Выборы-выборы

Глава 1

— Проходите вот сюда, пожалуйста, — фальшиво улыбаясь, председатель УИК приняла паспорт из рук очередной бабки, которая, подслеповато щурясь, искала себя в списках избирателей.

Наконец, бабка поставила корявую подпись и, взяв бюллетень, заковыляла к урне для голосования. Наблюдатель Роман Юдин машинально проводил ее взглядом и откинулся на жесткую спинку стула. Ужасно хотелось закрыть глаза, но он боялся, что как только это сделает — заснет на месте. Роман почти не спал ночью: в три часа выехал в эту долбаную станицу, чтобы успеть до начала голосования.

Выборы обещали стать острыми для этого захолустья, не такого, впрочем, и маленького: сельское поселение кроме станицы включало еще с десяток хуторов, общим населением в пятнадцать тысяч человек. В отличие от прежних выборов, по сути, являвшихся очередным подтверждением полномочий главы станицы, сейчас наметилась реальная конкуренция. Роман выступал наблюдателем от кандидата оппозиции, который твердо вознамерился начать старт своей политической и управленческой карьеры из этого места.

Первые пару часов Романа кололо то самое «шило в заднице»: он тщательно сверял списки избирателей с паспортными данными, коршуном бросался на любое слово, в котором ему чудилась незаконная агитация, по поводу и без повода цеплялся к председателю избиркома — тучной директрисе школы, где разместился избирательный участок. Тетка смотрела на неугомонного наблюдателя с унылым раздражением, время от времени вяло одергивая. Один раз Роману все же удалось вывести ее из себя — когда один колхозник прихватил два бюллетеня, чтобы «проголосовать и за бабку тоже». Юдину показалось, что директриса неохотно и неубедительно объясняла деду, что так нельзя. Разозлившаяся тетка в сердцах высказала Роману все, что о нем думает, тот тоже не остался в долгу. Лишь вмешательство полицейского погасило разгоревшуюся ссору, после чего Роман счел за лучшее покинуть здание с выездной урной для голосования. Его предупреждали, что на таких выездах вероятность мошенничества особенно велика, поэтому Рома около часа добросовестно колесил по грязным улочкам, вместе с группой обходя неказистые домишки избирателей, слишком больных или дряхлых, чтобы прийти самим. Вернувшись, он обнаружил, что участок превратился в сонное царство: избиратели заходили отсилы раз в полчаса. Зато в комиссии появились новые лица — рыжеватый остролицый мужичок в замызганной джинсовке, и мрачного вида девица с крашеными черными волосами, как выяснилось — новый секретарь УИК и наблюдатель одного из «технических» кандидатов. Удостоверившись, что никаких нарушений за его отсутствие не произошло, Роман уселся на скамейке и откровенно заскучал. Даже с председательницей ругаться больше не тянуло, через час он уже пил с нею чай в уютном кабинете, заедая бутербродами и незатейливыми подробностями станичной жизни.

В самый разгар посиделок дверь распахнулась и в помещение вошел высокий мордатый мужик, лет шестидесяти, в кожаной куртке на меху и казачьей папахе. Внешне он мало отличался от обычных станичников, но, глядя как изменились лица членов избиркома, Роман понял, что их посетил кто-то важный.

— Ну что, Марь Сергеевна, — обратился вошедший к председательнице, — все нормально?

— А как же, Семен Николаевич, — подобострастно произнесла директриса, — на глазок уже больше половины проголосовало!

-Угу, угу, — покивал мужик. — На выезде везде побывали?

— Почти, — с улыбкой ответила председательница, — только Гнилой Лиман остался. Как раз собирались выехать.

— Ну, так давай подвезу, — мужик осклабился золотыми зубами, и Роман вдруг понял, что это и есть Семен Лягвин, тот самый глава, которого они пытались сместить. К наблюдателю разом вернулся весь утренний гонор.

— Мне тоже туда! — быстро сказал он.

Лягвин повернулся, и Юдин невольно попятился под взглядом налитых кровью желтых глаз.

— Это кто? — спросил он.

— Наблюдатель, — с прежней неприязнью буркнула она, — от Сапронова.

— А-а-а... — протянул чиновник, брезгливо осмотривая Рому. — Извини паря. Мест нет.

— Это нарушение! — взвился наблюдатель. — Я жалобу напишу!

— Пиши, — Лягвин пожал плечами и вышел из комнаты, оттолкнув плечом пытавшегося встать у него на пути Романа.

Следом потянулась и выездная группа, — те самые рыжеватый мужик и девушка, волочащая урну. Словно оплеванный, Юдин выбежал из школы, на ходу набирая нужный номер.

— Алексей Маратович, тут такое!

