Встречи с неведомым

Краем глаза

В детстве я часто гостил у деда в маленьком посёлке со смешным названием Вийка.

Я до сих пор с теплотой вспоминаю то время.

Вспоминаю деда, невысокого, худого, дочерна загорелого, в неизменной старенькой телогрейке, которую тот носил даже летом. В глубоких её карманах рядом с махоркой и бумагой для самокруток, мирно сосуществовали рыболовные крючки, веревочки, булавки, пуговицы, монетки, мешочек с солью, три пары очков… Чего там только не водилось!

Вспоминаю соседских мальчишек, братьев Ванюшиных. Невысокого вихрастого Генку и длинного худого Петьку-каланчу – верных сподвижников всех моих игр и проказ.

Просыпаясь ранним утром от условного свиста, я спешил с друзьями на реку. С шумом и визгом плюхались мы с обрыва в тёплую воду, распугивая уток и навлекая на себя гнев рыбаков. После, через поля, отправлялись в лес за земляникой. Просто так её не ели. Отчего-то принято было нанизывать спелые сочные ягоды на тонкие травяные стебельки. Получалось что-то вроде ягодного шашлычка. Мы даже устраивали соревнования – кто больше соберёт таких снизок. В малинник почти не наведывались – побаивались медведя, охочего до спелых лакомых ягод.

Вечерами собирались на реке. К этому времени у деда поспевала уха, и он щедро наливал каждому по большой плошке ароматного варева. Отдельную миску дед ставил чуть в стороне, прямо на землю.

– Для невидимых-поселенных, - объяснял нам.

Я нет, нет, да косился в сторону миски – уха в ней оставалась нетронутой, и непонятно было – шутит дед или правда думает, что кто-то придёт за его угощением.

Уха была хороша! Мы с аппетитом хлебали, а дед курил, задумчиво глядя на огонь.

За границей, очерченной отблесками пламени, было темно. Там клубилось что-то белёсое, рыхлое, густое. Набухало, расползалось, словно пыталось вытеснить мрак. Не видно было реку. Только слышались гулкие плески. Да время от времени кричала заунывно и протяжно какая-то ночная птица.

Уставшие за день, отяжелевшие от сытости, мальчишки жались поближе к костру, но расходиться не спешили – ждали, что дед вновь начнёт рассказывать «про страшное». Таких баек-быличек знал он очень много. И уверял, что всё рассказанное им, происходило на самом деле.

- Ишь, как туман разошелся, - удивлялся дед. – Определенно завтра дождь соберётся…

- А мамка говорит, если с ночи туман – то ясный день будет, - возражал ему Генка.

- Если туман к воде жмётся, расползается по поверхности – то да. А нынче – везде туман, почти до самого неба достал, закрыл звезды.

- В дождь купаться нельзя... водянихи повылезут, станут распутывать волосы… - вдруг заявлял дед. И пока мы переваривали эту информацию, вставал, уходил проверять донки.

- Деда, дед! Что за водянихи такие? Расскажи! Это русалки? - выспрашивали пацаны. – Или мавки?

Дед только головой качал:

- Сказано вам – водянихи! Волосы у них длинные, перепутанные – обрезать невозможно, а расчесать трудно. Вот они и рады случайному прохожему, просят помочь с волосами управиться.

- И что такого?

- А то, что нельзя! Опасно это. От нечисти человеку добра нет. Если в их лапы попадет кто – сгинет. Редким счастливчикам вырваться удается, да и те после блажные становятся. Был у меня когда-то приятель, рыбачили вместе…

Дед замолкал, скручивая очередную папиросу. Седая курчавая борода его лохматилась, отсвечивала розовым в отблесках пламени.

- И что, дед? Рассказывай, давай!

- Да ничего. Был приятель да сплыл. Теперь он в своем мире обитает, куда людям доступа нету. Телом здесь, а разумом – там. С невидимыми дружбу водит.

После этих слов я вспомнил об угощении, оставленном в сторонке и, обернувшись, вздрогнул – миска была пуста!

Дед заметил и усмехнулся:

- Съели. Уха, она всем по нраву.

- Кто съел?

- Они. Поселенные люди.

- Да где ж они? Почему мы не заметили?

- На то они и поселенные, что заметить их невозможно. Невидимые для человека.

- Дед, а нас они видят?

- А то! Ещё как видят! И напроказить могут, и напугать! Поэтому я завсегда с ними делюсь, угощаю. Незавидная им доля выпала.

Отчего-то мне становится знобко, дрожь медленно расползается колючими иголочками по спине. И непонятно от чего – то ли от ночной стылости, то ли от подступившего страха.

Поселенные люди представляются мне похожими на жердяя, с картинки в книжке русских сказок. Длинные, тонкие, они окружают нас со всех сторон, опасаясь переступить границу, очерченную светом от костра. И смотрят, смотрят…

Пацаны притихли, уселись плотнее.

- Не бойтесь, они нынче добрые, - посмеивается дед. - Угощение приняли, значит проказить не станут.

Туман подобрался почти к самому костру, вздыхал, потрескивал, шуршал. И лишь жар от пламени не давал ему окончательно дотянуться до нас, запутать в зыбкой водяной взвеси.

Где-то рядом отчетливо раздалось - плюх, плюх, плюх! Словно кто-то с силой бил ладонями по воде. Звук постепенно приближался, становился отчетливее.

- Водянихи! - заорали мы.

- Не бойтесь! - замахал руками дед. – Сидите спокойно. К костру никто не сунется. Огня всякая нечисть боится. Да и не водянихи это – рыба.

- Дед, ты ж про водяних не рассказал. И про знакомого своего.

- Не рассказал. Хороший мужик был да по глупости попал. - дед ворошит костерок, а после неспешно продолжает...

...Летом, под вечер собрался приятель мой на реку, порыбачить. А тут легкий дождик зарядил сквозь солнце – такой, как водянихи любят. Я сразу ему - не ходи!

Предупреждал, отговаривал, а он хоть бы что! Только посмеялся надо мной. Ну и пошел.

Через полчаса не выдержал я – словно что-то в спину толкало! Взял самую большую иглу из особых, ту, что от бабки осталась, и за ним двинул.

Вовремя успел. Да…

Смотрю, стоит он на берегу, весь в водорослях с головы до ног! Спелёнатый ими, вот как бабочка в коконе паука!

И тянутся эти водоросли от него к девке, что рядом. Девка та, бледная, прозрачная даже. А водоросли - будто волосы у нее. Длинные да густые!

