Выбор

Глава 1

1

Весна в том году выдалась на удивление шикарной и полной всяческих мистических совпадений.

Во-первых, мне исполнилось тогда одиннадцать лет, то есть: «единица плюс еще единица», и это было здорово. Меня так и распирало, от гордости. Ведь такое интересное сочетание цифр может быть семь-восемь раз за всю жизнь, при условии, если, конечно, дотянешь до этих 77 или 88 лет.

Вообще, цифры в моей жизни играли решающую роль. Именно цифры, но не, упаси бог, не математика! Шел мне двенадцатый год, и это было важно. Двенадцать месяцев в году, двенадцать апостолов у Христа, и все такое. А, кроме того, всем известно, что несчастья обычно сваливаются человеку на голову только при наличии цифры «13». Выходило, что у меня впереди было еще почти два безмятежных и счастливых года! И я дышал во всю грудь. С запасом, значит.

Вообще-то, как и положено, я был пионером. Приняли меня позапрошлой весной, в третьем классе. Гордился я этим до жути. Еще бы: пропустили вне очереди, как отличника и активиста, а я-то сентябрьский! Годы мои еще не вышли, но уже – пионер. Да, это была особая честь.

И, как положено пионеру, в тот апрельский день я поспорил с бабушкой, изо всех сил доказывая ей, что бога нет. Про бытие Дьявола мы, вообще, с ней не говорили. Я тогда даже и не подозревал, что кроме бога есть еще кто-то, кто может управлять нами, дергая как марионетки за нитки. Да и бабушка была обычной. Она вовсе не зациклилась на борьбе со всеобщим злом, ее интересовали только частные проявления этого самого зла, в моем, как водится, лице. Почему это я прикарманил сдачу, к примеру. Целых два рубля тридцать копеек. Нет, не то, чтобы я их бессовестно зажилил. Просто забыл. А когда недели через две вспомнил, нашел деньгам применение. Грех сказать: марки купил. На всю сумму, еще от старых заначек двадцать копеек добавил, чтобы хватило. Это были кубинские марки: шесть картин, изображающих Наполеона. Уж не знаю, чем они мне тогда так приглянулись. Но запомнил я их на всю жизнь. Это потому, что не успел я те марки купить, как бабушка вспомнила про сдачу. Вот это был ужас на улице Вязов! Вернее, боевик «А где же деньги?»

В ходе выяснения отношений я очень хорошо прочувствовал, какой я бесчестный негодяй. Я даже всерьез задался таким сакраментальным вопросом: «А, действительно, как это только меня земля носила, такого лихоимца и безбожника?»

Сначала я очень расстроился и даже поверил, что я просто сорняк в социалистической ячейке общества. Я забился в угол и весь вечер думал, что, может быть, и нет ничего хорошего в том, что я не родился негром в Америке. Там их угнетали всех: и взрослых, и детей; а в нашем Советском Союзе на орехи досталось только мне одному. А еще я не знал: вдруг бог, и вправду, существует? Что тогда? Он спустится за мной и отправит меня в ад на исправление, как обещала бабушка? Нет, фигушки. Не виноватый я! Она сама про свои деньги забыла!

И, все-таки черви сомнения и обиды, а также страха перед божьим наказанием терзали мою душу не один день. Я стал ждать чудес. Страшных.

Я, конечно, понимал, что бог в угол не поставит. Он же, в конце концов, не мама. У него другие методы воспитания. Я порылся в домашней библиотеке и выяснил, что бог Яхве разрешил своего сына приколотить гвоздями к позорному столбу. Нет, в Истории Античных веков вся эта история была освещена немного по-другому. Но в пятом классе мы про Христа знали только то, что его распяли. А найденная мною книга была хорошая, с картинками, из «Библиотеки атеиста». Я прочитал несколько страниц и проникся до глубины души. Папа-бог ничего не стал делать для сына-бога. Вот это родственники! И вот тут-то мне по-настоящему стало страшно. Это что же теперь со мной сделают, если бог не пожалел сына, и даже не ремнем выпорол, а просто разрешил убить? Повесят, четвертуют или сожгут, как Жанну Д’Арк? Она, кажется, думала, что ее отец тоже был богом. Но я-то так не считал! И вообще: у меня нормальные мама и папа! А все остальные пусть от кого хотят, от того и происходят: от бога, от обезьян, из глины, мне до этого нет никакого дела!

В общем, до этого случая с бабушкой не верил я во всяческую сказочную и колдовскую дребедень, но вот с черными кошками у меня именно тогда впервые возник серьезный напряг.

На следующий день я пошел в школу, а дорогу мне перебежала черная кошка. Впервые в жизни. Со мной тогда чуть истерика не случилась. Знал я, что нельзя теперь переходить дорогу! Счастья не будет. Никакого: ни в личной, ни в семейной жизни. Это, опять же, бабушка говорила. Но ведь так и в школу можно было опоздать. А на улице: как на грех: ни машин, ни прохожих.

Я так и простоял целых десять минут, хлопая глазами и едва сдерживая слезы отчаяния. Вот оно: началось! Бабушка наябедничала своему Яхве. А бог сидит теперь на облаке и усмехается. И кто он после этого?

И я, конечно же, опоздал на математику. Это было самое большое наказание. А все потому, что вот три месяца подряд я никак не мог въехать во все эти задачи с трубами и кранами. Я даже несколько раз ходил к маме на работу. Мама работала в детском садике, и у нее была возможность возиться со мной во время тихого часа, то есть с двенадцати до часу дня. А в два – начинались уроки. Хоть в этом мне повезло, потому что я – сова. Терпеть не могу рано ложиться и рано вставать. И пока мама объясняла: все было понятно. Но как только я начинал снова читать ту же задачу, на меня как будто спускалось серое облако. Ох, я и злился! Я ведь три класса на одни пятерки закончил. Нет, не потому что вундеркинд, просто родителей не хотел расстраивать. А тут: в третьей четверти: трояк. Вот и четвертая не задалась.

Да еще бабушка с ее угрозами. Тоже, нашла, кому жаловаться! Бог, он, может быть, и справедливый, но мне такой справедливости совсем не надо. Есть у нас дедушка Ленин, он бы, наверное, меня понял. Он всех детей любил. Он сам вишню стибрил, и ни какой бог его за это не наказал. Эх, не справедливо устроена жизнь, не правильно. Я же не из магазина эти деньги взял, не из чужого кошелька. Я ведь не воровал. Подумаешь: марки купил!

Но это я так хорохорился. А на самом деле мне было страшно. Лучше бы меня в угол поставили. Или выпороли.

С такими настроениями я пришел в школу. После звонка, разумеется. А тут еще дежурный по коридору привязался. Пришлось переобуваться.

Я постучал, извинился за опоздание, сел на свое место. Меня, конечно же, вызвали. Лучше бы я совсем не ходил в эту дурацкую школу! Я стоял у доски, беспомощно рисовал мелом эти проклятые а²+в²=с² или что-то в этом роде. А перед глазами все стояла проклятая черная кошка. И откуда она только взялась? И, главное: хоть бы белый воротничок на котяре был или носочки, или просто пятно на спине, так нет же!