Он гневно объяснил, в чем дело, и с удивлением услыхал в ответ довольный смешок:

— Все нормально, Ром, так и надо. Внутрь можешь уже не заходить, сейчас мы с Пашей к тебе подкатим и вместе поедем.

— Домой? — обрадовался Рома.

— Домой, домой, — снисходительно хмыкнули в трубке, — но через Гнилой Лиман.

Спустя двадцать минут Роман уже покачивался на заднем сиденье темно-синей «бэхи», выезжавшей из станицы. За рулем сидел Паша — смугловатый парень лет двадцати пяти, недавно вступивший в партию. Рядом с ним вальяжно раскинулся их кандидат — моложавый, одетый с иголочки, лет на десять старше водителя. Не оборачиваясь, Алексей Сапронов разъяснял Роману общую диспозицию.

— Этот хутор, — неторопливо говорил он, — самое большое жульничество в этой дыре. Я поднимал данные по прошлым выборам — там все голосования дают сто процентов голосов Лягвину. Вообще ни единого голоса против. По спискам Гнилой Лиман чуть ли не самый большой хутор в районе, а мне говорили, там толком и не живет никто. Поэтому и отдельного участка не оборудовали — не для кого, все поразъезжались. Иные уже двадцать лет здесь не появляются, сечешь фишку?

— Угу, — хмыкнул Рома, — мертвые души?

— Именно, что мертвые, — кивнул Сапронов, — в прошлые выборы, говорят, в списках избирателей мелькнула пара теток, которых уже лет десять как похоронили. И как раз с того хутора. Наблюдатели подняли шум, какие-то правозащитники даже появлялись, но все так и заглохло. Я так мыслю, что они тут совсем страх потеряли — вписывают в те списки кого хотят, — и тех, кто помер, и тех, кто уехал, да сами за них и голосуют. Кто будет за этим следить в этакой дыре?!

Он небрежно повел рукой, обводя мелькавший за окном пейзаж. Станица давно осталась позади: машина петляла по размытой утренним дождем проселочной дороге меж пожухлых полей и редких, заросших лесополос. Временам среди деревьев мелькали покрытые мхом кирпичи и ржавые прутья — остатки давно разрушенных строений.

— Какой район был, — покачал головой Сапронов, — в советские времена здешние колхозы все в передовиках ходили. В девяностые все развалили дерьмократы, порушили, а что осталось — Лягвин подмял. Он родом из этих мест, но сам нездешний — деда его еще в 30-е раскулачили: самого расстреляли, а семью выслали в Казахстан. Там наш Семен Николаич и родился, уже после войны. А в девяностые объявился тут: при деньгах, при связях, да и сел пановать — по сей день сковырнуть не можем. Ничего, даст Бог, отучим пить народную кровь.

Кандидат демонстративно поправил на лацкане значок с эмблемой компартии.

— Алексей Муратович, а зачем мы все-таки туда едем?

— Ромка, ты как мальчик, честное слово, — Сапронов поморщился, — что, про «карусели» на выборах никогда не слышал?

— Слыхал, конечно.

— Ну, вот там что-то такое и замышляется. Под шумок, ближе к вечеру, как оно обычно бывает, — разный левый народ туда съедется, распишется за хуторян, по паре косарей на рыло им Лягвин раздаст и все, победа в кармане. Я тут на несколько участков запустил людей с опросами, так они говорят, что местные голосуют примерно ровно — и за меня, и за главу. Любой голос сейчас важен, а Гнилой Лиман за него весь проголосует.

— Карусель можно и в станице провести... — осторожно заметил Роман.

— Раньше так и делали, — кивнул Сапронов, — но сейчас наблюдатели ученые стали, и паспорта проверяют, и сверяют их со списками. Вот и решили от греха подальше смухлевать в Гнилом Лимане. Там мы их и накроем. У тебя же камера с собой? Вломимся на участок, щелкнем пару раз и тут же выложим в сеть. А утром — в суд. Если Лягвина снимут с голосования, то будут перевыборы, а без него я вчистую выигрываю. А тебе за старание — двойное вознаграждение. Ну, все еще жалеешь, что поехал?

Рома помотал головой и вновь уставился в окно.

Поля кончились. Теперь машина ехала меж высоких камышей, временами перерезаемых рисовыми чеками. То и дело машину потряхивало — когда она провалилась в разлившиеся на дороге большие лужи. Иногда средь камышей мелькали голые деревья с разлапистыми ветками, похожими на когтистые лапы. На них, нахохлившись, восседали большие вороны — почему-то этих птиц здесь оказалось много.

Но вот камыши расступились — дорога шла над берегом большого лимана — сизеющая гладь исчезала за горизонтом. Смеркалось, из сумерек выступали дома выраставшего перед ними хутора, похоже, того самого Гнилого Лимана. Несмотря на сгущавшуюся темень, в слепых окнах ни единого огонька не вспыхнуло.

