Вторая ночь

Глава 1

В буклете было написано: «У воды. Час от города». Денис Сергеевич Муравьёв перечитал это на заправке у поворота с трассы, пока навигатор в третий раз перестраивал маршрут, и решил, что в буклете не соврали, а просто округлили. Так округляют в ипотечном договоре: пишут «ставка от», а сам ставишь запятую, где хочешь.

Ехали они три часа сорок минут. Первые полтора — по Киевскому шоссе, в пробке, потом по трассе, потом навигатор сказал: «Через двести метров поворот направо», и поворота не было. Денис развернулся на пустой автобусной остановке и поехал обратно. «Через двести метров поворот налево», — сказал навигатор, и поворота опять не было, а был лес, ровный, как забор. На третий раз поворот нашёлся: бетонка в две плиты, указатель на столбе, а на указателе — ничего. Денис готов был поклясться, что, когда он подъезжал, на указателе было написано «Пропадино». Потом он посмотрел в зеркало, и в зеркале было написано. Выгорело, решил он. На солнце так бывает: смотришь сбоку — видно, смотришь прямо — нет.

На повороте завыл Фунтик.

Фунтик был бигль четырёх лет, домашний, трусливый и толстый, и за четыре года не выл ни разу: только лаял на пылесос и на курьеров. А тут встал на заднем сиденье, упёрся лапами в стекло и завыл на лес — длинно, по-волчьи, так что Соня зажала уши, а Ксения — Ксения Андреевна, как её звали пациенты, — обернулась и сказала, что собака, наверное, хочет в туалет.

— Он плачет, потому что там дядьки, — Соня показала на лес, на пустую бетонку и на кусты у обочины, где не было никаких дядек, и тут же, без перехода, сообщила, что тоже хочет в туалет, и что дядьки маленькие, и что один с бородой.

Соне — Софье Денисовне, как она представлялась в садике, — было пять, и она всё время видела то, чего не было. Весной она видела в садике кикимору в шкафчике для одежды, зимой — деда Мороза в лифте, причём не нарядного, а усталого, «без мешка». Детский психолог сказал, что это возраст и пройдёт к семи. Денис ждал семи, как ждут лета.

Бетонка кончилась у шлагбаума. Шлагбаум был поднят, на нём висела табличка «Въезд по пропускам», и никаких пропусков ни у кого не спрашивали, потому что спрашивать было некому. За шлагбаумом начинался «Тихий берег»: асфальт, фонари на солнечных батареях, стенд «Схема посёлка» с логотипом застройщика и девять домов, которые Денис знал по буклету наизусть.

Их дом был пятый. Газобетон под штукатуркой цвета «слоновая кость», красная крыша из профнастила, терраса из лиственницы и панорамное окно во всю стену гостиной, прямо на озеро. В окне отражалась вода, небо и они втроём с собакой, маленькие, как на фотографии в буклете, только без улыбок: устали. Внутри пахло свежей краской и новым газовым котлом. В гостиной стоял скандинавский камин, чёрный, круглый, со стеклянной дверцей: камин продавался в комплекте, и Денис купил его, представляя, как зимой будет сидеть перед огнём. Кухня-гостиная с «островом», тёплый пол, второй свет. Лестница на второй этаж, где у Сони будет своя комната с видом на воду. Всё это стоило ровно столько, сколько стоила бабушкина двушка на Ржевке, плюс кредит на пять лет, плюс двенадцать лет Денисовой мечты, которые в договоре не указывались, но которые он считал главным взносом.

Он хотел дом у воды с двадцати шести лет, с тех пор как побывал у начальника на даче в Комарово и увидел, как тот пьёт утром кофе на террасе, в халате, глядя на залив. Денис тогда ничего не сказал, но, возвращаясь в электричке, понял, что хочет не дачу, не залив и не халат, а именно это: утро, в которое никуда не надо.

Приехали они на майские. План был на четыре дня.

Первую ночь Денис не спал.

