Выцветающий космос [на фотографии]

Глава 1

ВЫЦВЕТАЮЩИЙ КОСМОС [НА ФОТОГРАФИИ]

В этих созвездиях как будто виднеются твои глаза. Они мерцают и исчезают в пространстве, которое окружает его сейчас. В космическом пространстве. Масштабном, непреодолимом, неугасающем. Он помнит, как ты говорила про то, что одно из скоплений звёзд похоже на старого кота, чешущего себя за ухом. Он помнит, как ты смеялась и почти по-детски показывала пальцем в небо, как бы не только стараясь дать понять, о чём ты говоришь, но и ещё и в попытке дотянуться до бесконечного моря, бурлящего над вашими головами, как если бы ты хотела прикоснуться к нему, познать его так, как он никогда и не смел познать тебя. Он был заворожён твоими глазами: ему казалось, что в них живёт другой космос. Твои рыжие, не очень длинные волосы падали тебе на лоб, пресекая твой взгляд, мешая соединиться с осознанием созвездия старого кота воедино. Что-то всегда мешало. После этой ночи он ещё долго будет пытаться сказать тебе о том, как ты выглядела тогда, но так и не сможет найти нужных слов. Ему будет казаться, что в твоих глазах отражается бесконечность, отнюдь не принадлежащая ни тебе, ни ему, являющаяся сутью инородности, неотъемлемости вас двоих друг от друга. На том холме, где вы сидели, не обращая внимания на комаров, облепивших ваши голые ноги, вы чувствовали себя практически там — там, где не существует ни никогда, ни когда-либо, где не может быть “ничего плохого” и “нужно двигаться дальше”, где существует безбрежность, такая печальная и светлая, что её невозможно описать словами, где-то там, где космические просторы наконец находят свой предел в безэмоциональности и расцветают новыми красками, недоступными ни человеческому, ни какому-либо ещё из сознаний. Эти краски, перетекая из одного млечного пути в другой, похожи на цветы, раскрывающие свои бутоны; они переливаются, как чешуя рыбы, сверкающая на солнце.

Вас радовала общность ваших ощущений, понимание того, что вы видели, по сути, одно и то же, хотя и не осознавали этого в полной мере.

Открытое пространство

Далёкие голоса звёзд

Левиафаны диких планет

Останки былого и начинания следующего

Гнетущий ужас, доносящий свои учения из пастей чёрных дыр

Возможность оторваться от земли, увидеть небо по-настоящему, таким, каким оно предстаёт только вам, почувствовать его между ваших сцепленных пальцев, ваших сплетённых в бесконечном плавании тел, объединить самих себя хоть в чём-то, что вы можете ощутить вместе, а не порознь, обрести одну гравитацию, кружиться вокруг самих себя, держась за руки, смотря друг другу в глаза, понимая, что знаете что-то, недоступное никому больше, кроме вас

Гармония, познание, единение, установка связи, старт через три, два один, песня Гипноса, звучащая в головах миллионов каждую ночь, открытый третий глаз, весь в слезах и гное, старающийся разглядеть что-то в приближающемся к нему затмении, космическая беспечность, означающая ровно то же, что и — безнадёжность, бессмысленность, непонимание, пустота

