Всякая уборка

Глава 1

Жара стояла неимоверная.

Серое пустое небо заволокла дымка. Солнце слепящим пятном маячило над горизонтом, будто колеблясь, а стоит ли и начинать эдакий день.

Ульяна Потапова задала корм курам, полила огород и сидела теперь в малиннике, собирая ягоду на варенье.

— Ви-и-ить-ка! — позвала она. — Воды принеси, а?

Голос сорвался в разбухшую тишину и исчез без следа.

Витька Потапов не услышал: сидя у компостной кучи он наблюдал, как капли его пота срываются в пересохшее крошево сорняков и картофельных очистков, и размышлял об анаэробных бактериях.

Вздохнув, Ульяна отвела колючую ветку, добираясь до россыпи ягод, и ойкнула в изумлении. В душной тени у корней побулькивал тугой фонтанчик. Потрескавшаяся земля, вздыхая, впитывала влагу, и пахло, ах, как пахло летним дождем.

Ульяна облизала сухие губы. Что это, канализация? Нет, труба проходит с другой стороны. Подозрительно принюхалась: запах… воды. Прозрачной, холодной, чистой. Утолением желаний пахла эта вода, облегчением страданий, покоем. Не раздумывая, она наклонилась и сделала глоток.

Осенняя прохлада. Легкая грусть увядания, спокойствие. Благодать.

Ульяна, закрыв глаза, жадно пила.

***

— Нечисто у нас. — клиентка неловко поерзала на стуле, с трудом сцепила руки на могучем животе и в тоске уставилась на размашистую надпись на стене: «Профессиональная уборка. Ваша чистота – наша забота».

Хозяйка конторы, худощавая брюнетка с лицом таким длинным и гладким, будто каждую на нем морщинку выгладили паровым утюжком, вежливо улыбнулась. Из нагрудного кармашка достала грозно сияющие очки, карандаш, острый, как пика могильной оправы, разбухшийблокнот в клеенчатой обложке, графин воды и два стакана; расположила все на сияющем полировкой столе и нетерпеливым взглядом уколола посетительницу.

Клиентка снова поерзала, с опаской глядя на острие карандаша, в тоске помяла мясистые красные пальцы, и, наконец, решилась.

— Витька мой жену привел. — выдавила она и снова замолчала, обессилев.

— Понимаю. — карандаш, скрипнув, решительно отчеркнул дату на чистом листе. — Практикует сглаз без лицензии? Черная магия? Ворожит на крови, пляшет голая при луне?

— Да какое! — Мария Потапова даже всколыхнулась вся от досады. — Лады б ворожила, да на здоровьечко! Ну и при луне кто ж не плясал в ее-то годы, что ж я, себя не помню? Куда там. Экоактивистка она. И Витька туда же, слышь, все хозяйство перестроил, чтоб гармония с природой и куры на свободе. Да я и не против; время такое, в каждой, как говорится, избушке свои погремушки. Пускай себе с ума сходят, пока молодые: у соседей дети по городам разъехались, а наш-то нет, и сам дома, и жену привел - кабы только нe такая молоденькую, да еще и, прости господи, Ульяну.

— Несовершеннолетняя? — выстрел наугад.

— Девятнадцать ей, — Мария длинно вздохнула, — красивая девка, и не дура, и чего уж она в Витьке нашла, не знаю. Только ведь спалит она нас, уж как пить дать, дотла спалит.

Уборщица молчала, нетерпеливо постукивая карандашом по бумаге. Череда дипломов на стене отблескивала безупречно ровными бликами. Часы на стене звучно перещелкнули минуту, и Мария решилась.

— Мы, Потаповы, испокон веков на этом месте жили. Уж триста лет точно, самые в Калиновке старожилы. И всегда-то нам везло: и войну пережили, и в голод перемоглись. Только вот какая с Потаповыми беда: за прошлый век дом наш четыре раза горел, и четыре раза Потаповы после пожара своих хоронили.

— Интересно. — поскрипывал карандаш. — Причины? Бытовое пьянство? Наследственная пиромания? Несоблюдение мер безопасности при производстве, хм, удобрений?

— Да не-е, причем здесь пьянство. — тускло отозвалась Мария. — Тут дело такое: как приведет какой Потапов в дом девку моложе двадцати, так и горим, вот и причина.

— Вот как. — пьяная осенняя муха прилетела, бесцельно и надсадно жужжа, зависла над столом. Глаза хозяйки полыхнули яростным сухим блеском. С коротким треском муха вспыхнула и обуглилась мгновенно. Вытянув из воздуха влажную салфетку, резко пахнущую спиртом, хозяйка вытерла хлопья легчайшей угольной сажи. – Извините. Так женились, вы говорите, все сплошь на Ульянах?