Мешать ему было нечему. Посёлок стоял пустой, в соседних домах не горел свет, озеро лежало тихое, как вода в ванне. Фунтик, которого так и не удалось выманить из машины, лёг на заднем сиденье и выл тихо, про себя, с перерывами. Денис вынес ему плед, миску и сосиску. Сосиску Фунтик не взял, чего не случалось с ним никогда.

Всё было хорошо. Просто сна не было. Денис лежал на новом матрасе в новой спальне и слушал, как ветер с озера гудит в панорамном стекле — ровно, на одной ноте, будто кто-то дует в пустую бутылку. Потом под террасой заскреблось. Мелко, аккуратно, в одно место, как скребётся кошка, которая просится в дом, но не уверена, что её пустят.

Мыши, решил Денис. Дом новый, стоит у воды, вокруг поля, мыши ищут, где зимовать. Надо купить мышеловку. Он записал в телефоне: «мышеловка, 2 шт.». Потом подумал и исправил на три.

В четыре утра, когда за окном было уже светло, он вышел на террасу посмотреть. Под террасой было сухо и пусто, только у дальней опоры лежала горка сухих листьев, аккуратная, как постель. Мыши, повторил он про себя, но уже без прежней уверенности.

За завтраком Ксения сказала, что тоже не спала. Соня сказала, что спала отлично и что под домом живёт дедушка, маленький, с бородой, и он просил передать, что у нас нет печки. Ксения посмотрела на Дениса. Денис посмотрел на камин.

В десять утра позвонила Денисова мама: у неё потекла стиральная машина, вода пошла к соседям снизу, соседи снизу вызвали аварийку, аварийка вызвала управляющую компанию, а управляющая компания сказала, что без собственника никуда. Собственником был Денис.

Они уехали в одиннадцать. Фунтик перестал выть на повороте, едва машина вышла на бетонку, и тут же съел две сосиски. Денис смотрел на дорогу и думал, что это совпадение, потому что это и было совпадение: машина у мамы текла уже год.

На указатель у поворота он не посмотрел.

В июне они взяли отпуск на две недели. Все трое: Ксения договорилась в клинике, Денис — на работе, Соню отпустили из садика с условием, что она будет «рисовать природу».

Июнь на озере оказался таким, какого Денис не видел даже в Петербурге. Ночи не было вовсе. Вечер переходил в утро, минуя темноту, как переходят из комнаты в комнату через арку, и в полночь можно было читать на террасе без лампы. Озеро светилось изнутри, будто под ним включили свет, а на том берегу, в бору, стоял санаторий с башенкой: в окнах процедурной горел свет, хотя светло было и так.

В первый же день Денис пошёл пешком в село — за хлебом и знакомиться. Посёлок строили «без деревни», со своей дорогой от бетонки в обход, и в деревню вела только тропа по берегу. Десять минут, и начинались огороды, лодки у дворов, мостки, баня у самой воды. Бабки в огородах разгибались и смотрели на него, пока он не проходил, а потом снова сгибались, как ромашки за солнцем.

Сельпо называлось «Магазин № 3 райпо» и стояло у перекрёстка, у колодца-журавля. На крыльце сидели на корточках трое в спортивных костюмах. Лузгали семечки. Горка семечек на газете между ними не убывала, хотя лузгали все трое, и Денис, который вообще-то на такие вещи внимания не обращал, почему-то это отметил.

— Значит, так, земляк: ты из коттеджей, из пятого, камин у тебя есть, дров у тебя нет, у нас берёза, сухая, колотая, кузов за полцены, с доставкой, и всё, — тот, что сидел в середине, даже не поднялся с корточек, только поднял на Дениса глаза, светлые и спокойные, и сплюнул шелуху на газету.

Про камин Денис никому здесь не говорил. Но посёлок маленький, решил он, строители болтали, грузчики болтали, в деревне все всё знают. Он спросил, сколько. Ему назвали цену, по которой в Петербурге продают дрова в мешке на заправке, только за целый кузов. Денис согласился. Он был рад, что с ним заговорили: он приехал знакомиться, а с ним знакомились сами.