Я думал о своем, и задача не решалась. Не хотела – и все. Учительница смотрела на меня с состраданием:

– Дима!

– Чего?

– Ты понимаешь, что не могу я тебе поставить «четыре». Вижу, что стараешься, но не могу.

– Чего уж тут не понять? – вздохнул я.

А у самого от волнения рубашка к спине прилипла. Пусть бы быстрее ставила свой «трояк» и отвязалась.

Нет, она еще журнал полистала и вздохнула.

И чего они все ко мне цепляются? Ну, не понимаю я задачи. Может быть, сегодня я тупой. Вдруг меня с крыши в детстве уронили? Хотя дерзить – тоже нельзя.

– Ладно, садись.

И грянул звонок.

На перемене я попытался играть в марки. Нет, не в настоящие, в рисованные. Авторучкой на тетрадных листочках в клетку. У меня были самые лучшие: я в них всю душу вкладывал. С настоящих марок я перерисовывал только буквы: кубинские, польские, немецкие. Один раз даже умудрился скопировать арабскую вязь, ну и бредятина получилась, надо сказать. А вот картинки марок я придумывал сам. Не заимствовал. Мне казалось, что так интереснее. Мне тогда весь класс завидовал, и играть со мной многие хотели. Я же не всегда выигрывал.

В общем, устроились мы на окне, положили марки друг на друга, и только подошел мой черед хлопком согнутой ладони перевернуть марки и забрать их себе, как, точно из-под земли, выросла Марья Ивановна.

– Дима!

О, нет!

Точно, бабушка нажаловалась своему противному богу! Так не бывает, чтобы за один день сразу свалилось столько неприятностей.

– А чего сразу: Дима? – задался я риторическим вопросом, но тут же притих.

Парни-то разбежались, а я стоял один, как тополь на Плющихе.

Марья Ивановна, вообще-то, хорошая женщина. Ей три года до пенсии оставалось. А еще – она была наша «классная». В смысле, отвечала за нас. Да и стояла за нас горой тоже. И надо же было мне так попасться.

– Я больше не буду.

– Чего: не будешь? – Марья Ивановна взяла рисованные марки и поднесла к своим подслеповатым глазам.

У нашей «классной» были очки в толстой роговой оправе. Кажется, «минус десять» или даже «минус одиннадцать» – это Светка по секрету рассказала.

– Ну, играть не буду… – промямлил я.

– Врешь? – в упор спросила Марья Ивановна.

– Вру. – согласился я и хлюпнул носом. Ну, как она не понимает, что если во время перемен не играть, то от скуки с ума сойти можно?

– Сам рисовал? – в глазах Марьи Ивановны блеснул озорной огонек.

– Да, сам.

– Ладно, иди.

Я не поверил своим ушам.

– И больше не попадайся. Особенно: другим учителям!

А на следующей перемене ко мне подкатили Андрей и Лешка. У них были смешные фамилии: Козлов и Быков. Но самое забавное было в том, что оба внешне очень соответствовали своим фамилиям. Андрей был кучерявым худеньким, маленьким и злым. А Лешка был огромным и неповоротливым, как Илья Муромец на картинах.

– Ну, что: влетел?

– Чего вам надо-то?

– Что, родителей вызывать будут? – Андрей противно скалился.

– Вам-то что?

– А ничего. – это хмыкнул уже Лешка. – Если ты нас заложишь: уроем.

Они были заводилы и чемпионы по лянге: самой запрещенной в школе игре. Говорили, что от лянги развивается грыжа. Но разве это может кого-то остановить? Да хоть рак горла! Каждый уважающий себя парень умел играть. Да, собственно, не было там ничего сложного. Пинаешь кусок свинца, приделанный к козьему пуху, а остальные хором считают, сколько протянешь.

Как они меня разозлили! Ну и что, что Лешка – первая шишка в классе. Что я им, предатель что ли? И так мне обидно стало. Вот ведь гады: вместе уже второй год учимся, а они меня в такой низости подозревают. Не важно, что никто моих родителей не вызывает. Другое зацепило: что я им сделал?

– Ну что, урод, молчать будем или знакомиться с отцовским кулаком?

Да, их было двое. А Лешка – шишка, блин, на ровном месте. И еще: они хулиганы. Об этом вся школа знала. А я боец никакой: год назад бросил секцию легкой атлетики. Надоело мне кишкой на турнике висеть. Может быть, и зря. Наверное, нужно было все-таки спортом заниматься, чтобы не чувствовать себя сейчас так потерянно.

– Да пошли вы в задницу!

Зачем я им это сказал? Воистину: язык мой, враг мой!

– А ну пошли, выйдем. – сказал Лешка.

– Пошли, пошли. – поддакнул Андрей.

А я обещал маме, что до самых каникул драться не буду. Хотя, какие тут обещания. Эх, вот так и пропадают все мои благие начинания.

– Бить будете? – кажется, голос у меня дрогнул.

– Будем. – ехидно проблеял Андрей.

– А ты вообще заткнись, козел! – мне стало на все наплевать: все равно идти домой с синяками, так хоть уж за дело.

– Что? Что ты сказал?

– Тише! – приструнил Андрея Быков. – Не в коридоре же.

«Это верно. – подумал я. – А то опять Марья Ивановна увидит, расстроится, решит, что я скатываюсь вниз по наклонной». А мне не хотелось, чтобы она так думала. Во как не хотелось. Она же застукала меня с марками, но никому об этом не сказала, и родителей не вызвала. Что ж я ее так подвожу-то?

Я обернулся:

– Давай после урока, а? А то, сам понимаешь… Все огребем, если нас увидят. Куда я от вас денусь?

Быков кивнул.

Андрей заартачился. Он котел выяснить со мной отношения здесь же, прямо в школе, но Лешка взял забияку за шкварник и потащил прочь.

Я злорадно показал Козлову язык: злись, злись! Вот козел ты и есть!

А после уроков мы встретились.

– Ну, ты ничего мне сказать не хочешь? – спросил Лешка.

А чего я ему, борову, говорить должен? Это он меня за чмо ушастое держит, а не я его.

– Ну, типа: извиниться. – пояснил Быков.

Я понимал, что это: шанс. Я даже нервно сглотнул, прикидывая: выйдет, не выйдет. Но в глазах стоящего рядом Андрея металась такая злоба, что я понял: драка неизбежна. Ну и ладно. Ну, и не больно-то хотелось.

– А хрена я перед вами не извинялся? Это вы предположили, что я – стукач. Без доказательств, просто так.

Это было правдой, но, наверное, зря я им об этом напомнил.

Первым ударил Лешка. Я так и не успел защититься. Хлоп – и кулак заехал мне в живот. Я позорно сломался пополам, едва не задохнулся, но на ногах устоял.

Вечно так: как драка, я ворон считаю. Ведь учил же Сашка: группироваться нужно, мышцы живота напрягать, увертываться. Но это – в теории. На практике я едва разогнулся и прошептал:

– Ну, ты и гнида.