Я иглу выставил вперёд и к ней. Медленно иду… Через силу.

Она заметила и ну лопотать! Что-то музыкальное такое – вот словно птичка зачирикала, застрекотала.

В голове сразу пусто сделалось, бездумно да легко …

Но я-то бывалый. Знаю, что на таких по особому смотреть нужно – мельком, краем глаза. Вот и глянул на неё искоса, краем глаза, значит.

Мать честная! Вместо девки – страшила! Весь в слизи серой, глаза мутные, пленкой подернутые – тусклые, белесые, без зрачков! Руки и ноги тонкие, на пальцах – когти с перепонками, а из головы водоросли – почерневшие, осклизлые, спутанные – не продерешь! Моего знакомца почти полностью скрыли! Вонь пошла невозможная – тухлой рыбой, болотом…

Водяниха! Как есть она!

Поняла тварь, что разглядел её истинную суть и в крик. Да так пронзительно, яростно, что я еле на ногах устоял! Но справился. Замахнулся иглой, ткнул её куда-то. Смотреть-то на нее нельзя, но чувствую, что попал - забилась она, отшатнулась и приятеля моего к воде потянула.

Спасибо, нож у меня был – стал я кромсать водоросли, а она кричала теперь так жалобно, слёзно. Но сделать против иглы да ножа ничего не могла. Скорчилась на берегу огромным спутанным комом да затихла.

Насилу освободил я знакомого, он уже синеть начал. Я потом и дыхание ему делал. И на грудь давил. Спасал, как мог.

Оклемался он, а вот разумом помутился. Не пришёл в разумение, одним словом.

Дед обвел нас взглядом и повторил:

- Такие дела. Самому не верится в подобное. Но это было! Чем хотите клянусь!

Никто не возражал, мы тихонько сидели под впечатлением дедовой истории. Лишь Генка спросил:

- Почему он не убежал? Почему поддался ей? Позволил запутать себя?

- Обморочила она его.

Если, не приведи господь, встретите кого-то странного, необычного, такую вот деву возле воды или ещё кого – не смотрите им в глаза, поняли? В землю смотрите и уходите оттуда поскорее.

Если они ваш взгляд не поймают – ваше счастье в том и спасение. Под взглядом водянихи цепенеет человек. Стоит не в силах шевельнуться! Тут-то она и начинает его опутывать. Словно паучиха! Так-то.

Запомните, спасти вас может игла или булавка. А ещё какая-нибудь мелочь, монетка, пуговица – то, что кинуть можно в водяниху. Тогда она отстанет. Сам не знаю почему. Вот только обмороченный человек вряд ли вспомнит об этом, не сможет воспользоваться простым советом.

Просто запомните! - повторил дед, - Но лучше – не ходите к воде во время дождя. Так оно надёжнее будет.

Баба Адя

Бабу Адю – крохотную одинокую старушку - местные за глаза называли ведьмой. Она не занималась ни ведовством, ни целительством, нрав имела спокойный, не была замечена в склоках, ни с кем открыто не враждовала. Прозвище «ведьма» прикипело к бабе Аде за особенную манеру смотреть на неугодного ей человека не мигая и что-то беззвучно бормоча. Какие пожелания вылетали из её безгубого, словно на ниточку присобранного рта, неизвестно. Только влекли они за собой для несчастной жертвы сплошные неприятности.

Мой приятель Петька-каланча на себе испытал силу бабы Адиного взгляда.

Раз понесло его в старухин сад за яблоками. Яблочки оказались маленькие, незрелые и такие кислющие, что сводило в гримасу лицо от их острого ядреного вкуса. Мы попробовали и есть не смогли, а Петька как-то незаметно умял все. Был он всеядный, желудок имел железный. Лопал, что под руку попадётся - и семена паслёна, и дикий виноград, любил погрызть корни лопуха и много чего всякого, неудобоваримого.

Полез он туда по дурости - покрасоваться захотелось перед нами, удалью своей козырнуть. Недостатка во фруктах Петька не испытывал, у Ванюшиных был большой сад, мы паслись в нём всё лето, сначала на черешне, после на абрикосе и сливе. Яблоки поспевали к августу, и больше нигде не доводилось мне пробовать таких сочных и душистых, словно мёдом напитанных плодов.

Так вот. Слазил Петька в ведьмин сад благополучно, виртуозно просто слазил! Замечен никем не был, яблок нарвал немного, ничего не испортил, ни потоптал. Старушонка в это время на рынке с цветами сидела - приторговывала ими время от времени и понятия не имела об этом его... визите.

Но уже на следующее утро повстречал Петька бабу Адю возле собственного дома. Словно нарочно она его там поджидала. Петька поздоровался и мимо прошмыгнул, а она некоторое время постояла, вслед ему посмотрела да пожевала сморщенными губами невысказанные слова.

И попал Петька! Стало с того момента происходить с ним непонятное.

Каждое утро теперь спешил он к домику ведьмы, чтобы сопроводить ту на рынок. Старуха шла налегке, а Петька, согнувшись, тащил два больших ведра, наполненных огромными букетами георгинов. Баба Адя выращивала их во множестве на продажу.

После возвращался назад и возился в огороде – поливал, рыхлил, подвязывал. Ходил Петька мрачный, на наши расспросы не отвечал, отмахивался только досадливо. Генка, брат его, тоже попритих, гулял без настроения, жаловался, что Петька с ним не делится ничем, молчит, а если очень приставать – только злится.

Ванюшины-старшие в это время отдыхали где-то, за братьями приглядывала баба Груша. Вот она-то сразу смекнула, в чём дело:

– Чем ты Нюрке напакостил, ирод? Спасибо скажи, что она на тебя наговор пострашней не наложила, подобрела, знать, к старости.

После на нас прикрикнула:

- Чего рты раззявили? Повинность Петька отбывает, плату за озорство необдуманное.

А когда Генка заикнулся робко, чтобы попросила она у бабы Ади за Петьку – шикнула, что за свои поступки отвечать нужно, да и наука впредь не только ему, а всем.

Отработал Петька ровно две недели. И после появился у меня с утра вместе с Генкой – хоть и взъерошенный, в растрёпанных чувствах, но уже оттаявший, прежний. Рассказывал взахлеб о произошедшем, не мог никак успокоиться.

– Вы прикиньте, пацаны, я же всё понимал. Всё! Не хотел поддаваться, но ноги сами к бабкиному дому вели! Как будто меня запрограммировали, вроде робота. И ведь она мне слова не сказала за всё время! Ни слова не произнесла! Я откуда-то знал что делать, в голове само всплывало, вроде команды! Дела-а-а… - не переставал поражаться Петька, да и мы вместе с ним.