В магазине пахло хлебом и хозяйственным мылом. Продавщица сидела за кассой в халате и колпаке, щёлкала счётами и, не спрашивая, выложила перед Денисом хлеб, молоко, пачку печенья и мышеловку. Мышеловку Денис взял, хотя про мышеловку не говорил. Сдачи с тысячи у продавщицы не нашлось, нашлось четыре гематогена.

— Вас много, а я одна, — она щёлкнула костяшкой, — дрова у них не берите, они сырые, а если уже взяли, так хоть не топите, а если топите, так окна откройте, а если окна откроете, так кто-нибудь зайдёт, и я вам тогда не справочное, где потом искать.

Денис вежливо засмеялся, потому что решил, что это шутка. Деревенский юмор, подумал он. Колорит.

Дрова привезли вечером на ржавом «Москвиче» с прицепом, в три ходки, и сбросили у террасы. Дрова были сырые. Не просто сырые: мокрые, будто их утром достали из озера. Денис пощупал полено, и с полена капнуло. Трое в спортивных костюмах уже уехали, так что спорить было не с кем, и Денис сложил дрова в поленницу под навесом, чтобы сохли. Так советовали в интернете.

Ночью опять не спали. Скреблось под террасой, гудело в стекле, и ещё, кажется, кто-то ходил по поленнице — осторожно, чтобы не рассыпать. Соня сидела у окна своей комнаты на втором этаже, свесив ноги на батарею, и с кем-то разговаривала. Денис поднялся к ней в третьем часу.

— Это Прохор Саввич, — Соня показала на пустую террасу внизу, на которой лежала белая ночь и больше ничего, — его фамилия Подпольный, он говорит, что у них фамилии по месту жительства, а места у него нет, и он хотел бы к нам, но у нас в доме не за что держаться, у нас всё гладкое, и печки нет, а камин — это не печка, это, говорит, телевизор с огнём, и он просил печенье, я ему дала.

Пачка печенья, купленная в сельпо, лежала на подоконнике открытая. Из неё не хватало трёх.

— Солнышко, три часа ночи, — Денис взял Соню на руки, и она оказалась тёплая и тяжёлая, как всегда, когда хочет спать и не признаётся, — Прохор Саввич тоже ляжет спать, и ты ляжешь, а утром мы с тобой пойдём смотреть лодки, там есть лебеди, я видел, настоящие катамараны.

Соня уснула у него на руках раньше, чем он донёс её до кровати. Денис вернулся к окну и посмотрел на террасу. Три печенья лежали на перилах, рядком, нетронутые. Потом он моргнул, и их не было.

Чайки, решил Денис.

Он не верил в Прохора Саввича. Он верил в чаек, мышей, ветер и возраст, который пройдёт к семи. Но печенье в ту ночь он положил на перила сам. Просто так, из вежливости: чайкам.

Утром Ксении позвонили из клиники. Заболела вторая хирург-стоматолог, у неё было двенадцать записей на неделю, и все двенадцать с острой болью. Ксения молча выслушала, сказала «хорошо» и положила телефон на остров экраном вниз.

— Я поеду на электричке, а вы оставайтесь, отдыхайте, — Ксения собирала сумку так аккуратно, будто сдавала экзамен по сборке сумок, и не смотрела на Дениса, — это правда нормально, Денис, я не обижаюсь, это не из-за дома, это работа, ты сам знаешь, у нас в клинике всегда так.

Он отвёз её на станцию в Краснобойск и вернулся. Они с Соней остались вдвоём. Впервые: вторая ночь.

К вечеру позвонил начальник. Денис был логистом в сети магазинов стройматериалов, и за шесть лет работы начальник ни разу не звонил ему в отпуск. А тут позвонил. Фура с кафелем встала на границе с Финляндией, документы у водителя были не те, и решить это мог только Денис, потому что только Денис знал, где лежат те. Лежали они у него в кабинете, в Петербурге, в сейфе, ключ от которого был у Дениса на связке.