Зря я с ним так. Лешка, в принципе, не плохой парень. По лицу не бил. По почкам – тоже. Чего ж еще от него ждать?

Но тут сунулся Андрей.

Я едва разогнулся и кулак впечатался мне подле глаза. Я отлетел и шмякнулся на землю.

– Ой, дурак! – проворчал Быков и снова схватил Козлова за шиворот, оттаскивая его от меня.

Я усмехнулся: «Ну что: доигрались? А ведь меня обязательно спросят, где это я так неудачно оступился, на какой такой школьной лестнице? Вот и попрыгайте в ожидании возмездия! Подумайте ночку, помучайтесь. А вдруг я вас заложу: и тогда все, прощай школа, здравствуй приемник-распределить!»

Лешка это понимал. Он больше не угрожал, а просто сдерживал Андрея.

Я чувствовал, как набухает и расцветает фингал. Это происходило в считанные секунды, и остановить процесс не удалось. Я порылся в карманах. Было у меня копеек тридцать. И медь была. А всем известно, что в таких случаях пятаки хорошо помогают. Но пятачок меня не спас. Уж не знаю почему.

Я поднялся на ноги, подобрал портфель и, мотнув головой, сказал:

– Ну что? Я пошел?

– Сволочь! – кричал Андрей. – Да пусти ты меня! – Это он уже Лешке. – Я сейчас уделаю этого интеллигента вшивого!

– Остынь. – сказал Быков. – Пусть идет. Совсем с головой не дружишь?

Козлов слегка успокоился и плюнул в мою сторону.

Ладно, один фингал еще можно объяснить, а вот два – уже проблематично. Отец опять будет глубокомысленно усмехаться. И пойдет курить из трубки свой болгарский табак «ТУ-134». Лишь бы мать не завелась.

Ох, до чего же паскудное занятие: жить на Земле. Опять будут учить, что все нужно разрешать мирным способом. А как, хотел бы я знать? Вот как говорить с этими типами, если они навешали ярлыков, – до выпускного не отмоешься?!

А, может быть, все это бог подстроил, в воспитательных целях? Вдруг, это только начало наказания, что тогда? И, вообще, у богов совесть есть, хотя бы козлиная? Вон Христа распяли, – и Яхве ничего не сделал, палец о палец не ударил. Зря ему Иисус молился. Нет, пусть ищут дураков в другом месте! А я пойду другим путем. Как Володя Ульянов. Нет, царя, то есть бога, взрывать бессмысленно: новый объявится. Лучше его совсем свергнуть. Устроить социалистическую революцию и отдать землю крестьянам, фабрики – рабочим.

В конце концов, это не я богу войну объявил, а он – мне. И все из-за каких-то двух рублей тридцати копеек. Тьфу!

Домой я не пошел. Рано было. Заявлюсь с фингалом, – сразу станет ясно, что проблемы в школе. А так совру чего-нибудь. Типа: девчонку защищал. Да вон хотя бы Ирку. Она красивая. И веселая. И не выдаст, если что.

И я пошел бродить по городу. В ту его часть, где до сих пор еще ни разу не был.

Кажется, это была еще наша территория, Шанхайская. Да, собственно, мне было наплевать. Какая разница, какой группировке принадлежит запущенный дикий парк, более похожий на страшный колдовской лес? Здесь делить-то нечего. Не было тут ни диких яблонь, ни заброшенных домов. Жуть одна.

В городе давно было сухо, а здесь серыми грязными сугробами еще лежал снег. Никогда бы не подумал, что так бывает. Надо Сашке рассказать. Чего-то его сегодня в школе совсем не было.

Когда-то отец говорил, что прилегающий к этому парку Дворец Культуры строили пленные немцы. Но у них срок работ закончился, вот и осталось все недоделанным. Сколько лет прошло, а у Дворца так и не хватает одной колонны, которая должна была портик поддерживать. Так все и стоит с пятьдесят четвертого года. А деревья сажали уже позднее. Кошмар, если вдуматься!

Вот в старом городе: парк, так парк. Всегда чисто, аттракционы работают: чертово колесо, ромашка, центрифуга, качели. Мороженое продают, леденцы всякие и жвачки по пятнадцать копеек. Дурацкие, конечно, но на безрыбье и это сгодится. А тут, куда я забрел… Какой там парк, это просто фильм ужасов!

Деревья здесь росли, как попало, да к тому же все корявые. Сущие каракатицы. И птицы здесь не пели, и асфальтовых дорожек не было. Вернее, была: одна, ведущая к центральному входу, но это не интересно. Что это за дорожка, если я всю ее вижу от начала до конца? Тропинки должны петлять между стволов, от этого всегда кажется: а вдруг за поворотом… Нет, не серый волк, а хотя бы, не знаю… Ну, медный пятак царской чеканки. Или что-нибудь волшебное.

Конечно, сочиняю я все. Вот сколько прожил на свете, но не видел никаких ковров-самолетов, сапогов-скороходов, неразменного рубля. А хотелось бы.

Да, неразменный рубль не помешал бы. Особенно олимпийский. Я бы чего-нибудь накупил. А потом продал бы подешевле своим же парням в школе. Накопил бы эти злосчастные два рубля тридцать копеек. И все: бабушка бы от меня отстала, и бог бы не сердился.

Вот, что ему, богу, больше всех надо что ли? Я бы сам как-нибудь с бабушкой разобрался. Выделяет же мне мама мелочь на кино, на мороженое. У Сашки бы занял. Да, хорошая мысль, только Сашки третий день в школе нет.

Я шел по бездорожью, мимо деревьев и пинал грязный снег. Я – ледокол «Арктика», я дрейфую в Северно-Ледовитом океане. Нет, судя по цвету этого парка: в Северно-Ядовитом. Ха! И, вообще, я – пиратская бригантина.

Хлоп! Мысли мои оборвались.

Я облизнул разом пересохшие губы.

Прямо передо мной из сугроба торчала ручка ножа. Вот они и начались, чудеса. Ножи в заброшенных парках просто так не валяются. Наверное, зарезали кого-нибудь. А я ножик видел, значит, – свидетель. А свидетели, как известно, долго не живут!

А все из-за чего? Из-за двух рублей тридцати копеек! Ну и скряга же этот бог! Да, я понимаю, что на эти деньги можно целых одиннадцать булок хлеба купить и еще десять копеек останется. Это сколько же можно было накормить негритянских детей в Африке, которые умирают от голода? Но, только я одного не понимал: у негров ведь тоже родители есть. Почему же бог ко мне из-за этих денег привязался?

А ножик был красивый с резной ручкой. Нет, не из слоновой кости, но все-таки.

Подбирать острые предметы нельзя: на них может быть порча. Это мама говорила.

Не знаю: какая такая порча, но в последнее время со мной одни только неприятности и случаются. Факт. Похоже: вот она, черная полоса жизни.

И есть у меня уже один ножик. Складной. Зеленый такой: там штопор, вилка, шило, два лезвия. А передо мной лежал нож обычный, правда, не кухонный.