- А ещё, пацаны, у неё там странно! Мерещится всякое, - шептал поминутно оглядываясь Петька. - За домом скамейка, а сбоку от неё чурбаки деревянные, с полметра. Я раз решил передохнуть и присел на минутку. Поворачиваю голову, а вместо чурбаков – фигуры, похожие на филинов или сов с ушами. Искусно вырезанные, блестящие, как лаком покрытые. И повёрнуты в мою сторону, смотрят на меня! Я не ожидал такого, вскочил, отошёл. Глянул - опять чурбаки. Двинулся обратно, а те на глазах меняться стали! Отвечаю! на глазах!! – Петька возбужденно закрестился. - Р-р-раз и опять фигуры! Появились уши, глаза, клювы… И ближе чем раньше стоят! Сильно не по себе мне стало, а уйти не могу, не время ещё. Вообщем... Не стал я дальше проверять – себе дороже. Пошёл работать, вернее – повело меня работать что-то…

А ещё видел я у неё в окне хрень какую-то! Навроде чёрного человека! Не человека даже, а силуэт его - прильнул к стеклу и стоял. Я струханул малость, шарахнулся в сторону, и оттуда, сбоку, поглядывал на окно. Долго этот силуэт маячил, никуда не девался. Я в доме у старухи ни разу не был. Боюсь предположить, кто это мог быть. Не зря она значит дверь на висячий замок запирает!

И всё же баба Адя заговорила с Петькой. Через несколько дней, после того, как он отбыл провинность, встретилась она нам на дороге. Остановилась, подождала, пока мы подойдем и вдруг сказала:

- Слышь, Петька, ты это – приходи за яблочками, не стесняйся! Их много уродилось нынче, а мне они без надобности. Приходи когда захочешь, и товарищей своих приводи.

Бабка взглянула на нас - словно просканировала, считала всю информацию и усмехнулась.

Петька бессвязно поблагодарил и, отнекиваясь, дунул прочь, мы – за ним. А она ещё долго хихикала нам вслед.

Уже после дед мне рассказал, что баба Адя эта вроде как из долгожителей. Про возраст её доподлинно никому ничего не известно.

... Поселилась она в Вийке в тот год когда мы с бабушкой твоей поженились. И уже тогда такая была, как сейчас - старая... Непростая... Особняком от людей держалась. За все годы, что здесь прожила, так ни с кем и не сблизилась.

Уже потом, через время - продолжал рассказывать дед, - я её в лесу повстречал. Поздоровался, она молча зыркнула да мимо прошла. Сам не знаю, зачем я оглянулся? Почти сразу. А бабки на тропинке-то и нет! Только птица сидит, и большая такая! Вроде совы. Я даже остановился, понаблюдать хотел. А она раз и взлетела! Может, просто глаза мне отвела да посмеялась после. Не знаю. Могу только повторить, что лучше её не провоцировать. Совсем не так проста она, как представляется на первый взгляд.

Закрут

Внучка Васильны, Татка, нас не замечала. Подруг в Вийке у нее не было, да она и не стремилась сблизиться ни с кем из местных девчонок. Татка приехала к бабке на все лето и маялась от безделья и скуки. Сквозь редкие доски соседского забора видно было как бесцельно слоняется она по саду или зависает в гамаке - то с книгой, то с подборкой старых журналов, которыми снабдил Васильну дед.

Когда бабка прибежала к нам, попросила «что-нибудь почитать для внученьки», он посоветовал:

- Ты бы, соседка, вместо журналов вручила внучке тяпку и на прополку отправила, или вот шлангом пользоваться научила... И тебе помощь, и ей развлечение.

В ответ Васильна только вздохнула:

- Не приучена Танюшка к деревенскому труду. Да и переутомилась в школе, в десятый класс отличницей перешла!

Иногда в самую жару Татка появлялась на речке. Наскоро окунувшись у самого берега, расстилала полотенце и принималась сушить волосы - расплетала косу, ворошила, перебирала длинные пряди. Волосы у нее были потрясающие! Длинные, густые, они струились под солнцем сияющим золотым потоком.

- Опять перед нами красуется, выскочка, - злились девчонки, заметив, как пацаны, почти ослепленные, словно в трансе таращились на Татку. А та, наслаждаясь всеобщим вниманием, принималась позировать еще более нарочито.

Случай, о котором я собираюсь рассказать, произошел в разгар лета, на Купальскую неделю.

Буйно цвели травы, медвяный сладкий дух простирался над полями. Мы ходили чуть очумелые от жары, от окружающей красоты, от щедрой и изобильной летней благодати.

В одно такое чудное утро девчонки наладились за цветами на дальние луга – собирались плести венки на Купалу. Мы потянулись следом, за компанию.

Травы стояли некошеные – можно было запросто блуждать среди них, оставаясь невидимым для окружающих. Как-то незаметно разбрелись мы, кто куда. Я пробирался сквозь зеленый сумрак и дух захватывало от инаковости открывающегося мне мира! Привычные и знакомые вещи – терпкий травяной запах, пронзительное стрекотание кузнечиков, в которое вплетались шорохи, шелест трав и какие-то новые, непонятные звуки - теперь воспринимались и ощущались по-другому.

Очарованный моментом, я бездумно брел вперед и неожиданно почти налетел на девчонок, сбившихся в кружок на примятой траве. В центре круга стояла Татка, прижимая к груди сорванные цветы.

- Выброси васильки, слышишь! - требовала от Татки самая бедовая из всех - Василиса, Вася. - Выброси, ну! Васильки нельзя на Купальскую рвать!

- А я хочу! Хочу венок из васильков! – возмущалась Татка. – Хочу и сплету! И ты мне не запретишь!

- Смотри, как бы кто другой не запретил!

- И кто же?

- Полдневная!

- По-о-олдневная?..

- Полуденная. Полудница. Васильки – это ее глаза, поняла?

- Что-о-о? – захохотала Татка. - Глаза-а-а? Откуда ты взяла этот бред?

- Это не бред, мне бабушка рассказывала… - начала Вася, но Татка ее перебила. - Замолчи! Ты просто мне завидуешь! Завидуешь, что я городская, а ты нет! Что у меня красивые волосы, а у тебя – редкий мышиный хвостик.

- Да как ты смеешь… - Вася сбилась, сильно покраснев, - ничего у меня не мышиный хвостик! И я тебе не завидую, очень надо!