В девять вечера он посадил Соню в детское кресло, Фунтика на заднее сиденье и поехал в город. Соня махала в заднее окно пустой террасе.

— Прохор Саввич говорит, так всегда, — сообщила она, когда они проехали шлагбаум. — Одну ночь можно, а вторую — нет. Он говорит, это не он придумал, это у них правило такое.

Денис выруливал на бетонку и спросил, у кого это «у них». Соня пожала плечами. Фунтик на заднем сиденье завыл на поворот, и Денис посмотрел в зеркало. Указатель был пустой.

Выгорело, подумал он. Надо позвонить в администрацию, пусть подкрасят.

Дальше Денис начал вести учёт. Он был логист и доверял таблицам больше, чем себе. В телефоне у него появилась табличка, которую он назвал «Дом», и в ней были столбцы: дата, кто поехал, сколько ночей, причина отъезда.

В июле они приехали на выходные, на две ночи: в субботу утром у Ксении прорвало зуб мудрости — у стоматолога, сказала она, хуже приметы не бывает, — и в полдень они уже стояли в пробке на Киевском.

В начале августа Денис поехал один, специально, на три дня, с ноутбуком, чтобы работать с террасы. В первую ночь он не спал, но честно. Во второй вечер у ноутбука сгорел блок питания, в деревне такого не продавали, в сельпо продавщица, не спрашивая, положила перед ним моток изоленты и гематоген, и в полночь Денис выехал в город.

В конце августа с озера пошёл туман, по колено, как молоко, пролитое на пол, и они приехали втроём на один день, просто посмотреть. Остались на ночь. Денис решил растопить наконец камин. Дрова за лето так и не высохли. Он принёс охапку из поленницы, затолкал в круглую чёрную топку, облил жидкостью для розжига и поднёс спичку. Дрова зашипели, как сковородка, в которую плеснули воды, и дом заполнился дымом весь, до второго света, так что пришлось открыть все окна и двери. В открытые двери до утра задувал туман, и в тумане на террасе, кажется, кто-то сидел.

— Это Прохор Саввич греется, — Соня стояла в пижаме на пороге, закутанная в плед по самые глаза, и смотрела на туман, как на телевизор, — он говорит, дым хороший, пахнет по-настоящему, как в избе, только тепла нет, говорит, никакого, одно баловство.

Утром они уехали: у Сони от дыма заболело горло. Денис записал в табличку «горло» и больше табличку не открывал.

Он считал. Он был логист. С мая по август они приехали семь раз и провели в доме семь ночей. Ни одной второй. Каждая причина была настоящая: машина у мамы, фура, зуб, блок питания, горло. Ничего такого, во что нельзя было бы поверить. В том-то и было дело.

В октябре задул ветер, и Денис понял, что больше не любит панорамное окно.

Ветер шёл с озера прямо в стекло и гудел в нём так, будто дом был бутылкой, а озеро дуло. В бассейн у третьего дома намело листьев. Третий дом стоял пустой: его хозяева, семья врача из Купчино, продали его в сентябре, дёшево, за полгода не прожив там и месяца. На заборе висел баннер «Продаётся. Собственник» и номер телефона. У седьмого дома висел такой же. Из девяти коттеджей, построенных в «Тихом береге», люди остались только в двух, и одним из двух были Муравьёвы.

— Давай я скажу, а ты не перебивай, — Ксения сидела на «острове», поджав ноги, пила чай из городской кружки и смотрела не на Дениса, а в чёрное окно, где отражались они оба, — я не говорю продавать, я говорю, что мы за пять месяцев ни разу не поспали здесь две ночи подряд, и что я каждый раз не сплю и первую, и что Соня разговаривает с человеком из-под террасы, а ты ставишь ему печенье, я видела, Денис, не делай такое лицо.