Я воровато оглянулся.

Нет, я понимал, что подбирать что-нибудь с земли не хорошо, но до чего интересно!

А вдруг этим ножом, и вправду, кого-нибудь убили? Я живо представил себе школьную линейку, на которой меня вызовут, и как меня наградят почетной грамотой на глазах у всей школы. За содействие в деле раскрытия особо тяжкого преступления.

Или, может быть, это волшебник потерял? Злой такой, вредный, как Андрей Козлов. Я слышал, что черные маги всегда ножами пользуются. А ведьмы похищают кукол, протыкают их иглами и кладут под порог. И тогда кто-нибудь умирает.

Или это мне бабушкин бог подкинул? Глядит: возьму я или нет?

Я внимательно осмотрел снег: ни следов, ни чего. Похоже, я здесь: первопроходец. Нож давно лежит. И никаких кукол рядом нет.

Нет, нельзя подбирать острые предметы. А что делать, если хочется?

И я наклонился.

На лезвии никакой крови не было. Нож был старым, тупым, вот его и выкинули.

И мне стало жаль этот ножик, точно он был бездомным щенком, которого выгнали зимой на улицу. Я торопливо сунул нож в сумку и, насвистывая, двинул по бездорожью. Мол, я просто так гуляю. Видеть ничего не видел.

Интересно, а бог сейчас за мной следит? И если да, то как: через замочную скважину облаков или в армейский бинокль?

Интересно, а ножик – это искушение, которое я не осилил, или так – моя блажь?

Может быть, лучше его выкинуть?

Хотя, чего уж там, в хозяйстве сгодится. Им играть удобно, и не жалко. Перочинный-то заржаветь может, и это будет очень обидно.

Не успел я пройти и десяти шагов, как наткнулся на толстую слегка потрепанную книгу в хороших корочках.

Про найденные книги мне ничего не было известно.

Я сделал равнодушное лицо. Нет, ни капельки мне не интересно.

И, вообще, одно дело – утащить что-нибудь из макулатуры, а другое – подобрать в проклятом парке, где черный пруд, где лилии цветут. Хотя, конечно, это я так, для красного словца. Нет здесь ни пруда, ни лилий. А жаль, в принципе.

Поднять томик или не стоит?

Да что я крохобор что ли?

Но это же книга! Ее же нельзя вот так – на свалку истории. Книги, это же – второй хлеб. Духовная пища. Учителя прямо так и говорят. Метафора, конечно, но все же. А вдруг там внутри что-нибудь интересное?

Хватит с меня: нож нашел, и будет!

А вдруг я потом всю жизнь мучиться буду? Вдруг в этой книге написано что-то очень важное и предназначенное только для меня? Вон, Петр Иванович говорит, что случайностей никогда не бывает.

Или бывают?

Я решительно сделал шаг в сторону.

Нет, боженька! И не искушай: не дождешься!

Я сейчас еще и нож выкину. Он мне не особенно-то и нужен.

Хотя…

Я сделал еще один шаг и обернулся.

Нет, глупо бросать книгу, даже не посмотрев ее.

Хорошо, что меня мама сейчас не видит. А то вечно: «Ты должен быть пай-мальчиком. Нужно вести себя благородно: не драться, не матерится, девочкам уступать места». Тоска…

А так хочется хоть чего-нибудь нарушить. Просто так, даже не из вредности, а из любопытства.

Вот неделю назад я разбирал старые ручные часы. Думал: а вдруг починю. Ну, или хотя бы пойму, как они действуют. Понял. Но не починил. При сборке еще одна лишняя деталь оказалась. Вечно так. Но если ничем не интересоваться, то ужасно скучно. И, вообще, Марья Ивановна говорит, что не ошибается только тот, кто ничего не делает.

Ну и ладно. Раз Марья Ивановна считает, что ошибку нужно сначала совершить, то так и поступим.

Я вернулся и поднял книгу. Я сразу решил: если листы порваны или заляпаны – оставлю.

Странно. Все чистенько. Все на месте. И переплет классный, и толстая. Наверное, интересная. Жаль, что не Дюма.

Я вздохнул и прочитал заголовок.

«Шарль де Костер. Легенда об Уленшпигеле».

Я вспомнил, что видел это название в списках рекомендуемой литературы по истории.

Что делать? Взять? Бросить?

Ни единого пятнышка.

Я вздохнул, потоптался, глянул украдкой на небо.

Да ну его, этого бога! Сначала прочту, а там видно будет.

И я пошел прочь из парка.

Я вдруг подумал, что обязательно найду еще какой-нибудь хлам и не устою: заберу с собой. Бог троицу любит. Нет, хватит, портфель засорять. А дома предстоит еще трудный разговор о силе честного слова и о том, откуда вообще берутся синяки под глазами.

Возвращался я мимо общаги. Ничего интересного. Пятиэтажка – и ни одного балкона. Жуть. Ровная стена – и все. Сашка рассказывал, что по этой стене время от времени бегает лунатик, и не падает. Главное: не закричать и не разбудить его, а то он проснется, испугается и разобьется. Врет, наверное.

Но на всякий случай я посмотрел на темнеющее небо. Белый надкусанный блин луны ехидно скалился, мол, трепещи отчетливей!

«Не полнолуние. – подумал я. – Значит, нет никаких лунатиков».

И, вообще, пора домой.

Первой меня встретила мать:

– Так, и как это прикажете понимать?

Врать было глупо. Все равно взрослые никогда и ни во что не верят. Даже если бы я и в самом деле упал с лестницы, все едино – пришлось бы что-нибудь сочинить о драке.

– Я это, того…

– Чего: того?

Тучи надо мной сгущались.

От телевизора оторвался всклокоченный отец:

– Ого! Это где же тебя так угораздило?

И чего пристали? Вот зачем нужны родители? Неужели это бог придумал педагогику, чтобы старшее поколение вечно капало молодежи на мозги? Да, наверное, так и есть.

– Я это… Из-за Ирки подрался. Ну, мол, она самая красивая.

– Идиот! – вынесла суровый вердикт мать.

Отец хмыкнул и почесал в затылке.

Это у него был такой коронный номер. Ну, прикол. Всем ведь известно, что умные чешут лбы, а дураки – затылки. Так вот отец специально чесал затылок, из протеста. А лоб у него был красивый, высокий. И, вообще, он художником-оформителем работал. Ну и для души рисовал. На все руки мастер. А я, видимо, не в него уродился.

Мама даже любила повторять, что эти самые руки у меня совершенно не из того места растут. Обидно такое выслушивать, особенно, если это правда. Нет, руки растут у меня из плеч, как у всех, только не золотые, а нормальные, человеческие. И я тоже кое-что умею.

Но только с родителями спорить – дохлый номер. У мамы на все заготовлен ответ. Чуть что, так сразу: «Нос не дорос!» И это меня бесило. Небось, сама чего-то не знает, вот и задается. И потом, я же не Буратино, с носом у меня все в порядке. Но вслух этого говорить нельзя: хуже будет. Нет, я не пробовал, но предполагал.