- Завидуешь, завидуешь, - пропела Татка. - Потому что я красивая, а ты никакая! Мышь!

Она вдруг крутанулась и закричала громко, кажется что-то вроде этого:

- Полудница, ау! Я сплету венок из васильков, слышишь? Вплету в венок твои глаза, полудница!

Венок у Татки вышел пышный и очень красивый. На ее золотистых волосах он смотрелся короной, и соцветия васильков напоминали крошечные драгоценные камни. Самая яркая была она среди девчонок, но держалась по обычаю особняком, с презрением отвергая все наши попытки вовлечь ее в купальские игры. Весь вечер она лишь наблюдала за нами, но к ночи вместе с остальными вошла в реку и пустила венок вплавь. Простенькие плетенки девчонок шустро поплыли вдаль, а Таткин венок перевернулся и почти сразу потонул.

- Ну вот, я же предупреждала! - довольная Вася оглядела нас, - увидите теперь, что ей худо придется.

Это мрачное пророчество сбылось уже на следующий день.

С утра во дворе Васильны случился переполох - раздавались крики, восклицания, какой-то шум. Дед пошел узнать, в чем дело и вернулся вскоре мрачный, задумчивый. И сразу учинил мне допрос:

- Татьяна вчера с вами на речке была?

- С нами, а что?

- Что у вас там произошло?

- Ничего, все нормально было.

- Ой, ли, - дед пристально посмотрел на меня. – Признавайся внучек, может конфликт какой меж вами вышел? Кто из вас ей прядь волос отмахнул?

Изумление моё при этих словах было неподдельным, и дед смягчился, пояснил:

- Утром они обнаружили – ровный срез, аккуратный, под самые корни. Как думаешь, кто из ребятни мог пошалить? Вы ведь не ладите с ней?

Дед зорко наблюдал за мной, но я лишь пожал плечами.

В этот день Татка не появилась на реке, не видно было ее и во дворе – гамак пустовал. Мы же собрались у Ванюшиных и бурно обсуждали произошедшее.

- Вы че уставились? Я ее и пальцем не тронула, - оправдывалась разозленная Василиса. - Я чё, дура, ночью к соседям лазить? Это полудница ей мстит! То ли еще будет!

Следующим утром нас с дедом разбудила взволнованная Васильна. На газете, которую она держала в руках, помещалось что-то похожее на небольшой пучок из скрученных волос.

- Вот, закрут нашла на крылечке. Похоже, что из Танюшиных волос, - голос бабки срывался, она была сильно испугана. – Что делать-то теперь?

Дед надел очки и долго рассматривал связанные в узел волосы.

Я тоже сунулся поближе, но он прикрикнул:

- Осторожнее, не трогай! Серьёзная получается ситуация. Ты, вот что, соседка, сходи-ка к бабе Аде, может посоветует что.

Когда Васильна ушла, дед рассказал мне про закрутку.

- Это вроде ведьмовской метки, раньше такие на ржи да на пшенице делали. Но чтобы на волосах... Нехорошо это! Такие узлы даже на уничтожение вяжут. Самим закрутку ни уничтожить, ни развязать нельзя – последствия могут быть…сильно плачевные последствия! Вот ведь... кому - баловство, а кому-то большой вред. Похоже, заигрался кто-то из ваших. Ты, если знаешь, внучек, – он посмотрел на меня серьезно, - лучше скажи! Опасно это, очень!

Я тогда сказал деду правду – мол, ничего не знаю. Но, если честно – возникло у меня определенное подозрение, подумал я сразу на Василису. Уж очень она Татку невзлюбила. Но и отмёл эту мысль почти сразу – вряд ли девчонка могла решиться на такое. Но кто же тогда? Неужели и вправду – полудница?!

Васильна послушала деда, сразу сходила к бабе Аде.

- Зачуровали, - подтвердила та, мельком взглянув на скрученную прядь. После достала ножницы, пошептала на них и пояснила, что волосы нужно быстро остричь, а потом сжечь.

Татка, когда поняла, что старухи сделать собираются – закатила истерику. Заперлась в комнате и кричала оттуда, что не даст себя изуродовать.

Тогда баба Адя велела Васильне дождаться ночи и срезать волосы, когда внучка уснет. И ножницы заговоренные оставила.

Вот только после засомневалась Васильна и не решилась выполнить наказ ведьмы. Соседки её отговорили - мол, нашла, кого слушать! Вдруг сама баба Адя ту закрутку сотворила? Да и нельзя спящему волосы остригать, не к добру это!

А наутро началось! Выпало у Татки несколько прядей, за день – еще. Так и пошло...

Васильна опять к бабе Аде кинулась, но та лишь головой покачала – сразу делать надо было, что велено! А теперь поздно.

Напрасно старуха внучке мазями голову натирала, компрессы какие-то прикладывала, травяные полоскания. Волосы вылезли полностью – соседки сплетничали, что голова у девчонки стала гладкая как голыш!

К тому времени Татка давно из дома выходить перестала и домой уехала тайно, никто не заметил, когда.

Больше в Вийку Татка не возвращалась. Как потом у нее жизнь сложилась, выросли ли новые волосы – не знаю.

Девчонки вспоминали о ней с жалостью. А Василиса – со смехом.

- Нечего было выделываться! И васильки рвать! Разве полудница стерпит подобное? Вот и наказала воображалу. Поделом!

Я уже после, повзрослев, задумался, провел параллели…

Мы не замечали тогда, а ведь Вася явно подражала Татке, хотела показать, что не хуже ее: волосы распускала, краситься начала, таскала везде одну книгу… Мальчишкой я не особо увлекался чтением, и книга меня не заинтересовала. Обложка у нее была простая, красная, без картинки, только черными буковками надпись – то ли название, то ли автор. Я не запомнил, что-то длинное было, на Фиц… что-то там.

А через время, в библиотеке я увидел несколько томов в похожей одежке: Собрание сочинений. Скотт Фитцджеральд. Поинтересовался, прочитал кое-что. Был там один рассказик, «Волосы Вероники». Прям руководство к действию для обозлившихся девиц. Почитайте, если не знаете, полюбопытствуйте…

В дом к Васильне проникнуть было легко, окна на ночь оставались открытыми, собака у старухи дурная была, беззлобная, местных всех знала и принимала как своих. Так что при желании все легко можно было устроить.

Ну, а отчего волосы у Татки выпадать стали – от стресса, или от закрута – не знаю, не могу знать. Но то, что закрут тот дело рук не полуднициных, а человечьих, я теперь почти уверен. Процентов этак на девяносто пять!