Тогда он не смог найти в себе силы дотронуться до твоей руки, опустить её, притянуть тебя к себе, чтобы коснуться твоих губ своими, чтобы сильнее почувствовать аромат клубники, мягким полотном обволакивающий его сознание, чтобы погладить твои немного ломкие волосы, чтобы провести пальцем по твоим горячим щекам и по родинке на шее, чтобы наконец взять тебя, чтобы упасть на траву и кататься, целовать, любить под безразличным, день ото дня умирающим небом. Он хотел, но никак не мог решиться. И тогда ты, словно почувствовав что-то, сама очень медленно опустила руку и перевела взгляд на него, будто бы видя в первый раз. Ему бы стоило пытаться ещё что-то сказать, он сам это понимал, но он лишь слегка улыбнулся тебе и отвернулся к небу, которое встретило его взгляд холодной досадой. Всё произошло почти не заметно, но, как бы то ни было, произошло. Вы продолжали говорить о чём-то, сами не понимая, о чём, а когда он спросил у тебя, на что похоже во-о-он то созвездие, ты ответила, что не знаешь и добавила, что даже твой любимый кот куда-то ушёл. Ты всё ещё улыбалась, и он действительно думал, что твоя улыбка была искренней, радостной, пусть в ней чего-то и недоставало. Он никак не мог понять, чего. Твоё лицо чуть-чуть изменилось, когда ты заметила, как пристально он на тебя смотрит, ты склонила голову набок в немом вопросе. И тогда его сердце что-то кольнуло, что-то, похожее на колючку кактуса, и он придвинулся к тебе поближе, сам не понимая, зачем это делает, потом, неловко приобняв за плечо, поцеловал в губы, от волнения буквально толкнувшись в тебя всем телом. Ты тоже приобняла его и закрыла глаза, но потом мягко, но настойчиво отстранила от себя. Он отодвинулся. Его лицо горело. В вас двоих поселилась стойкая неправильность того, что произошло, неясно откуда взявшаяся, но, так или иначе, даровавшая вам утраченное ранее чувство гравитации, напомнившее, что ваш полёт похож скорее не на рёв турбин космического корабля, а на хлипкие крылья воздушного змея, которому не даёт никуда улететь мальчик, играющий с ним, крепко держащий его на привязи, словно собаку на поводке. Он пробормотал что-то про то, что не стоило бы ему это делать, обнял тебя, чуть более поспешно, чем обычно, встал на ноги и, бросив что-то на прощание, ушёл, оставив тебя одну. Ты продолжила смотреть на ночное лицо неба, покрытое серебрящимися веснушками, стараясь не обращать внимания на слёзы, бегущие по твоим щекам.

—

Знаешь, это место долгое время было нашим до той ночи, которая всё и испортила. Что-то поломала. А казалось, что жизнь только начиналась. Я думаю, нам бы и так не повезло, даже если бы всё по-другому сложилось. Не считаешь?

Твой силуэт потихоньку исчезает из моей памяти, но так медленно, что, кажется, пройдут ещё столетия, прежде, чем мне удастся забыть твоё лицо полностью. Вот бы залезть к себе в голову и сорвать со стен черепной коробки все фотографии с тобой — жилось бы куда проще.

Когда поезд отходил, я обернулся и на мгновение увидел тебя, и когда наши взгляды встретились, мне показалось, что это почти так же неправильно, как и тот наш поцелуй, ни к чему не приведший, кроме чересчур резкой посадки на Землю, слишком поспешной смерти нашего космоса. Ты стояла, сцепив руки на груди и слабо, непонятно чему, улыбалась, и твоя шея будто бы улыбалась тоже. А когда наши глаза узнали друг друга, твоя улыбка поблекла, хоть я и знал тогда, как знаю сейчас, что в тот день на перрон ты пришла только для того, чтобы увидеть меня.

Тогда почему ты перестала улыбаться? Поезд оживал, набирал скорость, и я понимал, что это — наша последняя встреча, так что твой образ сохранился в моей голове до сих пор.

Теперь, когда я вернулся в наш городок, я прихожу к этому холму достаточно часто, чтобы… ну… пообщаться с тобой. Пусть ты об этом и не знаешь, наверное. Или знаешь? Да и какая разница теперь, когда уже понятно, чем всё закончилось? Вот и я думаю.

Наш холм. Наши места. Наш взлётно-посадочный пункт. Столько времени он был здесь. Столько времени мы были здесь. Наше небо. Наши звёзды. Сейчас — серые бриллианты, блестящие в ночи, но не вызывающие во мне никаких эмоций. Без тебя — больше нет. Они даже напоминают мне твои глаза — такие же холодные, такие же прозрачные, какими я их себе так долго и представлял.

Чувствую себя зависимым, понимаешь? Не могу принять то, что мы с тобой расстались вот так. Как чужие. Полностью незнакомые друг другу. Непонимающие самих себя. Не скреплённые космосом.

Спросила бы ты, если бы мы снова встретились, зачем я снова приехал в наш родной городок? А если бы и спросила, то думаешь, что я бы смог тебе ответить? Ну, по правде говоря, какой-никакой ответ у меня действительно есть, но я сомневаюсь, что он бы удовлетворил тебя.

Наш городок — тихое место, сама знаешь. Маленький, больше смахивающий на деревеньку, такой же незаметный, как и любой его житель. А жителей-то и совсем в нём немного — каждый знает другого, каждый приходится другому соседом. Здесь слухи разлетаются быстро, а жизнь течёт медленно.