– Неделю будешь жить без мороженого.

Блин, так и знал! Как же теперь долг возвращать?

– Кстати, – это спросил уже отец, – ты, что бабушке сдачу не отдал?

Я покраснел:

– Ну…

– И где же деньги?

«Выпорют. – понял я и тоскливо хлюпнул носом. – Оптом: и за драку, и за бабушку».

– Я марки купил. Я отдам.

– Интересно, из каких же это накоплений ты будешь долги возвращать? – это уже гремела мать.

Мне это тоже было интересно.

– Ну, не знаю. Бутылок насобираю.

– Никаких бутылок! – сказал отец. – Сколько ты должен?

– Два рубля тридцать копеек.

Отец взял кошелек и достал «трешку»:

– Отдай и извинись. Прямо сейчас.

– Ладно. – я взял деньги.

Я постучал в комнату бабушки и вошел.

– А, это ты, Дима?

– Угу. – буркнул я и протянул «трешку».

В углу у окна бубнил телевизор. На экране красовался вождь мирового пролетариата и верный ленинец – Леонид Ильич Брежнев. Весь в медалях, как новогодняя елка. Шутка ли: живой генералиссимус! А еще он мне казался бессмертным. Сколько я себя помнил, столько он и являлся Генеральным Секретарем Коммунистической Партии.

Помнится, я однажды даже спросил: «А почему секретарь? Ведь секретарь, это у директора». Ух, как на меня тогда шикали, но сути так и не объяснили. Мол, в партии все наоборот: секретарь – важнее всех.

Бабушка тем временем взяла банкноту и полезла рыться в кошельке:

– Погоди, я тебе сдачу отдам.

Кажется, я снова покраснел.

«Сколько можно человека мучить? Она что, не понимает, как тоскливо сейчас у меня на душе?»

Бабушка ссыпала мне в ладонь горсть монет:

– И никогда больше так не делай.

– Не буду. – послушно промямлил я и вышел.

Отец даже не обернулся.

Я положил сдачу на стол.

Матери в комнате не было.

– Извинился? – спросил отец.

– Нет. – честно признался я.

– Дурак. – спокойно констатировал отец. – Благодарить и извиняться нужно всегда. Только тогда удача будет твоей. Понял?

– Не совсем.

– Ты главное: делай. – хмыкнул отец. – Поймешь позднее. Я тебе зла не желаю.

– Да знаю я.

Отец кинул взгляд на дверь и, убедившись, что матери нет, спросил:

– Чего не поделили?

– Да, двое козлов решили, что я их собираюсь заложить.

– А почему?

– Да я знаю?! – возмутился я. – Видели, что я с «классной» говорил.

– Ты же обещал матери, что драться не будешь.

– Ну, обещал.

Отец снова глянул на дверь:

– Драться нужно, но с умом.

– Так и делалось. – проворчал я. – Кто ж виноват, что Козлов – придурок.

– Ты, Димка, виноват. Небось, сам их раздраконил. Что, скажешь: нет?

Я втянул голову в плечи. И откуда отец все знает? Его же там с нами не было. Это мать легко обмануть, а с отцом такие штучки никогда не проходят.

Я молчал. Снова бубнить, что «я не буду» не хотелось. Отец опять бы сказал какую-нибудь гадость.

Помолчали.

– Ладно, иди, поешь.

Я понял, что отец опять будет меня выгораживать, и от этого на душе стало чуточку теплее.

Мать сидела на кухне. Ждала.

Насыпала борща. Да что я: безрукий что ли?

Я сел за стол.

– И долго это будет продолжаться?

Поесть спокойно не дадут! Видимо, правда, родителей создал бог Яхве, тот самый, которому жаловалась бабушка. Яхве всех родителей хорошо выдрессировал, особенно матерей. Они же как «Отче наш» всегда твердят одно и тоже: «Штаны не порви, рубашку не испачкай, уроки выучи, тарелку вымой, мусорное ведро вынеси». А жить-то когда?

– Я не специально.

– Еще бы ты специально.

Я вздохнул. И как говорить со взрослыми, если они тебя не слышат? Вон, в средние века дебаты велись: человек ли женщина. Не правильный это был спор. Я бы вопрос иначе поставил: человек ли ребенок?

– Четверть кончается. – сказал я.

– И что? Летом тебе и подраться будет не с кем?

Я поперхнулся.

– Жуй. – мать встала. – Приберешься, и – к себе.

– Ага. – я даже обрадовался: все, конец экзекуции. Легко отделался.

Через два часа, засыпая над найденной книгой, я вдруг подумал: «Ну вот, деньги бабушке отдали, Яхве на меня больше не сердится». Но не видел я у бабушки ни какого бога. Одного Брежнева по телевизору.

Леонид Ильич был свидетелем моего позора. Он был идолом для всех пионеров, живым секретарем партии. Он был почти что бог.

И тут я подскочил на кровати, точно ужаленный!

Вот оно: бабушка знает, кто такой бог. Бог – это Брежнев. Он тоже никого не жалеет. А еще: он прикидывается вечно старым и вечно пьяным. Вот кому жаловалась бабушка!

Впрочем, нет, не может быть.

Или: может?

Я вылез из кровати и прошлепал босыми пятками к портфелю. Порывшись, вытащил нож и повертел его в руках.

Нет, не мог Брежнев быть богом. Боги такими не бывают.

Я воткнул нож в половицу. Лезвие жалобно звякнуло.

Но если Брежнев – это тот самый бог, который мне устроил сегодняшний кошмар, то лучше бы он умер. Не хотел я такого бога. Пусть бы демиург был злым и коварным, но красивым, и не алкашом.

Я снова раскрыл найденную книгу, полистал ее.

Вон, Уленшпигель: пережил и многое и многих. А король и генеральный секретарь – это почти одно и то же. Почему же я прожил целых 12 лет, а мной всегда правил один лишь Леонид Ильич? Говорят, что раньше Хрущев был, но я-то этого не помню!

Хоть бы, правда, Брежнев помер. А то так всю жизнь при одном царе и проживу. Даже детям рассказать будет нечего.

Так я и уснул.

Через три дня Быков сам подошел ко мне:

– Слушай, Димка, извини.

Я усмехнулся:

– Ладно, чего уж там. Убедились, что я не стукач?

– Угу. – проворчал Лешка. – Мир?

– Мир.

Но за четвертную контрольную по математике мне влепили «трояк». И черная кошка все это время маячила где-то рядом: то бежала по забору, то сидела на каком-нибудь дереве, точно насмехаясь надо мной. Целую неделю, каждый день подряд.

Я злился. Я ничего не понимал. Деньги бабушке отдали, почему же Яхве преследует меня? За что?

Или не было никакого бога, но кто тогда указывал кошке: где и когда ей бегать? И кто заставил меня найти книгу и нож? Кто?

Вопросы оставались без ответов.

Я стал плохо спать. Я все еще ждал наказания. Я боялся.