— Рыбколхоз был, один из лучших, — кандидат сплюнул, — пять тысяч жило. Если бы не Горбач с Эльциным... Ничего, Сапронов придет — порядок наведет.

Они уже ехали по грязным улочкам, осторожно объезжая огромные кучи мусора, с которых с недовольным карканьем взлетали запоздалые вороны.

— Ромка, давай снимай, — скомандовал Сапронов, — пусть все видят, в какой дыре единоросу три тысячи голосов рисуют.

— Да какие три тысячи? — проворчал Рома, открывая окно и высовывая камеру, — Тут, по-моему, и трех человек не живет.

— Оно-то хорошо, — подал голос водитель Паша, — но где-то же этот гад сидит? Куда ехать?

Сапронов замешкался с ответом и в этот миг меж строений мелькнул тусклый огонек странного синего цвета, словно пламя газовой горелки зажглось и потухло.

-Туда езжай! — Сапронов махнул рукой и Паша послушно направил машину.

Рома продолжал добросовестно снимать черные окна с выбитыми стеклами, заросшие бурьяном огороды, провалившиеся стены и крыши пустых домов, без каких-либо признаков людей. Он начал комментировать, стараясь, чтобы голос звучал бодро и иронично, но получалось неважно: мрачный вид заброшенного хутора не располагал к сарказму.

Синеватый свет пробивался из заколоченных окон большого дома, стоявшего возле неказистого причала с провалившимися досками и одинокой лодкой, затопленной на мелководье. Павел остановил машину чуть поодаль, чтобы не спугнуть нарушителей раньше времени. Над парадной дверью висела потемневшая вывеска, на ней еще можно было различить надпись «Сельсовет».

— Паша не глуши мотор, — сказал кандидат, распахивая дверь. — На всякий случай. Вдруг резко сдергивать придется. Ромка ты давай не отставай.

Быстрым шагом он пересек загаженую площадь перед зданием администрации. Наблюдатель, не отрываясь от камеры, старался не отставать. Подходя к зданию, оба услышали доносящиеся изнутри бессвязные выкрики и чавканье, будто кто-то пытался говорить с набитым ртом. Слышалось шарканье множества ног и какой-то стук.

— Пьяные? — на ходу бросил Сапронов, — Лягвин что, бутылкой с ними расплатился? Так даже лучше получится. Ромка, ты, главное, снимай, не пропусти ничего!

Кандидат взбежал по скрипучему крыльцу и с силой толкнул дверь. Та неожиданно легко распахнулась и незваных гостей обдало смрадной волной. Пахло рыбой, экскрементами, гнилыми водорослями, мертвечиной. Застывшие на пороге Сапронов и Рома обалдело рассматривали большую комнату, в центре которой стоял трухлявый, поеденный червями стол. На нем, в уродливой пепельнице в форме черепа, плясал и бился синий огонь, принимавший форму то человеческой фигурки, то диковинного зверя. Языки пламени лизали деревянную поверхность, но на ней не появилось и пятнышка. За столом сидела знакомая троица. Лягвин, все в той же кожаной куртке, небрежно прикуривал от синеватого огонька. Слева от него сидел рыжеватый мужик — в свете странного пламени его лицо приобрело бледно-синеватый оттенок, разбухнув, словно у всплывшего утопленника. Он жевал. Желтые зубы с хрустом перемалывали что-то, напоминавшее большого жука, с верхней губы свисала раздувшаяся пиявка. Давешняя девица, скалясь острыми, как у щуки зубами, разбирала бюллетени перепончатыми пальцами, покрытыми трупными пятнами. Одновременно она сверялась со списками, умудряясь что-то в них видеть, хоть вместо глаз у нее зияли черные дыры, в которых копошилась мелкая водяная живность.

А вокруг стола, невнятно бормоча, сгрудилась толпа невероятно уродливых существ. В огромных язвах, покрывавших сгнившую плоть, проглядывали белые кости, по которым ползали разные твари — от едва различимых червячков до крупных, в ладонь, раков. Некоторые даже сидели на головах утопленников, вцепившись в измазанные тиной волосы, шевелили усами и грозно поднимали клешни. Рачьими клешнями, только в разы больше, оканчивались руки некоторых тварей, тогда как у других из сгнивших, покрытых водорослями и ракушками одежд, торчали плавники и перепончатые лапы. Уродливые хари скалились острыми зубами, зыркали рыбьими глазами, таращились пустыми глазницами.