Мария все искала взглядом салфетку, растворившуюся без следа. Вздрогнула и продолжила:

— Да вот как-то так. Мужики у нас в роду работящие, всем хороши, да дураки только. Зазеваешься – и глянь, снова Ульяну привели. Первой-то была дочка вдовы Иванцовой из соседней деревни. — Мария снова промяла пальцы, будто вымешивая крепкое тесто. — В году, что-то там тыща девятисотом овдовел прадед мой, Василий Потапов, помыкался да и женился на этой самой Иванцовой. У самого сыновья уж выросли, а у вдовицы, значит, дочка тринадцати лет. А как стала Ульяна в возраст входить, поползли по деревне слухи: девка-то красавица, но больно невеселая. И с лица спала, и плачет, и плачет, зато Василий что твой петух ходит. Бывало, выйдет Ульяна к колодцу, глянет, как птицы по осени по небу тянутся, – и в слезы. А как исполнилось Ульяне шестнадцать, так и вовсе пропала. Как под землю ушла, нигде ее больше не видали, да не больно-то и искали. Василий сказал: сбежала с цыганами, на том и порешили, уж больно у Василия кулак был здоровый. А вскорости и вдову Иванцову похоронили; вроде ее корова копытом в грудь ударила, да только говорят, корова-то в сапогах была. За Иванцовой привел Василий в дом другую Ульяну, сироту, восемнадцати лет.

Мария откинулась на стуле, довольная изложением. Брюнетка вежливо улыбнулась.

— И, говорят, затосковала она. Бабы ее жалели, думали – зверь Потапов, бьет девчонку. А как-то по осени видят – стоит Уля, смотрит, как гуси летят, и плачет-заливается. В ту же осень Потаповы и погорели. От Василия сапоги только и остались, да и от жены его немного.

Помолчали.

За окном свистели трамваи и дождь барабанил по маркизе – за несусветной жарой началась, наконец, осень.

— Лет через двадцать случилась у Потаповых Ляна, та год продержалась. Так и пошло: присмотрит семья мужику Свету там, или Машу – и все хорошо будет. А я вот, видишь, упустила. И говорила ведь Витьке: ирод! Хоть Самиру приводи, хоть Кармен, хоть черта лысого – слова не скажу! Да кто ж мне поверит, когда любовь.

— Понимаю. — уборщица размашисто подчеркнула написанное. — Сколько Ульяна с вами живет?

— А с весны, — с готовностью отозвалась Мария. — первая ее, значит, с нами осень. А недавно…

И прерывисто вздохнула, всколыхнув изрядные регионы.

— Да? — хозяйка глянула на часы.

— Смотрю: в небо Улька глядит, как птицы по осени летят, и слезы у ей на глазах. Вот тут мне страшно стало. Я вам честно скажу, не поможете – сама девку удавлю. Превентивно. За Витьку-то.

Уборщица поморщилась.

— Давайте без любительщины. — она отложила карандаш. — Ждите с утра в субботу. Скажете — подруга на выходные приехала.

***

— Уля, — Витька поймал жену, усадил на колени, обнял, забаюкал, — ну что ты все плачешь. Может, проверимся? А вдруг ты беременная?

Ульяна молча помотала головой и попыталась вырваться, но Витька крепче сжал руки.

— Так, может, это, дни такие настали? Долго только что-то….

— Дебил. — с досадой отозвалась Уля. — Мне… грустно мне, Вить. Такая тоска. И зачем я живу? Зачем это все? Ах, Витька, зачем это все, гори оно огнем…

Она обвела рукою сад, облетевшие деревья, дом, мокрые грядки.

— Как зачем! — вскричал Витька. — К зиме подготовились, по весне сажать будем! Хочешь – цветы, хочешь – коноплю? Будет у нас все свое, чистое; духовная гармония, светлая энергия природы! А уж как теплицы поставим…

Размахнувшись, она влепила мужу звонкую пощечину. Витька потрогал щеку, глянул на пальцы, будто ожидая увидеть объяснение. Спихнул Ульяну с колен и ушел в дом.

Отряхнувшись, Уля пригнулась к земле, огляделась и рванула в малинник как лиса в курятник; только волосы, как рыжий хвост, мелькнули среди голых ветвей. Там, под черными от влаги кустами, бил из земли маленький фонтанчик, прозрачный, как слезы. Жадно припав, Ульяна долго хлебала ледяную воду; а, напившись, уселась в грязь и с наслаждением заплакала.

Надвинув капюшон, специалистка по уборке стояла в беседке, сливаясь с ранними сумерками. Выскользнув из тени, беззвучно подкралась к Ульяне, пригляделась, сказала: «вот оно что» и крепко схватила девушку за плечи.