Лешица

На окраине Вийки, там, где за полями темнеет полоса начинающегося леса, стоит большой мрачный дом. Со всех сторон дом окружен деревянным забором, поверху которого тянется колючая проволока.

Дом сохранился со времен старой России. Когда-то там жил помещик со своей семьёй, после было здание сельсовета, теперь – это «Тихая обитель», интернат для скорбных умом. Со всей области свозят сюда больных, в надежде что чистый воздух и тишина благотворно повлияют на их помутненный разум.

Дед рассказывал, что есть среди обитателей интерната особые необычные пациенты. Об одной из них мой следующий рассказ.

Поначалу я очень боялся странную тетку, что бесцельно бродила по поселку.

Безмолвная, нескладно худая, ссутулив плечи, она неуверенно шаркала по дорожкам, передвигаясь очень медленно и как-то вбок. Волосы носила очень длинные, заплетенные в густую лохматящуюся косу.

Чаще всего тётку можно было повстречать возле деревьев, где она словно статуя, стояла прильнув к какому-нибудь стволу и замерев.

У неё были очень тонкие и странно удлиненные пальцы, и привычка непроизвольно шевелить ими, сплетать и расплетать. Левое запястье перехвачено было свалявшейся плетёной косицей. И тётка болезненно морщилась всякий раз, кода касалась её.

Первый раз я увидел тётку на лугу. Она лежала среди травы, а вокруг пестрым хороводом вились бабочки. Было их так много, что я не поверил глазам! Разноцветные, маленькие и побольше – они кружили над ней, садились на лицо, на руки. А она ничего не делала, просто лежала, закрыв глаза.

– Чокнутая, чокнутая! – неподалеку крутились мальчишки, орали изо всех сил. - Чокнутая Леся!

А она будто не слышала, существуя в своем особенном мире.

- Пошли отсюда, - погнал дед пацанов. – Взяли моду над больным человеком изгаляться. Пользуетесь тем, что она ответить не может.

- Ты, лешицу не бойся, - успокаивал он меня, - она не тронет, безобидная та Леся и несчастная. Поэтому её и выпускают пройтись. Почитай с юности в интернате живет.

Осенью и весной Леся уходила в поля – ложилась ничком на вскопанную землю, зарывалась лицом, словно в душистый цветочный букет. После, погрузив руки в теплую мягкую массу, перебирала её, даже совала в рот, будто пробовала на вкус… Так и сидела, пока кто-то из работников интерната не приходил за ней.

Раз, перемазанную в земле, страшную и мычащую встретил я её прямо на дороге. Шла тётка в сопровождении двух крупных женщин, из персонала интерната.

- Опять горемычную повели. Станут теперь отмывать, а она биться будет! – позади стояла Васильна, наша с дедом соседка – сухонькая бойкая старушка за семьдесят.

- Воды боится, как огня! И расчёски боится! Ты думаешь, почему у неё волосы такие? Спутанные колтуном? Ножницы не выносит, ни обрить, ни подстричь нельзя – сразу падучая накрывает. Я по молодости нянечкой работала в обители, всякого насмотрелась… Леся эта – особая. Не человек она, лешица. Кожа у неё – что кора. Помню, мыли мы её – все руки ободрали, такая грубая и шершавая.

Как водится, Васильну прервали на самом интересном месте – её окликнула какая-то незнакомая женщина, и продолжение истории я узнал уже вечером. От деда.

- Что лешица она – то домыслы наших сплетниц. Доля ей выпала незавидная – с малолетства по интернатам мотаться.

Дед помолчал, пожевал губами.

- Эта Леся жила с бабкой-травницей. Лет пять ей было, когда потерялась в лесу… Долго искали и без толку – и наши ходили, и из района даже приезжали в помощь. А через неделю вроде как сама объявилась. Отсюда и странности все пошли. От стрессу, значит. Хотя, - дед замолк, затянулся папиросой, закашлялся, - хотя… всё может статься... И ведь хорошая девчоночка была! До того, как потерялась… Веселая, уважительная, песни пела – заслушаешься, голосок звонкий, чистый. А когда нашлась – все изменилось. Никто её больше не видал, бабка скрывала.

Дед вздохнул, полез за махоркой, долго скручивал папиросу…

- Бабка тоже сильно поменялась. Вроде радоваться должна была, после возвращения внучки, а на деле вышло иначе. Угрюмая ходила, стала людей сторониться. Порола девчонку, под образа ставила на колени. Говорила – мол, надо дурь из неё выбить. А откуда той дури-то взяться было, не понятно…

Любаня, ну, Васильна, бегала к бабке за травками и видала, как та над девчонкой измывается. Пришла раз – а та на полу, будто мертвая лежит и кругом волосы набросаны. Бабка рядом, с ножницами в руках, без сил к лавке привалилась и взгляд - безжизненный, пустой. Любаня её ругать принялась, а она - не вмешивайся в то, чего не знаешь. И вроде бы проговорилась, что не Леся это – а лесная, лешица. Внучка лешего. Будто леший увёл настоящую Лесю, и за это бабка отомстила. Его внучку забрала…

- А почему она свою внучку не вернула?

- Кабы знать...

- Но как она смогла у лешего внучку украсть?? Как Леший ей позволил? Почему после не забрал свою лешицу?

- Ты видел на руке у Леси плетёнку? Такие из волос и трав делаются да заговором скрепляются. Это вроде как сеть! Сделала её невидимой для лешего, для всех нечистых невидимой. И Лесе память о прошлом отвела.

Лешица – она ведь нечисть. Видит наш мир иначе, чем мы, иначе чувствует и ощущает. Плохо ей среди людей, а назад к своим дорога закрыта. Всё из-за плетенки той.

- Но ведь её можно снять?!!

- Неее… Ни разрезать, ни развязать не получится, такой наговор. Думаешь, не пытались в интернате?

- Её бабка сдала в интернат?

- Государство. Бабка померла вскоре, а девчонку забрали в детский дом. В область. А через несколько лет привезли обратно в «Тихую обитель». Так и мается здесь…

Следующим летом Леся пропала. В интернате случился пожар. Загорелись занавески в комнате, где жила лешица. То ли случайно, то ли кто-то специально поджёг. Пламя быстро затушили, никто не пострадал, только у Леси обгорела рука – та, на которой наверчена была плетёнка. После этого она и сгинула.

Я думаю, что без этой плетёнки она почувствовала зов своих, поняла, как найти к ним дорогу.

И ушла. В лес. Туда, где получила, наконец, успокоение.