Можно сказать, что наш городок — как антипод громадной Москве, в которой я живу сейчас — в своей собственной квартире, с женой и дочкой. Дочке, кстати, уже семь, в этом сентябре в первый класс пойдёт, всего через три недели. Она на тебя чем-то похожа. Не скажу, правда, чем именно — улыбкой ли, выражением ли глаз, таких больших, как будто она тоже что-то знает про другой космос. Наш космос.

Не знаю. Не уверен.

Внезапно одолевающие воспоминания? Желание сменить обстановку?

Нет и нет. Когда наступает ночь, я подхожу к нашему холму, ложусь у его подножия и принимаюсь смотреть на небо, такое же чистое, — без единого облачка, — как и раньше. Кажется, совсем неизменившееся. Но это только с первого взгляда. Звёзды меняются — мерцают и исчезают. Тьма теряется в самой себе — бурлит и сквозит бессмысленностью. Твой силуэт остаётся на месте, но тоже трансформируется: я закрываю глаза и вижу, как ты плаваешь во внеземных красках, как купаешься в них, абсолютно голая, изящная, улыбающаяся, и твои рыжие волосы горят огнём страсти, памяти; ты изгибаешься и извиваешься, будто бы в попытке что-то сказать этим танцем, что-то донести до меня.

И каждый раз, когда мне кажется, что я вот-вот пойму, о чём ты, я открываю глаза, встаю на ноги, отряхиваясь и ухожу. До следующей ночи. Я не могу понять, ибо если пойму — тогда ты исчезнешь, испаришься навсегда. Держать тебя так подле себя, как заложницу или рабыню — эгоистично? жестоко? Может быть. Но что мне ещё остаётся? Хотя, точнее будет спросить — что у меня останется?

Если я сорву и изомну фотографии с тобой? выкину их? сожгу? Что у меня останется?

—

Твоё тело нашли спустя шесть часов после убийства. Ты умерла там же, где и жила всё время — на нашем холме. Всегда это было наше место и ничьё больше, но, видимо, мы только так думали — всё-таки о нём знал и кто-то ещё. Примятая твоей спиной трава попробовала на вкус кровь, тёкшую из твоего разрезанного горла. Часть волос, впитавшая красное, потемнела и сделалась мокрой, прилипла к земле. Твои глаза были чуть прикрыты и с серым безразличием смотрели на потускневшее небо. Судя по всему, настоящий космос выглядит именно так, каким его тогда видела ты.

Мой поезд уже подходил к Москве, когда я узнал, что случилось. О происшествии мне сообщил мой друг, позвонивший в тот же день, когда нашли тело. На протяжении двух месяцев с тех пор я не мог нормально спать — перед глазами стоял образ тебя — лежащей на траве, раскинувшей руки в разные стороны; этот образ опустошал меня, выворачивал наизнанку, давил и сминал, добавлял к уже висевшим фотографиям всё новые.

Потом на какое-то время у меня получилось уйти из связанного с тобой закоулка памяти, получилось запереть его на тридцать замков и выбросить ключи в гору прочего забытого мной мусора. Но потом, уже когда я женился и у меня родилась дочь, ты снова нашла меня. В шесть утра я стоял на балконе, докуривая сигарету. Мне не спалось. Позади меня послышался какой-то звук, я развернулся и увидел тебя, стоявшую за застеклённой дверью балкона, смотревшую на меня. Это длилось всего мгновенье, и потом я понял, что силуэт за стеклом намного ниже тебя и волосы у него не такие рыжие.

Прогнав видение, я открыл дверь балкона и спросил у дочки, почему она не спит. Она сказала, что хочет в туалет, и я её отвёл, затем она попила воды, и мы легли спать. Точнее, я лёг вместе с ней, потом подождал, пока она заснёт, и снова выбрался из постели. Сама не зная об этом, моя дочурка вернула мне ключи, которые я совершенно не хотел находить. И теперь я не знал, что мне чувствовать — радость или грусть, или, может быть, злость?

Единственное, что сидело во мне, что, — тогда я понял это со всей точностью, — ныло во мне все эти годы — опустошение, смешанное с тихим, усталым от самого себя ужасом.