— Копай! — вскричала она, перекрывая раскаты грома. — Копай, несчастная!

Заверещав, Ульяна попыталась вырваться, да куда там.

— Давай-давай! — сухой и острой коленкой дипломированная уборщица прижала девчонку к самой земле, да еще и щелбана отвесила, подлая. — Скорей-скорей!

Вылетев на хриплые вопли жены, Витька остановился, наблюдая удивительную картину: ощерясь и подвывая, Ульяна рыла голыми руками размокшую землю, а тещина подруга, нависнув коршуном, выкрикивала команды азартно и хрипло:

— А ну, наподдай! Копай, не зевай! Не ленись, потрудись! Грусть-тоска, отвяжись!

Заливаясь слезами, Ульяна все пыталась вывернуться из-под грозной коленки, но куда там: взблескивая очками, гостья метко пресекала Улины поползновения, раз за разом, с жалобным визгом, отшатывалась Уля назад, к яме, и рыла, разбрасывая тяжкие мокрые земляные комья, и рыла, и рыла, и рыла.

Подбежал Витька, вскричал, превозмогая страх перед очками:

— Да что ж вы деретесь! Вам надо, сами и копайте!

— Ну уж нет, — гостья мельком глянула на свежий свой маникюр и недовольно повела бровями, — ее проблема – ей и разбираться. А ну, родная, поднажми! А теперь стой - что это у нас там?

Молния высветила костяной купол в неглубокой яме; земляной червь в панике вкрутился в провал носа. Гром раскатился, выбежала из дома Мария Потапова, завизжала, схватившись за трясущиеся щеки. Наклонившись, уборщица изучила находку и сказала довольно:

— Ага. Ну да. Как я и думала. Что сидишь? Доставай!

Будто очарованная, не сопротивляясь больше, Уля вытянула из ямы человеческий череп, прижала к себе. Родник бил из разверстого его рта: ключевая прозрачная вода, но все тише, тише – вот и иссяк совсем.

— Чудненько. — метла сама собой образовалась в руках уборщицы, но какая метла: связанная из ржавых железных прутьев, с грубой ковки черенком; вся была она покрыта то ли окалиной, а то ли засохшей кровью. Виртуозно крутанув метлу в крепких пальцах, специалистка выставила вперед согнутую в колене ногу и развернула корпус, становясь в позу воина, нацеливая орудие уборки. — Положи мусор на землю, девочка, и отойди!

— Нет! – крикнула Ульяна. — Сама сказала: моя проблема, мне и разбираться!

Дождь барабанил по крыше дома, стекал по лицам, смывал грязь с черепа несчастной Ульяны-первой. Уборщица все стояла, нацелив метлу, и недовольно морщилась.

— Положь да отойди, кому сказали! — крикнула Мария Потапова. — А не то я тебя сама, за Витьку-то, пришибу!

— Мамо! — вскричал и Витька. — Не лезьте в наши дела! И перестаньте уже класть столько чеснока в курицу!

— Ах! — задохнулась Мария. — Вот так ты с матерью?

— Ты что же, дура? — спросила уборщица. — Вечно хочешь чужую тоску изживать? Невинно убиенные, они, знаешь ли, к милосердию не склонны бывают; с чего бы им. Не даст она тебе жизни, хоть ты как ее жалей - все одно несчастной станешь.

Но Ульяна молчала, баюкая череп.

— Мы воспитаем ее вместе, любимая. — Витька обнял жену и ношу ее, обнял Ульяну Первую и Ульяну Вторую.

Пожав плечами, уборщица испарила метлу и молча пошла к выходу.

— Эй, работу-то закончи… — вякнула было вслед Мария, но калитка, звонко взвизгнув, уже закрылась за специалисткой по всякой уборке.

* * *

Спустя всего-то неделю ругани Мария Потапова оплатила счет и оставила гневный отзыв на сайте: «Не довела уборку до конца и дети уехали!»

Личным сообщением прислала Мария ссылку на Ульянин блог и подписала: «любуйся, шарлатанка!»

Сотворив себе чаю, магистр чистых дел Светлана Убирай открыла линк.

Серое грозное море билось о серый мрачный брег, с грозным шорохом накатывая серую гальку. Снег, легкий, светлый, таял, едва достигнув воды; и в светящемся туманном мареве соткалась фигура: белое платье, кружева длинным шлейфом, стройный стан, две головы на плечах: живая, с мечтательной улыбкой на пленительных устах, и мертвая, жемчужно-белая, с алой розой в зубах. С криком пролетели над невестой чайки и растворились в пенной глубине.

Ухмыльнувшись, Светлана от всей души поставила «лайк».