— Это для чаек, Ксюш, чайки здесь жирные, наглые, им всё равно, что есть, хоть печенье, хоть пуговицы, — Денис взял у неё кружку, отпил, хотя чай был не его, и поставил обратно на «остров», ровно на то же мокрое кольцо.

— Чайки, Денис, в октябре улетают, — Ксения забрала кружку и повернула её ручкой к себе, как поворачивала всегда, когда разговор ей не нравился, — это я тебе как человек, выросший в Кронштадте, говорю, у нас их зимой не было ни одной, а ты ставишь печенье каждый вечер, и утром его нет, и ты это записываешь в свою таблицу, я видела, у тебя там столбец «печенье».

Столбца «печенье» у него не было. Была пометка в столбце «причина»: «печенье — нет». Денис решил не уточнять.

Он ничего не ответил. Он знал, что она права, и знал, что ему нечем ей возразить, кроме таблицы, а таблица была за неё. У него была мечта про утро, в которое никуда не надо. Утро здесь было. Он просто ни разу до него не досиживал, потому что каждый раз с утра было куда-то надо.

Ночью он вышел на террасу с фонариком и полез под неё. Под террасой было сухо, чисто и пахло, как ни странно, печёным хлебом. У дальней опоры лежала всё та же горка листьев, только теперь в ней было аккуратно сложено: три печенья, пробка от бутылки, пуговица от Сониной куртки, которую она потеряла ещё в июне, и свечной огарок. Как в тумбочке у старика в больнице.

— Извините, — сказал Денис горке и сам не понял, почему.

Он вылез, выключил фонарик и долго сидел на ступеньке террасы. Ветер гудел в стекле. На озере было темно: белые ночи давно кончились, и темнело теперь к восьми, по-осеннему. На том берегу светилась башенка санатория.

Утром он сам сказал Ксении, что им пора: обещали дождь.

В январе дорогу чистили только до шлагбаума, дальше шла тропа между сугробами, и от машины до дома они шли пешком, волоча за собой Соню на санках. Приехали на один день, забрать вещи на зиму: Денис решил, что до весны ездить не будут. Ксения не спорила.

Дом стоял холодный, хотя котёл работал. Тёплый пол был тёплый, а воздух над ним — нет, как будто дом не держал тепло, а только показывал, что оно есть. Камин стоял чёрный, с закопчённым после августа стеклом.

Соня первым делом побежала к окну своей комнаты. Потом спустилась, тихая, и села на лестницу в комбинезоне, не раздеваясь.

— Прохор Саввич ушёл, — сообщила она, и губы у неё задрожали, но она удержала их, как держат на ладони ёлочную игрушку. — Он оставил записку, ну не записку, он писать не умеет, он оставил палочки. Он говорит, у нас как в гостинице. Всё чисто, всё новое, а жить нельзя. Он ушёл на ферму, там котельная, там хоть уголь пахнет. А нам он сказал спасибо за печенье. И сказал, что мы хорошие, только нам тут не надо.

Под террасой, у дальней опоры, горки листьев больше не было. На её месте, на сухом песке, лежали три палочки, сложенные домиком.

Денис посмотрел на них, сфотографировал на телефон и потом, в машине, открыл фотографию. На фотографии был песок. Палочки вышли смазанными, будто он снимал на ходу.

В апреле он повесил на забор баннер «Продаётся. Собственник» и дал объявление на «Авито». Звонили три риелтора и один сумасшедший. Никто не приехал: навигатор не находил поворот, а те, кто находил, не находили номер дома.

В конце апреля, когда Смородинка разлилась и залила пляж, позвонил покупатель. Голос был старческий и очень вежливый. Покупатель сказал, что живёт рядом, «на Путейской, в деревне», что дом ему нравится давно и что он готов посмотреть в любое удобное время, «хоть сегодня, хоть вчера».

