутьями, за которой томились другие ведьмы. То есть, просто девушки. Скрепя сердце отомкнул дверь ключом, и сказал:

– Вы свободны. Даю вам время до рассвета. Вы должны бежать в леса.

Девушки, не веря, что останутся живы, благодарили меня. Я провёл их тайным ходом, и отпустил.

Но ведьма задержалась. Она подошла ко мне, взяла за руки, и вдруг поцеловала меня прямо в уста. Я замер, не веря тому, что это происходит наяву. В голове носились обрывки мыслей. И я чувствовал невероятно мягкое тепло во всём теле. Её чувственные губы ещё немного задержались, а потом она отошла. Я невольно ощутил разочарование.

Она протянула мне руку, тряхнула своими огненными волосами. Её глаза сияли.

– Господин Инквизитор, пойдёмте со мной. Вам не подходит эта стезя. Я же вижу, как вы хотите идти вслед за мной. Не сомневайтесь.

Глядя на неё, я больше не колебался ни секунды. Я взял её хрупкую ладонь, и она повела меня прочь от этого страшного места. Я шёл, купаясь в её любви, и думал о том, что, несмотря на сентябрь, погода всё ещё тёплая.

9 Октября. Пролитая кровь

Этот день я вспоминаю как худший в моей жизни. Нам было девятнадцать лет, мне и Барни Барнсу. Мы оба претендовали на особую стипендию Элбриджского колледжа, но получить её мог лишь один. Как лучшие среди конкурсантов, мы шли ноздря в ноздрю, и у каждого в арсенале имелись свои приёмы, чтобы устранить конкурентов.

22 октября. Я помню ясно, как пробило двенадцать часов пополудни. Мы с Барни Барнсом временно заключили союз, и встретились, чтобы обсудить следующий этап жестоких состязаний.

– Ходят слухи, что в старой крипте есть магическая реликвия, которая исполняет одно желание. Но для этого нужно провести ритуал, – сказал Барни Барнс.

– Ты совсем сошёл с ума? Кто в твоём возрасте верит в эти старческие бредни?

– И вовсе не бредни. Мой двоюродный дед знаком с человеком, который получил исполнение заветной мечты, – разозлился Барни Барнс.

– Сказки для дураков, – ответил я. – Есть другие идеи, более здравые?

Барни Барнс задумался. Вдруг на его лице появилась неприятная усмешка, практически от уха до уха, раскрывшаяся, как рот у жабы. Разумеется, я немного преувеличиваю, но выглядело это зловеще.

– Струсил? Хорошо, тогда я пойду один. И разбогатею. Получу лучшие рекомендации от декана. А ты потом останешься валяться в канаве, среди других неудачников.

Никто не смеет обвинять меня в трусости, никто.

– Ладно. Я пойду с тобой. Но, если всё это окажется глупой придумкой, то ты получишь оплеуху.

Барни Барнс опять усмехнулся. Меня пробрало до дрожи.

– Что ж, по рукам. Кстати, забыл предупредить: ритуал совершается в полночь.

Но я не мог отступить, иначе все юноши узнали бы о том, как я праздновал труса.

Я проснулся, и посмотрел на часы. 11:30. Пора. Облачившись в привычные пиджак и брюки, я завязал ботинки и вышел во двор. Начался снег. Зря я не надел пальто. Но оказалось, что не я один повёл себя, как идиот. Барни Барнс тоже дрожал от холода в одной колледжской форме.

– Идём, – сказал он простуженным голосом. Похоже, долго ждал меня. Неужели для него это так важно?

И мы зашагали сквозь разыгравшуюся непогоду. Мокрый снег вскоре промочил нас до белья, но мы мужественно шли в сторону заброшенной крипты. В белизне ночи вырисовывались её тёмные очертания. Я увидел крест, рассечённый кругом, и мы вошли внутрь, с трудом отодвинув тяжёлую каменную дверь. Барни Барнс предусмотрительно взял с собой свечной огарок.

– Нам хватит этого огрызка для ритуала?

– Думаю, да, – уверенно ответил Барни Барнс. – Нам сюда.

– А ты откуда знаешь?

– Дед рассказывал.

Мы шли по длинному низкому коридору среди кромешной тьмы. Слева и справа от нас возвышались надгробия, на которых стояли, свесив крылья, коленопреклонённые ангелы. Я увидел, что зрачки их глаз пустые, уходящие внутрь, как тоннели. От теней, которые падали от свечи, казалось, что в очах ангелов клубится тьма.

– Кто здесь похоронен? – спросил я, и мой голос отразился от сводов крипты мёртвым эхом.

– Великомученики, – ответил Барни Барнс. – Они пострадали за свою веру. Но вот мы и на месте.

Я увидел большой алтарь, вокруг которого расположились полустёртые образы. Такие же округлённые кресты, вырезанные на алтаре, переливались зелёноватым светом.

– Фосфор, – пояснил Барни Барнс. – Это для красоты. Становись сюда, перед алтарём, а теперь бери у меня свечу. Ой, я кажется выронил спички!

Из его кармана что-то выпало и откатилось в угол. Он торопливо сунул мне огарок, а сам отошёл ко мне за спину.

И тут я ощутил резкий и сильный удар между лопаток. Что-то острое вошло между рёбрами. Меня пронзила вспышка боли. Я упал прямо на алтарь, а кровь пролилась и заполнила фосфоресцирующие кресты. Из-за боли мне показалось, что я слышу зловещий хор, поющий литанию. Я ощущал слабость. С каждой каплей крови из меня вытекала жизнь. Я понимал, что умираю.

– Кто потревожил мой покой? – услышал я громкий, грубый и очень низкий голос.