В школе у нас висел портрет Леонида Ильича. Раньше я как-то и не замечал его, а теперь стал сторониться. Мне казалось, что глаза у генсека вовсе не пьяные, а злые. Мне чудилось, что Брежнев видит меня, шпионит за мной. Этого быть не могло, но ощущение дискомфорта прочно вошло тогда в мою жизнь.

А роман Шарля де Костера мне понравился.

Я долго потом распевал босяцкие песни, и собирался спасти душу России. Только я не решил: от кого. У власти стоял добрый генеральный секретарь.

А потом я вдруг неожиданно понял: Владимир Ильич Ленин вовсе не умер. Он притворился Брежневым, и чтобы об этом смогли догадаться его соратники, отчество оставил себе прежним. Даже фамилию специальную подобрал «Брежнев», то ли от слова «берега», то ли от «береженного».

Правильно, так ведь партийная кличка Ленин, потому к Ульянову и пристала, что бог его спас на реке Лене, сберег. Вот Ильич себе новую партийную кличку и выдумал: Брежнев. И имя подобрал похожее: Ленин – Леонид. Как же я раньше об этом не догадался?

Это де Костер натолкнул меня на такую безумную мысль.

И это было страшно: вот так, запросто, понять, что нами правит бессмертный вождь!

Ведь никого в России никогда не хоронили в мавзолее. Только Ленина. Остальных выдающихся коммунистов сжигали и замуровывали пепел в стену. Меня всегда интересовало: зачем?

Прошло недели две.

В тот день у меня было хорошее настроение. Мы с Сашкой, наконец-то, спугнули с забора черную кошку и гнали ее два квартала. Божья шпионка позорно бежала! Правильно, так ей и надо. Я ничего богу не должен. Я отдал эти два рубля тридцать копеек.

На радостях я сказал Сашке, что хочу, чтобы Брежнев умер, что я боюсь нашего генсека.

Сашка оглянулся и замахал на меня руками:

– Сдурел что ли? Если кто услышит: родителей посадят.

– Да за что? – я чуть не плакал. – Ленька уже старый. Он сам на пенсию никогда не уйдет. А я хочу, чтобы у нас был молодой король.

Я так и сказал: король.

Сашка на меня посмотрел и почесал в затылке:

– Короля у нас не будет никогда.

Я это и без него знал. Но откровенничать мне почему-то расхотелось. И я не сказал Сашке, что Брежнев – на самом деле – Ленин. Что он бессмертный, что он вместо бога слушает кляузы моей бабушки. А бога, похоже, убили еще в семнадцатом году. И скоро всем миром будет править наша Коммунистическая Партия.

Я знал, что Сашка может мне не поверить. Я осознавал, что этого, вообще, никто не сможет понять. Дело в том, что все видели в Брежневе маразматика. А это была лишь маска…

Когда я вернулся домой, то сразу все и узнал. Новость была ошеломительной, она была как гром среди ясного неба.

Генеральный Секретарь ЦК КПСС, вождь мирового пролетариата скончался.

Помню, какая истерика охватила меня тогда.

Я боялся, что это именно моя ругань привлекла к Леониду Ильичу смерть. Это же я проклинал его. Я выдумывал небылицы. И вот: свершилось. Я теперь точно знал, что теперь-то, точно, переживу с десяток разных правителей. Но это уже не радовало.

Я чувствовал себя гадким чернокнижником, совершившим убийство бога. Не знаю, как, но именно я приблизил кончину Брежнева. Я был сам себе противен.

А еще через неделю, когда шок прошел, я понял, что боги не умирают. Я догадался, что Ленин вернется. На этот раз он поменяет отчество, но оставит имя. Почему-то это было для меня очевидным. А еще он непременно придумает себе более простую фамилию. Например: Верный или Дорогин, или Ходоков, или Товарищин… Он обязательно использует что-нибудь из своих знаменитых фраз. Типа: «Шаг вперед, два назад».

Я тогда думал, что если мы когда-нибудь встретимся, то новый генеральный секретарь непременно меня узнает. Он не простит мне тех двух рублей тридцати копеек, прогнанной черной кошки, раскрытой тайны его бессмертия.

К тому времени я уже решил, что самом деле, Яхве вообще никогда не было. А нами вечно правил Ленин. Раньше он был Александром Невским, Юрием Долгоруким, Иоанном Грозным, Петром Первым. И он не спас ни Христа, ни апостолов, ни Жанну Д’Арк потому, что все они, как и я, однажды открыли для себя правду. Но каждый, кто понимал эту страшную тайну, непременно потом сталкивался с живым вождем лицом к лицу. И почему-то все они, все, без исключения, умирали в муках.

Я знал, что однажды и сам непременно встречусь со своим бессмертным королем. Но я еще не догадывался, что же тогда бог Ленин сделает со мной.

2

Сейчас мне тридцать два. Я уже не придаю большого значения цифрам и мистическим совпадениям. Я просто живу. Я вообще забыл о той детской нелепице. Сколько воды с тех пор утекло! Отец погиб. Матери скоро на пенсию. А бабушка по-прежнему верит в бога.

Теперь смешно даже вспоминать детские страхи.

Я вздохнул и отложил свой детский дневник за 1982 год. Господи, какая ерунда меня тогда занимала! Все течет, все меняется. Тогда мне было одиннадцать. Мне не хватало года до приближения к числу двенадцать, сейчас – впереди целый год до достижения возраста Христа. Символизм. Хотя, пора бы и поумнеть, в мои-то годы. А все неймется.

Я ведь даже профессию себе выбрал подходящую: фоторепортер. Всегда впереди всех и на белом коне. Это здорово, но иногда притомляет. Особенно грустно, когда, выдерживая политическую корректность, приходится идти на попятную. Это журналист абзац из текста выкинул, – и ляпа нет. А фотография – она правдива. Ее либо ставят в печать, либо нет.

И какой черт погнал меня на чердак? Завтра – важный для карьеры день, а что я делаю? Весь в пыли и паутине ищу бабушкину тетрадь. Еще говорят, что старые люди все поголовно страдают склерозом. Как бы не так! Спустя три года бабушка вдруг припомнила, в какую именно тетрадь она переписала средство лечения артрита. Мне бы такую память!

Я стоял в луче света, бьющего через открытую дверь, и думал.

Нет, никак не ожидал я наткнуться на свой дневник, и словно перенестись назад, в школьные годы.

Интересно, где сейчас Сашка? С шестого класса его не видел. Тогда он хотел стать летчиком. Впрочем, мы все тогда грезили небом. В мечтах мы все были космонавтами, первопроходцами, покорителями далекой звездной системы Альфа Центавра. Еще мы дрались на деревянных мечах, зачитывались книгами Дюма-отца и Крапивина. А Сашка даже верил в гарантийных человечков.

Это потом, уже 85-ом на нас обрушилась «Гостья из будущего» и все поголовно влюбились даже не в Алису Селезневу, а в обаятельную улыбку девочки, шагнувшей сквозь время.

Странная штука время: оно осязаемо, и одновременно иллюзорно.

Я тряхнул головой, сбрасывая пелену былого.