Он пришёл пешком по берегу. Маленький сухой старичок в кепке и в стёганой жилетке, с портфелем, как у бухгалтера, лицом то ли кореец, то ли японец, а говорил без всякого акцента, только слова ставил чуть не на свои места. На крыльце он снял кепку и поклонился. Потом поклонился ещё раз, в дверях, самому дому. Представился Григорием Ниловичем Барсуковым. Дом он обошёл быстро, ни к чему не прикасаясь, и только у камина задержался и постучал по стеклу костяшкой пальца, как стучат по аквариуму.

— Хороший дом, чистый, очень чистый, совсем ничей, — Григорий Нилович поклонился камину, — такой дом можно сдавать людям на одну ночь, людям много и не надо, людям надо одну ночь, красиво, тихо, у воды, а утром они уедут и будут вспоминать всю жизнь, а вторую ночь пусть вспоминают где-нибудь ещё.

Он назвал цену. Цена была ровно половиной от той, что Денис заплатил застройщику. Денис открыл было рот, но Григорий Нилович поднял маленькую сухую ладонь.

— Это не цена, это уважение, — он опять поклонился, на этот раз Денису, — вы ведь уже поняли, что здесь нельзя жить, а понять — это дорого стоит, это вы сами себе заплатили, а я вам плачу только за стены.

Соня всё это время сидела на ступеньке террасы и разглядывала Григория Ниловича снизу вверх, внимательно, как разглядывают в зоопарке зверя, которого нет на табличке.

— А у дедушки хвостик, полосатый, как у енота в зоопарке, только пушистее, и он его под жилеткой держит, чтобы не мёрз, — объявила она на весь дом, болтая ногами в резиновых сапогах.

Ксения покраснела и шикнула. Григорий Нилович засмеялся, снял кепку, поклонился Соне отдельно, ниже, чем всем, и надел кепку обратно.

Денис согласился. Не сразу: дня через три, в городе, на кухне, ночью, когда Ксения и Соня спали, а он сидел над таблицей «Дом» и смотрел на столбец «сколько ночей». В нём стояли единицы. Одиннадцать единиц.

Сделку оформили в мае, в Краснобойске, у нотариуса. Григорий Нилович пришёл с портфелем, в котором документы лежали в прозрачных папках, по номерам, с печатями такими яркими, будто их поставили утром. Денис подписал, получил деньги и отдал ключи. Когда выходили от нотариуса, Григорий Нилович поклонился ему на крыльце и сказал:

— Коврик я у вас оставлю, хороший коврик, только переверну.

Это был коврик «Добро пожаловать», который Ксения купила в «Икее» в первую неделю. Денис не понял, зачем его переворачивать, и не стал спрашивать. Он вообще в тот день ничего не спрашивал.

Они уехали из Краснобойска по трассе, не заезжая в посёлок. На повороте Фунтик не завыл. Он спал.

Прошёл год. Денис выплатил из денег за дом половину кредита, Ксения ушла в другую клинику, где не звонили по выходным, Соне исполнилось семь, и она перестала видеть то, чего не было, как и обещал психолог. Иногда она спрашивала, как там Прохор Саввич, и сама себе отвечала, что хорошо: на ферме, в котельной, там уголь.

В мае, в обеденный перерыв, Денис листал «Авито». Он не искал ничего. Просто листал, как листают старые фотографии. И наткнулся.

«Коттедж у воды, посуточно. Тихий берег. Панорамные окна, камин, тишина. Одна ночь — 3 500. Вторая ночь не сдаётся». Фотографии: его гостиная, его «остров», его терраса из лиственницы, посеревшей за год. На крыльце коврик «Добро пожаловать» — надписью к двери. Отзывы: «Тихо, красиво, соседи колоритные. Не выспались». «Хозяин очень вежливый, кланяется». «Уехали утром, почему-то не помню ужина».

Денис смотрел на фотографию террасы долго, пока не погас экран. Потом включил его снова. На фотографии под перилами, у дальней опоры, лежала аккуратная горка сухих листьев.

Утро, в которое никуда не надо, стоило три тысячи пятьсот рублей.

Денис нажал «Забронировать».