Стрёкот

Про стрекот рассказал мне Петрович - пожилой мужчина, у которого я одно время снимал комнату.

В тот период я сильно увлёкся "летающими людьми": скрупулезно выискивал любую информацию, связанную с этим феноменом и мог подолгу говорить о нем.

- Про летающих людей я ничего не знаю, а вот про нелюдей летающих могу рассказать, - как-то вечером, после очередной стопочки, заявил мой хозяин. Надо ли говорить, что предложение его встретил я с живейшим интересом?

Историю, услышанную от Петровича, впоследствии я записал по памяти и привожу ниже практически дословно...

...От бабки достался мне интересный артефакт - зифт, кусочек окаменевшей горной смолы. Совсем малюсенький, чуть больше горошины.

Бабка велела хранить его как оберег и много чего рассказывала про удивительные свойства этого камня. Говорила, например, что если положить его в рот – то можно стать невидимым для всякой нечисти. Я ей не верил, смешно было слушать о таком, но камешек сохранил – уж очень приятный он был: блестящий, гладкий, теплый на ощупь. Знакомый ювелир просверлил в нем отверстие, и я носил его на руке, на суровой нитке. Казалось мне, что приносит он удачу. Ну и память бабкина опять же…

Так вот… Камешек этот спас мне жизнь. Хотите, расскажу?

По молодости я часто наезжал в небольшой южный городок – подлечиться. Целебная вода из тамошнего источника помогала мне устранить проблемы со здоровьем.

Огромная территория местного парка тогда еще не была полностью обустроена. Парк походил более на вольно растущий лес: некоторые его участки выглядели совсем запущенными, естественными, не облагороженными, как теперь. Я с интересом исследовал его, выискивая малоприметные тропы, уводящие прочь от исхоженных терренкуров.

Так набрел я на странные природные образования – красные камни, похожие на гигантские грибы.

Камни помещались посередине широкой долины, поросшей травой и невысоким кустарником. Их было несколько, двое плотно прижимались друг к дружке, а третий держался особняком, отстоял от прочих на узкую щель прохода.

Далее на возвышенности начинались деревья, а чуть в стороне проступали обветшалые строения заброшенной базы. Сквозь ржавые остовы техники – непонятных механизмов, машин – густо пророс борщевик. На фоне царящего запустения его огромные соцветия выглядели несколько сюрреалистично.

У меня вошло в привычку приходить к камням по утрам. Честно сказать, меня влекло сюда неосознанное чувство какого-то ожидания, предвкушения чего-то неясного… Ну и желание разгадать происхождение странного звука – резкого стрекотания, которое можно было услышать возле камней.

Я даже вывел закономерность – в ясные солнечные утра все здесь было привычно и тихо, но когда я приходил к грибам в пасмурную погоду или во время тумана – стрекот слышался отчетливо. Трескучие очереди из отрывистых коротких звуков всегда начинались внезапно и раздавались с ровной периодичностью. То затихали, то расходились вновь, постепенно нарастая и обрываясь высоким диссонирующем вскриком. Тщетно пытался я определить источник звука – казалось, он шел ото всюду!

Здесь не гуляли отдыхающие. Не пели птицы, лишь насекомые гудели над цветами. Звуки, издаваемые ими, были гораздо более тихими и совсем не походили на стрекот, так поразивший меня.

Случай, о котором я собираюсь рассказать, произошел со мной за день до отъезда.

С утра моросил редкий дождь, но я всё же решил дойти до камней-грибов, взглянуть на них напоследок. Пока добирался до места, дождь заметно усилился, а первое глухое ворчание приближающейся грозы заставило меня укрыться возле камней, спрятавшись под шляпкой-козырьком. Это было сомнительное убежище – камни были высоки, примерно до шести метров и не спасали от непогоды.

Молния расчертила небо, и сразу загрохотало-зашумело вокруг - дождь отвесно обрушился на долину. Я вжался в щель между грибами, стараясь забиться поглубже, когда очередной сияющий всплеск света резанул по глазам.

Ослепленный, промокший, я с усилием протиснулся между камнями на другую сторону. Испугавшись, что ослеп, какое-то время постоял, привалившись к поверхности камня и закрыв глаза. До тех пор, пока не сообразил, что вокруг меня тихо, и я больше не чувствую дождя.

Осторожно приоткрыв глаза, я потрясенно замер!

Огромные деревья вздымались вокруг, скрываясь в невероятной высоте! Неправдоподобно высокие, не похожие на те, которые мне доводилось до сих пор встречать, они росли густо, почти вплотную к камням. Камни тоже выглядели иначе! Красная громада скал, без начала и конца, простиралась в обе стороны от того места, где я сейчас оказался. Землю покрывала густая жесткая трава, незнакомые цветы пахли приторно и остро. Это был другой мир – совершенно чужой, непонятный.

Такие деревья могли расти в доисторическом лесу. Я видел похожие в фильме про динозавров и на картинках в книгах.

Вспоминая об этом сейчас, я очень жалею, что был без фотоаппарата, к тому времени я успел нащелкать много красивых кадров. Ну а телефонов таких тогда вовсе не было…

Пораженный увиденным, я невольно пошел вперед. Я был ошеломлен, ни думать, ни анализировать происходящее в тот момент был не в состоянии. Лишь одна мысль – невероятно! невозможно! – крутилась в голове.

Внезапно вдалеке раздался протяжный вскрик, перешедший в знакомый стрекот. Теперь он звучал отчетливее, громче и оборвался визгом, от которого у меня свело зубы. Вскрик повторился, прозвучал еще и еще… Странный это был голос, не человеческий и не звериный… Мне он показался искусственным, механическим что ли… Вслед за ним зашумели, захлопали крылья, словно стая птиц снялась с места… И на периферии зрения промелькнуло что-то – я уловил какое-то движение между стволами…

Мне следовало сразу же повернуть назад, но отчего-то я медлил, напряженно вслушиваясь в звуки леса… И только когда из-за дальнего дерева вдруг выплыло это, оцепенение с меня спало.

Боже мой! Мог ли я подумать, что когда-нибудь встречу подобное!

Нечто темное грузное висело в воздухе, не касаясь земли!

Оно показалось мне огромным и непропорционально широким, с двумя короткими отростками, вроде человеческих ног. Лица я не разглядел.

Сейчас, вспоминая ту встречу, даже не уверен, было ли оно вообще. Возможно, у существа были распахнуты крылья… Скорее всего, именно так, ведь оно двигалось, летело… И стрекотало, стрекотало!