– Я, владыка, – ответил Барни Барнс.

– Чего ты хочешь, недостойный? – спросил тот же голос.

– Я хочу, хочу купаться в золоте! – у Барни Барнса даже перехватило голос.

– Не ты, – ответил голос. – Он.

– Я хочу жить, – прохрипел я. – Это всё, что мне нужно.

– Ты будешь жить, – ответил голос. – А ты – нет.

Громко заверещал Барни Барнс, а затем резко заткнулся, забулькал, как будто подавившись. И замолк навеки. Я запомнил его именно таким: он лежит с вырванным горлом, его глаза выпучены, под ним расплывается лужа крови, а на лице застыла та самая зловещая ухмылка.

– Ритуал состоит в том, чтобы пролить кровь, а взамен я дарую желание. Но получает лишь тот, кто жертвует. А тот, кто решит, что может нарушить мои правила – умрёт, – услышал я тот же голос. – Ты можешь задать вопрос, но лишь один.

– Кто похоронен в этой крипте? – сорвавшимся голосом спросил я.

– А ты как думаешь? – ответил голос, и я услышал рокочущий смех. – Ангелы, павшие с небес, которых настигли мечи небесного воинства.

– А ты кто такой? – спросил я в отчаянии.

– Ты знаешь ответ.

И свеча погасла. Я не помню, как выбрался из этого кромешного мрака, но я помню, как разбивались о стены мои крики, как я сдирал ногти в кровь, пытаясь найти дорогу прочь из этого кощунственного места, и как падал на колени, горячо молясь. И с тех пор я не постарел ни на день, но мои волосы стали седыми, как перья у луня, и я проводил все свои дни в отшельничестве в келье самого удалённого от Элбриджа монастыря.

10 Октября. Мёртвые боги

«Бог умер». Точка. Наконец я дописал свой трактат. Уж теперь-то люди поймут, как они ошибались. Практически две тысячи лет заблуждений. Округлим до красивого числа.

Я вышел на воздух, чтобы проветриться после многочасовой работы над рукописью. Надо будет отправить издателю. И пусть только попробует не опубликовать мой шедевр. Сверхчеловек грядёт.

Возле моего дома стоял высокий и какой-то весь длинный, нескладный человек. Его угловатое лицо практически полностью скрывала шляпа. Облачённый в чёрный плащ до земли, окутывающий его фигуру подобно траурной драпировке, он казался размытым. Я никак не мог уловить его очертания, взгляд просто соскальзывал с него, как вода с гуся.

Человек подошёл ко мне вплотную. Теперь я видел, что глаза его – узкие щёлки – как будто бы не имеют белков. И без блеска.

– Добрый вечер, господин, – сказал я, невольно испытывая дрожь во всём теле. – Что вам угодно?

– Оставим эти формальности, Фридрих, – каркающим голосом отозвался незнакомец. – Ты же столько писал обо мне. И вот, я здесь, перед тобой.

– Не понимаю, о чём вы говорите. Мы, кажется, раньше не встречались?

Я бы точно запомнил его. Или всё же нет? Никак не могу уловить черты его лица. Лицо как будто бы тоже беспрестанно меняется, оно то плоское, то вытянутое, то продолговатое. Нет, не схватить даже абрис. Ни границ, ни линий. Сплошная дурная бесконечность.

Незнакомец засмеялся. Он имел неприятный, резкий смех, странно подходящий к его внешности. Как будто пилой по стеклу провели.

– Ты не пригласишь войти старого друга? Где же твоё пресловутое гостеприимство, Фридрих? Скажи, ты не рад мне?

– Извините, милостивый государь, но мне становится неприятным наше общение. Видите ли, я понятия не имею, откуда вы знаете моё имя, и почему так стремитесь докучать своим обществом. Как вы узнали, где я живу? Кто вас подослал? У меня нет денег, уходите. Ни с кредиторами, ни со старьевщиками я дела не имею. С меня нечего взять. Уходите.

Я отвернулся от него и пошёл в дом. Но тяжёлая рука, как камень, легла на моё плечо. Я оступился под её весом, и чуть не свалился под ноги незнакомцу.

– Постой, Фридрих, ты не хочешь ли услышать мою историю? Быть может, у тебя есть вопросы ко мне?

– У меня к вам лишь один вопрос: зачем вы удерживаете меня?

– Чтобы ты посмотрел мне в глаза и понял, что твой трактат абсурден.

Я невольно разъярился.

– Что вы такое говорите! Вы даже не читали его. Откуда вы знаете, что я написал трактат?

Он опять засмеялся, и на душе моей заскребли кошки.

– Полноте, у нас все читали твой трактат. От альфы и до омеги.

– Кто вы такой? – спросил я. Меня начал брать испуг.

– Я – тот, кто по твоему выражению, умер.

– Изволите насмехаться надо мной? – я резко повернулся к шутнику, и увидел то, что потрясло меня до глубины души. Я как будто смотрелся в зеркало, я отчётливо видел своего двойника, который повторял за мной каждое движение. Даже мимика была та же. На лице моего дублёра отразились испуг, недовольство и растерянность. Неужели у меня такой нелепый вид?

– Только, видишь ли, вот в чём проблема, – сказал доппельгангер. – Умер-то не я, а ты.

– Я – жив. Вы говорите, будто умалишённый, – заспорил я со своим Альтер Эго.

– Конечно же, ты – умер. Иначе как бы ты со мной разговаривал?

Я обратил внимание на мои руки. Они стали полупрозрачными. И ноги тоже. И всё тело начинало постепенно таять в воздухе.

– Невозможно… – прошептал я. – Не может этого быть. Так вы – Он?

– Это не Бог умер, – услышал я в ответ. – Это скончался философ.