Но мысли снова вернулись к той странной истории со смертью Леонида Ильича. Видимо, не все так просто с детскими воспоминаниями, особенно, когда они застают тебя вот так, врасплох, в самом неподходящем месте.

Ведь что интересно: действительно, после смерти Брежнева началась чехарда с генсеками, пока Горбачев окончательно не развалил Советский Союз. Я же хотел пожить при разных царях, при бунтах и смутах. Пожалуйста: кушать подано.

Кто бы в 82-ом мог представить, что нас всех ждет? Глупо, конечно, думать, что это я повлиял на смерть Брежнева. Он сам ушел в мир теней, от старости. Как взрослый, я это прекрасно понимал. И все же, почему в одиннадцать лет я не на велосипеде коленки расшибал, а про генсеков думал?

Я чихнул, развернулся и уперся взглядом в бабушкину тетрадь. Это хорошо, а то найду еще какую-нибудь безделушку, и застряну здесь до сумерек. Со мной такое раньше сплошь и рядом бывало. Открою какую-нибудь студенческую тетрадь с конспектами по старославянскому, а вспомнится, как наш Рябков ходил по аудитории и очень интеллигентно, понимающе улыбался: «Мол, ладно, не напрягайтесь, все едино ничего не понимаете». Классный он мужик, этот Рябков. Девчонки его звали «Наш Рябушка».

Светлый проем в двери стал серым. Это солнце окончательно провалилось за горизонт. И тучи тут же сковали небо. Ну и ладно. Главное: успел, нашел тетрадь, выполнил свою миссию. А то с фонариком здесь рыскать не очень-то удобно.

Подхватив бабушкину тетрадь, я торопливо вышел на свежий воздух и закрыл за собою дверь, точно воспоминания могли вырваться из пыльного чердака и вцепиться в мои тертые джинсы.

Люблю я вечернее осеннее небо. Мне почему-то всегда кажется, что в такие дни стоит лишь посильнее оттолкнуться от земли – и полетишь. Над городом, над речкой, над лесом. Это у меня с детства. Я лет до четырнадцати летал во снах. А потом – как отрубило. Но воспоминания остались.

Сбежав по лестнице, я хлопнул дверью.

А потом постучал в комнату к бабушке, отдал тетрадь.

Выходя, бросил взгляд на часы. Ого! На чердаке я проторчал без малого полтора часа. Я осторожно заглянул в спальню.

Жена уже спала. В последнее время ее мучают головные боли. Что ж, может быть, оно и лучше, что спит, не нужно оправдываться.

Постучал к Даньке.

Сын притворился спящим. Он думает, что меня так легко надуть. Я подошел к кровати и резко сдернул одеяло. Так и есть: одетый.

– Эх, Данька, врать нужно с умом. И если ты решил играть, не забывай, что зритель непременно должен поверить актеру.

Данька сел и почесал в затылке. Демонстративно, как это делал мой собственный отец:

– Я ж не знал, что ты один, без мамы.

Я вздохнул:

– Она уже спит.

Мы понимающе посмотрели друг на друга.

– Знаешь, Данька, я ведь тоже «сова». Я не потому работаю по ночам, что днем ничего не успеваю, а оттого, что это – мое время. А моя мать была непреклонной. В девять – в кровать. Она не желала ничего слушать.

Данька недоверчиво покосился на меня.

– Но я сильно не злился. – я говорил сущую правду. – Бессмысленно кого-либо переделывать. Нужно просто принять и полюбить. И тогда удача всегда будет твоей.

– Я не понимаю. – буркнул Данька.

А я вспомнил собственного отца и вдруг осознал, что все события, и даже слова – ходят по какому-то заколдованному кругу:

– Ты, главное, старайся. Понимание придет позднее. Я зла тебе не желаю. Можешь читать и дальше. Только разденься и придвинь поближе настольную лампу. А фонарик положи в стол.

Данька хмыкнул.

– И не забудь свет погасить. – сказал я, выходя из комнаты сына.

Завтра у меня ответственный день. Тяжелый. Приезжал Путин. В «Вечерке» от меня ждали оригинальной фотографии. Шеф даже намекнул, что у него на столе лежит подписанный приказ о премии.

Но важны были не столько эти деньги, сколько сам снимок. В нашем городе приезд президента – событие. Да, если снимок будет удачным, моя карьера двинется вперед. Давно уже пора. А то засиделся что-то я на одном месте.

Я вернулся в свой кабинет и сел к «пеньку». Копаться в интернете не было желания. Я и так давно знал весь распорядок передвижений Путина по нашему городу. Но отчего-то нервничал. Иногда такое бывает: накануне важных событий совсем не спится.

По привычке зашел в «Photoshop». Вставил диск и открыл фотографии великих людей. Вот он: Леонид Ильич Брежнев. В орденах. Суровый, сдвинувший свои знаменитые лохматые брови. Нет, что ни говори: гений. Столько лет удержаться у власти да еще в нашей стране – это талант.

Надо же, как на меня подействовал обычный дневник! А что там было? Детские шифрованные откровения о Брежневе. Сухие даты и записи типа: «Нашел нож и «Уленшпигеля»». Да еще, между страницами, хранились синие билеты по десять копеек в кинотеатр «Октябрь». Ничего сверхъестественного. А как будто с головой окунулся в детство.

Я подошел к окну, открыл форточку и затянулся «Парламентом». Вот завтра мы и встретимся. Я и Путин.

Владимир Владимирович.

Я усмехнулся.

Да, детские фантазии – страшная вещь. Все сходится. Президент действительно, со странной, ленинской фамилией. Из КГБ. В жизни бы никогда ничего такого не подумал, если бы ни этот дневник.

Бессмертный Ленин. Даже забавно.

Они ведь все разные, наши генсеки и президенты, разве что чередуются: лысый, лохматый.

За окном стремительно темнело. Легкий ветерок колыхал тюль и гнал дым обратно в комнату.

Я стряхнул пепел в спичечный коробок и сел на подоконник.

Ну, хорошо: предположим, что в России правил бессмертный Ленин, а где он был, пока Сталин свирепствовал? Почему от Брежнева до Путина он не вселился в того же Горбачева и не спас социализм? Или специально, чтобы страна прошла новый НЭП?

Что я там ребенком думал? Бессмертный правитель появлялся в разных странах под разными личинами: Аттила, Батый, Наполеон, Гитлер. Сам он никогда не убивал тех, кто раскрывал его тайну, но и не спасал их. Яхве разрешил распять Христа. Король Франции палец о палец не ударил, чтобы вытащить Жанну Д’Арк из костра английской инквизиции. Ситуация всегда повторялась. Различными были лишь нюансы.

В общем, складывалась такая картина: в разное время сталкивались две сильные личности. И тот, кто был старше и мудрее, всегда дозволял фанатикам убить того, кто служил ему с преданностью собаки. Но мог бы и защитить. Бред какой-то. Фантастическая утопия.