Дальше — поспешное объяснение с женой и предупреждение работодателей о плохом состоянии здоровья и о небольшом отпуске, поезд, тревога, грызущая меня изнутри, поля, деревья, проносящиеся мимо, осознание, осознание, осознание, осознание

в этом-то и вся загвоздка, понимаешь? Конечно понимаешь. Почему ты перестала улыбаться, почему ты была там, стояла на перроне, если такого просто не могло быть, если к тому моменту ты уже была мертва, и почему твоя шея будто бы ухмылялась мне, сама по себе, и почему тебя убили, кто это сделал, кто из всего нашего городка, где все друг друга знают, где каждый ещё, по крайней мере, месяц после твоей смерти при прогулке оглядывался за спину на своего соседа или знакомого по работе, чтобы посмотреть, не хочет ли он зарезать его, кто же убил тебя, кто был способен на это, как ты думаешь, как считаешь, как дела, как живёшь, как время коротаешь, а улыбка течёт, стекает, вытекает из тебя, ответ — ответа нет, не было и быть не может, и космос слишком далёк, слишком безразличен, непонимающ, и если все формы утрачены, и если все жизни прожиты, если все ошибки исправлены, а лживые слова — проглочены, что останется после, когда ты уйдёшь с перрона, когда твоя шея и щёки высохнут — от слёз, от крови, от лоскутов космоса, что останется после, если все раны зажили, если все фотографии сорваны, если все звёзды мертвы?

Снова у подножия холма?

—

Теперь я не вижу тебя. Даже когда закрываю глаза — ни мёртвого тела, ни тускнеющей улыбки на перроне, ни плавающего танца, обмотанного космосом. Но и понять, о чём ты мне говорила, я так и не смог. Нечестно. Может, тебе надоело объяснять? Или я что-то упускаю?

Вчера я гулял по городку, теперь превратившемуся в сплошной блеклый рисунок, несмешную пародию на самого себя. От нашего любимого магазинчика остался только серый, размякший фундамент, вся встречавшаяся мне по пути трава, несмотря на постоянные дожди, казалась ломкой и сухой; она слишком сильно напоминала твои волосы, даром что не горела. И я пытался снова представить себе, какими твои волосы были, но кроме этих слов, — “огненно-рыжие”, “недлинные, “немного не дочёсанные”, — в голове не возникало ничего. Никаких образов или фотографий, только размякшие комья земли, которые я отдирал от плоти холма и пихал себе в рот, пытаясь снова почувствовать вкус былой радости.

Я смотрел на небо и не видел ни звёзд, ни причины здесь дольше оставаться.

—

Сейчас я сижу в поезде и дописываю это, если хочешь знать. Чья-то слишком тяжёлая голова лежит на моём правом плече, которое уже болит от напряжения и усталости, но мне до этого нет никакого дела. Лето тихо умирает за окном. Ещё две недели, и будет сентябрь. Я слышу его пока что тихое дыхание, раскатами грома облачающее ничейный космос в краски затхлости. Моей дочурке не терпится в первый класс пойти. Чуть ли не светится от счастья. С ней мне будет куда проще терпеть эту ноющую боль, растекающуюся по плечу.

Хотя… судя по всему, по нему действительно сейчас что-то течёт. Что-то холодное и липкое. Ещё немного — и мне за воротник спрячется.

Я продолжаю писать. Бессмысленные слова закипают в пальцах, перетекают в карандаш, из его грифеля — на листок бумаги. Тяжесть на моём плече двигается и сопит, прижимается ближе ко мне, скоро я буду дома, скоро снова увижу тебя, если увижу, кто убил наш космос — ты или я, как думаешь, кто убил тебя — может, наш космос, может, и не было никого, скоро я увижу свою дочурку.

Она будет улыбаться своему отцу, не слишком, наверное, радостно, но доверительно, и где-то на уровне подсознания отец понимает, что она всегда больше была привязана к нему, нежели к матери.

Отец всегда читал с ней книжки про Гарри Поттера, всегда разыгрывал сцены с её куклами Барби, даже подарил на день рождения котёнка, которого она так хотела. Она всегда рассказывала отцу свои детские секреты — кто из мальчиков ей нравится, что она будет делать, когда пойдёт в школу, какая Лизка ябеда и плакса, и будет рассказывать и дальше — ещё более сокровенное, ещё более личное, отец это знает.

Отец любит свою дочь и будет её любить всегда, что бы ни случилось.