И вся эта свора, переваливаясь и отталкивая друг друга, толпилась у стола. Передавая друг другу ручку, с трудом, не приспособленными для этого конечностями, они что-то черкали напротив той или иной фамилии, затем с еще большим трудом запихивали бюллетень в урну. Тем, чьи конечности вовсе не позволяли это сделать, помогал Лягвин: единственный человек в бесовском сборище, похоже, чувствовал себя вполне своим. Услышав стук двери, он поднял глаза и его лицо осветилось злорадной улыбкой.

— А вот и оплата обещанная! — радостно гаркнул он. — Гляньте какие городские, жирненькие! Что, убогие, и вправду думали меня согнать? Всё и все здесь за меня — и живые и мертвые, с тех пор как мой прапрадед Хозяину поклонился. А ну нечистые, заложные да утопленные: кто проголосовал — налетай, кто нет — ставь подпись и тоже хватай, пока дают!

Бессвязный гомон резко усилился: часть тварей устремилась к жалобно затрещавшему столу, хватая бюллетени и малюя свои каракули. Те же, кто успел «проголосовать» с утробным ревом кинулись на людей. Жуткие звуки, в которых смешались лай, кваканье, карканье, мяуканье и бессвязные вопли сумасшедшего наполнили комнату. Сапронов и Роман одновременно кинулись к двери, но наблюдатель оказался проворнее — оттолкнув уже бывшего работодателя, он кубарем слетел по ступенькам и припустил через площадь. Позади слышались дикие крики. Рома, мельком оглянувшись, увидел, как чудовища вцепились в истошно орущего Сапронова. Вот одна из тварей сомкнула на горле кандидата огромную клешню — и голова несостоявшегося главы покатилась по ступенькам. Рома заскулил от ужаса, между ног его стало мокро и горячо. В слепом ужасе он кинулся к машине.

— Паша дергай, поехали! — заорал он, распахивая дверь, — езжай, если жить охота!!!

Он осекся, уставившись внутрь. На сиденье, запрокинув голову и открыв разорванное горло, судорожно дергался Паша. В живот водителя жадно вгрызалось нечто, напоминавшее облезлого дохлого пса, пролежавшего с неделю в воде. Вместо задних ног у него шевелился ослизлый, как у головастика, хвост. При виде человека чудище, издав квакающий лай, кинулось на него, оскалив клыкастую пасть. Заоравший от ужаса Рома сорвал с шеи фотоаппарат и, ухватив его за ремень, что есть силы двинул твари по башке. Увесистый «Nikon» неожиданно легко расколол трухлявый череп, утонув в студенистом содержимом, напоминавшем лягушачью икру. Обезумевший от страха Роман бил снова и снова, пока голова не превратилась в жуткое месиво и тварь не рухнула ему под ноги, разбрызгивая слизь. Роман ворвался в машину и, вытолкнув труп Паши, повернул ключ зажигания. Машина, к счастью, завелась быстро и он, утопив педаль до упора, рванул с места, перемалывая колесами мерзких отродий, которые потекли из здания сельсовета словно личинки из разложившегося трупа. Спустя миг он уже мчался по улицам заброшенного хутора, выезжая на дорогу.

Уже совсем стемнело, но взошедшая над лиманом луна неплохо освещала путь — до тех пор, пока Рома не въехал в камыши. Он повизгивал от пережитого ужаса и истерически хохотал от облегчения.

Внезапно на пути выросло нечто огромное, черное, с расставленными когтистыми лапами. Роман заорал и резко повернул руль, запоздало сообразив, что нового «чудища» бояться не стоит. Машина проехала несколько метров, ломая камыши, и проваливаясь в жидкую грязь, пока Ромка не ударил по тормозам, бессильно откинувшись на спинку сиденья. Вытащив из кармана мятую пачку сигарет, он распахнул дверь и вышел, осматривая намертво завязшую машину. Затравленно посмотрел на стоящее у обочины дерево — и с чего ему привиделось, что оно стоит посреди дороги? Щелкнул зажигалкой, прикуривая трясущими руками. Попытался представить, как далеко до станицы, но не смог — при малейшей попытке осмыслить происходящее, мысли начинали скакать, словно бешеные мыши, а ноги становились ватными от нахлынувшего страха.

Слева послышался громкий всплеск и Роман, обернувшись, застыл с зажженной сигаретой. Невольно задирая голову, он смотрел, как из камышей вздымается исполинская черная масса с горящими алыми глазами. Когтистая лапа поднялась над ним и Рома завизжал словно женщина, когда его голову стиснули огромные пальцы. Он еще кричал, когда острые когти проткнули ему глаза и замолчал лишь после того, как череп лопнул под давлением невероятной силы. Уродливая жабья морда опустилась и толстый язык втянул изувеченное тело в громадную пасть. Над камышами разнесся мерный хруст костей.

Закончив трапезу, черная тварь, переваливаясь, выползла на дорогу и короткими прыжками направилась к Гнилому Лиману.

До конца голосования оставался час.