Меня будто подтолкнуло что-то! Наверное, сработал инстинкт!

Я развернулся и изо всех сил кинулся обратно к камням. А нечто позади меня вновь закричало…Теперь голос звучал более эмоционально. Оно будто радовалось, предвкушая добычу.

Меня подвела нога… Я запутался в траве и колено, поврежденное когда-то на лыжне, повело в сторону… Потеряв равновесие, я упал, сильно приложившись о землю. И почти сразу же рядом шумно приземлилось оно. Я успел лишь перекатиться на бок и поджать к подбородку ноги – как советовали бывалые люди вести себя при встрече с медведем. И знаете, я даже пожалел на миг, что это не медведь!

Господи, такого ужаса я не испытывал никогда! И никому не пожелаю испытать. Никому! Беззащитный, оглушенный болью и страхом, чувствуя себя слабым и никчемным, лежал я на виду у твари и ждал, что она вот-вот вцепится в меня.

Молитв я не знал и, честно признаться, приготовился к самому худшему, когда вдруг вспомнил бабкины слова про камень, что носил на запястье.

Раздумывать было некогда - я разорвал зубами нить и запихнул кругляш за щеку. Крепко зажмурившись, я лишь молил о том, чтобы он не растерял свою силу из-за вмешательства ювелира. Открыть глаза я не мог – боялся, что не выдержит от ужаса сердце, боялся увидеть это нечто вблизи…

А оно ходило рядом. Шумно и жадно принюхивалось. Шаги сбоили… что-то тяжелое волочилось следом, цеплялось за траву, за землю… От смрада, окутавшего меня, чуть не вывернуло желудок, свело горло… После я еще долго не мог полностью избавиться от вони, которой пропиталась одежда…

Сколько прошло времени - не знаю. Мне казалось, что очень много. Бесконечно долго длилось это хождение. Тварь то затихала, словно надеялась, что я выдам себя хоть чем-нибудь, то вновь принималась кружить вокруг. Шаги становились все быстрее, все хаотичнее, послышались глухие шлепки… а потом раздался вопль – разочарованный, жуткий, такой сильный, что просверлило уши! Вопль ввинтился мне в голову ультразвуком, и на какое-то время я отключился! И пропустил момент, когда оно ушло.

Очнулся я в тишине.

И только поэтому осмелился приподняться. А когда увидел, что вокруг никого нет – из последних сил двинул к скалам, стараясь осторожно ступать на больную ногу.

Я почти доковылял до них, когда позади вновь прозвучал знакомый стрекот.

Оно возвращалось!

Оборачиваться я не стал, лишь заорал да заматерился громко, пытался таким образом подбодрить себя. И выронил зифт изо рта. Всё это время я держал его за щекой и позабыл об этом, как только не проглотил! Подбирать его я не стал – было не до того.

С трудом я протиснулся в щель, стараясь не думать, куда попаду, что ждет меня с той стороны, отчаянно надеясь, что нечто не пройдет следом…

Мне повезло – я оказался в знакомой долине. Сонно моросил дождь. Было тихо. Только откуда-то издали, с той стороны, слабо доносился до меня стрекот, звучавший теперь разочарованно и зло. Оглянувшись в просвет между каменными грибами я увидел лишь продолжение долины и дальнюю возвышенность.

Припадая на больную ногу, оскальзываясь на мокрой траве, я как мог быстро поспешил прочь...

Где я побывал, кем было то страшное нечто, преследовавшее меня – не знаю.

Возможно, аномалия, в которую я попал, как-то связана с происхождением красных камней. Позже я узнал, что они очень древние, их считают ровесниками динозавров. Может быть, я оказался в... прошлом? Ответа у меня нет.

Вспоминая тот случай, я понимаю теперь, что зифт, камешек тот, меня не только невидимым сделал, он еще и оградил от существа, накрыл, словно куполом. Оно чуяло меня, а добраться не могло. И оно… оно понимало… понимало, что его провели… Металось рядом, всё больше злясь, шлёпало по поверхности купола, но не могло проникнуть сквозь неё.

Знаешь, я думаю, что тот камешек не просто меня спас. Он позволил мне увидеть недоступное, увидеть тварь…

С тех пор прошло немало лет и ни разу, ни разу за все время больше не случалось со мной подобного.

Наверное, оно и к лучшему! Тьфу, тьфу, тьфу…

Зов

В то лето по рабочим делам довелось мне побывать в Красноярске. Оперативно решив все важные вопросы, я отправился навестить свою тётку со стороны отца. Она проживала в небольшом городке М., отстоявшем от Красноярска на … км. Тётка давно звала погостить. В ответ я честно обещал приехать. Но всё никак не мог выбрать для этого время. Жил и работал я очень далеко, на юге страны, и всегда находились какие-то непреодолимые препятствия моей поездке – то срочная работа, то вал каких-то неотложных проблем, то элементарное отсутствие денег. Поэтому теперь, когда дела призвали меня в этот край, я твёрдо решил повидать тётю.

Тётке было за восемьдесят. Всю свою жизнь она проработала в геологии. Объездила Сибирь, Дальний Восток, долго жила и работала в Монголии. На пенсии занялась общественной работой, собрала вокруг себя ветеранов-геологов, по возможности старалась привлечь внимание властей к их проблемам. Энергии её и увлечённости мог позавидовать любой.

О своём приезде я не сообщил заранее, и он оказался для тёти неожиданным. После радостных восклицаний-слёз-объятий-расспросов, вкусного и сытного тёткиного угощения, мы расположились в уютной комнате за неспешной беседой.

Тётка любила поговорить. Сначала она подробно расспросила о моём житье-бытье, потом начала рассказывать сама, незаметно для себя углубившись в воспоминания о работе, о разъездах и времени, проведённом в геологических партиях. Тётка увлечённо вспоминала об интересных моментах из далёкого прошлого, которые произошли с ней или её знакомыми. А я, честно признаться, слушал уже в пол уха – подустал с дороги, да и разморило от тепла, сытости и несмолкающей журчащей ручейком тёткиной речи.

- Жалко мужика. С тех пор, как произошёл тот случай, он не оправился, так и остался на всю жизнь странным.

Эти слова тётки я расслышал уже свозь дрёму, но не мог на них не среагировать. Дело в том, что я с детства неравнодушен к историям «про непонятное и загадочное». Почитываю книги и журнальные статьи, в сети есть у меня несколько любимых сайтов по этой тематике. Особенно привлекают меня истории, которые нельзя объяснить. Возможно, виной тому моя самая что ни на есть обыденная прозаическая жизнь, не знаю. Только при этих словах тётки сон с меня слетел и я, поспешив остановить дальнейший поток воспоминаний, спросил:

- Ты про кого говоришь? Кто странный, тёть Люсь?