И все же, почему я об этом думаю? Сейчас, когда мне уже тридцать два. Накануне встречи с президентом. С человеком, которого любит народ, и боятся чиновники. Однако и меня слабаком не назвать. Но Путин – первый правитель в нашей стране, которому я откровенно симпатизировал. Нет, не боготворил, но и абсолютно равнодушным не был.

А какие эмоции испытывал я к Брежневу?

Наверное: детский восторг. Но, опять же, желал ему смерти. С другой стороны: будь генсек помоложе, крамольные мысли и не закрались бы в мое сознание.

Хотя, если вдуматься во всю эту теорию, то что-то в ней есть. Все пророки вот уже два века талдычат: будущее за Россией. Где же должен появиться мировой лидер? Ясно, что у нас. И это будет не какой-то американский Дэмьен, а кто-то вроде Петра Первого: сильная личность, реформатор.

Но Путин-то здесь при чем? Он же не такой. По колено в крови он не ходил.

Или я его идеализирую? И чего это я так за президента ратую? Мало ли их было на моем веку? Никто не знает, какой Путин на самом деле.

Неужели в одиннадцать лет я заглянул за грань возможного, просто объяснил все по своему, по-детски неуклюже. Но угадал. Нет, не с вечным правителем, а вот, хотя бы с именем и фамилией. Тоже есть, чем гордиться.

Я погасил сигарету и вернулся к компьютеру.

С экрана на меня испытующе глядел Леонид Ильич.

Так за столом я и уснул.

Разбудил меня звонок в дверь.

Редакторская разбитая «Волга» стояла у ворот.

Я сонный и помятый встретил Мишку, журналиста.

– Ты что, охренел? – взъерепенился Мишка. – Бегом умываться! Нашел время для попойки.

Я мотнул головой, но спорить не стал.

Через десять минут я был подтянут, выбрит и в рабочем костюме. Кофр на плече. Представитель третьей власти. Человек, формирующий общественное мнение.

Мишка извинился. Быстро сориентировался, понял, что я просто проспал.

Кофе я пил уже на месте.

Путин должен был появиться через полчаса. Это было запланированное посещение нашего городского оперного театра. Мимо него ни одна знаменитость пройти не может. Оцепление было на несколько кварталов вокруг. Одни журналисты толпились возле театра, лениво травили анекдоты и возились у своих видеокамер.

За оцеплением ждали люди.

Путин задерживался.

Я окончательно проснулся. Поболтал с Мишкой о движках «Тойоты», похихикали над новой пассией редактора, которая приперлась позавчера в офис с прической «Я у мамы дурочка» и устроила публичную сцену ревности.

И тут взвыли милицейские сирены.

Едут.

Я мгновенно собрался.

Зачем-то еще раз проверил индикатор зарядки батарей, сделал контрольный снимок Мишки.

И чего это я так разволновался?

Не мог мне этот дурацкий дневник попасться на глаза днем позже?…

Кортеж приближался. Десятка три машин. А чего еще можно было ожидать?

Охраны высыпало, точно муравьев. Я даже слегка поежился. Все в штатском, но у них на лицах было написано: не подходи, зашибу. Профессионалы. Впрочем, я тоже.

Заработали видеокамеры, защелки фотоаппараты.

Я выжидал. Как охотник. Можно снимать серийно. Но я предпочитаю сам ловить мгновение. У меня нюх. За это в «Вечерке» меня и ценят. Остальные не жалеют ни пленок, ни флэш-карт. У меня другой подход.

Путин вышел. Снимок.

Улыбнулся. Снимок.

Помахал рукой. Снимок.

И вдруг президент посмотрел в мою сторону.

Меня словно током шарахнуло.

Он меня узнал.

Я автоматически нажал на «пуск» и уронил фотоаппарат. «Canon» закачался на уровне живота, удерживаемый от падения лишь шейным ремешком. Никогда со мной такого не было!

Мне казалось, что Путин смотрел прямо мне в глаза. Он знал, что это я убил Брежнева. И ему известно, как именно я это сделал.

В тот далекий злополучный день я вонзил ритуальный нож в пол. Это же прикладная магия, о которой я, естественно, ничего в одиннадцать лет знать не мог.

Я стоял, как идиот, и терял драгоценные секунды.

Но медлил и Путин.

Мы узнали друг друга.

Да, мы – два бессмертных. Он – вечный правитель, я – его вечный преданный слуга. Вот за преданность-то меня и карали. Но на самом деле мы оказались равны. И оба могли вселяться в тела живых людей, а не дожидаться их физической смерти. Я это понял только сейчас, сию минуту.

И смерть Брежнева – это было вовсе не убийство бога, это был мой первый бунт за семь тысяч лет человеческой истории. Я устал служить и позорно умирать на крестах и кострах, на висельницах и гильотинах, под пулями и взрывами. Я осознал, что имею право на выбор. Право на свою жизнь, а не на долю лакея.

И стоящий передо мной Путин вдруг улыбнулся. Так, как никогда еще не улыбался. Это длилось долю секунды, но я подхватил аппарат и успел сделать снимок. Самый известный мой кадр, принесший мне солидный гонорар. Улыбающийся президент.

А потом меня оттеснили другие фотографы.

Руки у меня тряслись, в глазах было темно, точно я долго смотрел на солнце.

В тот момент я осознал, что бессмертных, на самом деле, очень много. Они среди нас. Они наши жены и мужья. Чаще всего они рождаются и умирают, даже не осознав своей мощи.

А меня вечно наказывали за угодливость, за страстное желание положить свою жизнь на алтарь бога или революций. Видимо, я получал именно то, что хотел. Всегда.

Теперь же, когда пришло прозрение, никто не кинулся меня убивать. Более того, кумир, идол, которому я поклонялся всю жизнь, которого любил и проклинал, сам протянул мне руку помощи. Он ведь специально мне улыбнулся. И мы оба знали, что эту улыбку не зафиксирует никто, только я. Потому что она предназначалась исключительно для меня.

Теперь я знаю, какие мы все были наивные: и люди, и бессмертные. Мы проклинали и злословили. Мы не понимали и обижались. Мы даже убивали и умирали от обид. А все оказалось просто.

Умирают не те, кто открывает занавес тайны, а те, кто не знает, как с этой тайной жить дальше.

Когда Путин уехал, я хлопнул Мишку по плечу:

– Ну, готов к труду и обороне?

– Ага, – проворчал Мишка, – опять из пальца все высасывать. О чем тут писать? Не пресс-конференция же. Ну, посетил театр, так что с того?

– Эх, темнота! – я даже засмеялся. – А ты подумай, мозгами пошевели.

– Было бы еще, чем шевелить. – вяло отмахнулся Мишка. – Тебя подбросить?

– Нет. – сказал я и покачал головой. – Время у нас еще есть. Хочу прогуляться налегке. Наработки скину потом по «электронке».

– Как знаешь. – пожал плечами Мишка и сел в «Волгу».

А я пошел на остановку.

Главное, в жизни бессмертных – это не служение, а выбор.

И я выбрал. Жену и сына.

А вселенную пусть спасает губернатор Калифорнии.