Вокруг — серость, на плече — тяжесть,

но всё так ярко;

потом — звонок,

плач жены,

слышащийся сквозь белошумные помехи,

и ногти, вцепившиеся в плечо,

до крови, до боли,

и внезапно — понимание;

мы никогда не умрём,

а вы всегда будете так похожи

друг на друга

своим космосом,

улыбкой на шее

глазами,

кровью,

любовью

Вокруг слишком, слишком ярко, так ярко, что серость разъедает меня, окутывает и вонзается в меня своими ногтями, с плеча — на грудь и дальше — на шею, а стук колёс, будто сердцебиение огромного животного, отдаётся в моих скулах и животе, и пастбища, поля, жадные до влаги неба, и леса за окном, иные миры, и другие измерения, сферические кровяные сгустки, и созвездия,

мёртвые звёзды — о-ох, они как твои глаза,

я пропускаю не мог бы ты повторить я не понимаю что ты мне пытаешься сказать улыбка-на-шее-найдена-в-подворотне-прямо-рядом-с-нашим-домом-я упускаю немного самую малость пропускаю что ты говоришь не понимаю я не знаю не могу найти где ручка что мне нужно подписать а вокруг всё так серо серым серо врач сказал что проблемы со сном стоит начать принимать таблетки но я не понимаю

я пропускаю

я умираю

—

Я исчезаю.

ЩЁЛК — НОВЫЕ ФОТОГРАФИИ ТВОЕГО ТЕЛА

ЩЁЛК — МНЕ НИКТО НЕ ПОВЕРИТ, ЕСЛИ Я СКАЖУ ПРАВДУ

ЩЁЛК — СМОТРИ НА НЕБО И ПРЕДСТАВЛЯЙ СЕБЯ ТАНЦУЮЩЕЙ СРЕДИ ЗВЁЗД

ЩЁЛК — КАЖДОЕ СОЗВЕЗДИЕ — РОЖДЁННЫЙ ВО ВСПЫШКЕ ПОДАРОК ТЕБЕ

ЩЁЛК — ТЕБЕ НУЖНЫ ТВОИ СЛЁЗЫ

ЩЁЛК — А ЕМУ НУЖНЫ ТВОИ ФОТОГРАФИИ

ЩЁЛК — Я ВСЕГДА ЛЮБИЛ ФОТОГРАФИРОВАТЬ, С ДЕТСТВА ЭТО БЫЛО МОИМ ХОББИ

ЩЁЛК — Я ПРИНЁС ВСЁ, ЧТО ЕМУ БЫЛО НУЖНО

—

это был он — третий

—

Потом поезд остановился, и я вышел. По-прежнему шёл несильный дождь. С собой в поездку я не брал много вещей — только коричневый походный рюкзак, в котором лежали нижнее бельё, две ручки, фотоаппарат, спрятанный в чехол, и зарядка для телефона. Однако висел он на моём плече неподъёмным грузом, словно был наполнен пятитонными гирями. Внутри всё ещё как будто бы что-то шевелилось, копошилось и иногда, расстёгивая молнию изнутри, выползало наружу, чтобы потрогать меня. Его прикосновения были склизкими и неловкими, как у новорождённого.

Я вдохнул полной грудью затхлый московский воздух. Как оказалось, мне очень его не хватало. Мимо меня проходили люди, толкаясь и бранясь, но я не мог сконцентрировать на них внимание. Наверное, в тот момент я чувствовал счастье — в первый и последний раз в своей жизни.

Я перебросил рюкзак на другое плечо, не застёгивая, пошёл вперёд, продираясь через нескончаемые толпы людей, идущих на работу, в школу, в гости, на поминки, в кинотеатры, в магазины, в больницы, по делам, на прогулку, как бы успеть, как бы не опоздать, и если бы я поторопился, то смог бы увидеть улыбку, лежащую в подворотне, расцветающую новыми красками и соединяющуюся таким образом с космосом, но вскоре я потерял свой рюкзак, а потом, когда где-то вдалеке увидел тебя, махавшую мне, улыбавшуюся, словно ожидавшую меня здесь всю свою жизнь, я вдруг понял, что потерял и себя тоже.

—

Меня больше нет. Ведь я могу видеть тебя и без фотографий.

—

Я исчез, и никто до сих пор не нашёл меня, хотя я у всех на виду — валяюсь в лужах, затоптанный ботинками, выцветший, обрекший самого себя на вечное существование, отдавший все краски, какие у меня были, теперь уже чужому, неприветливому космосу.