- Да Михалыч, сосед мой, о нём тебе толкую.

- А что с ним случилось?

- Да кто ж знает… - вздохнула тётя, - всякое люди болтали. Он в начале восьмидесятых был в геологической партии в местах довольно глухих, от Абакана … км.

Нормальный ведь был мужик, балагур и весельчак. У таких и дело ладится, и отдохнуть они умеют. И угостит, и споёт, и разговор душевный поддержит. Одним словом – душа любой компании. Тянулись к нему люди.

А после той поездки его как подменили! Вернулся совсем другой человек – молчаливый, постаревший, седой. Умом не повредился, нет. Вот только всё больше молчать стал. Разорвал все дружеские связи, почти перестал общаться с людьми, замкнулся в себе. Потом и вовсе стал к бутылке прикладываться. И никому не рассказал, отчего случились с ним все эти перемены.

- А люди? Те, которые с ним работали в той партии, что говорили?

- В том то и дело, что ничего. Перемены эти с Михалычем случились за несколько дней до окончания смены. А отчего – никто не понял. Вроде всё нормально было. Обычный заезд. Ничего странного, тем более страшного тогда не произошло. После, правда ходили разные слухи, чего только не городили люди – что хозяин тайги ему повстречался да душу его пометил, что в аномальную зону он случайно забрёл, про инопланетян что-то…

Тётка раздражённо махнула рукой.

- А Михалыч этот жив?

- Живой. Как обособился от людей тогда, так один и живёт. Старше меня на пять лет, но ещё крепкий старик, коренной сибиряк, настоящий. Сейчас такие перевелись уже.

- Тётя, а как бы мне увидеться с ним? Можешь устроить нашу встречу?

- Заинтересовался?

Я кивнул.

- Познакомить я вас попытаюсь. Сосед это мой. Последний год стал наведываться ко мне. Придёт, чаю попьём, когда поговорим немножко, но чаще иногда молча сидим. Я с вязанием, он просто помолчит часок–другой. Да я и не пристаю. Спокойнее, когда есть кто-то рядом, пусть и странноватый. Вот только не расскажет он тебе ничего. До сих пор ведь ничего никому не рассказал. Да и забыл за столько лет, наверное.

***

Михалыч оказался действительно крепким стариком. Чувствовалась в нём скрытая сила, мощь. Хотя годы и образ жизни оставили на нём свой отпечаток. Был он белый – и голову, и бороду с усами словно щедро присыпал снег, сильно сутулился, на морщинистом обветренном лице глаза казались потухшими, без огонька. Сдержанно поздоровавшись, гость смерил меня внимательным взглядом. Словно решая для себя – стоит или нет со мной откровенничать. А потом положил на стол старый потёртый планшет.

И медленно, с трудом подбирая слова, заговорил:

- Это настоящий офицерский планшет, лет ему немало. Его я нашёл случайно в одной заброшенной палатке. Геологи очень такие уважали… до сих пор уважают. В планшете – блокнот.

Я потянулся к планшету, но старик меня остановил:

- Погоди, парень. Послушай сначала, а уж потом смотреть будешь. То, что я расскажу – чистая правда. Долго я её хранил, но последнее время уж очень она на душу давит, тягостно совсем стало, хочется поделиться с кем-нибудь. А ты не местный, уедешь скоро…Да и интерес проявил…Так что слушай!...

И, помолчав немного, Михалыч завёл монотонным голосом свою историю…

…Сезон геологический подходил к концу и перед отъездом я выбрался в тайгу за кедром – не серьёзно, нет, по мелочи. Уж очень богаты кедровником были те места. Собирался я паданки поискать. Вкуснее они тех, что с ветки, да и немного мне надо было… Я раньше не только за шишками, я по ягоды-грибы хаживал, и поохотиться с мужиками любил. Тайга для меня кормилицей была. А с того случая – ни ногой туда. Из геологии ушёл… Да, насобирал я тогда одни проблемы, всю жизнь перепортил себе через эти шишки…

Старик,махнув рукой, замолчал.

Я сидел тихо – боялся спугнуть не то что неугодным вопросом, а каким-нибудь своим резким движением. И повздыхав немного, Михалыч продолжил рассказывать:

- Отошёл я тогда от лагеря совсем недалеко, места знакомые, не один раз хоженые. Ничего необычного, вообщем. Иду, по сторонам поглядываю. И вижу между стволов словно пространство небольшое - поляна. И что-то на ней светлеется, издали не разобрать. Заинтересовался я. Пошёл поближе посмотреть. Светлое то палаткой оказалось. Точнее остатками палатки, с обвислыми полотнища, присыпанными густо хвоей, ветками, чем-то ещё. Огляделся по сторонам – кроме палатки ничего на поляне нет, трава только сорная, густая, спутанная.

Помню, что сильно удивился – откуда здесь палатка? Видно, что давно оставленная, несколько лет назад. Недалеко наш лагерь, километрах в пяти от него деревенька. Люди в этих местах тропинки протоптали – местные за ягодами да по грибы хаживали, на охоту выбирались. Давно бы уже её обнаружили. И разговоры об этом разошлись бы везде. В таких глухих местах всякое случайное событие вызывает интерес и долго обсуждается местными. А об этом ничего не говорили. Странно как-то. Тихо везде, словно ни то что звери, но и птицы это место покинули. И ветра нет. Ни шорохов, ни звуков – ти-ши-на! И стало мне как-то не по себе. Жутко стало, страхом пробрало. Стыдно признаться, но ощутил тогда сильное желание бежать со всех ног. Но любопытство пересилило. Опустился на колени, отвёл в сторону то, что когда-то было пологом, осторожно заглянул внутрь. Там тоже трава, проросшая через какие-то истлевшие лохмотья. И планшетка, такие геологи носят, лежит.

Подался я назад, сам в руке держу эту планшетку. А мысли разбегаются, не могу сосредоточиться. Пока отряхнулся, планшетку в руках повертел и только хотел открыть, как словно что-то меня толкнуло. Не снаружи, нет. Словно изнутри меня что-то торкнулось, ну как будто знак какой. Поднял я глаза и обомлел…

Михалыч опять замолк. Достал сигарету. Некоторое время он крутил её в руках так сильно, что размял в порошок. Руки его мелко дрожали. Потом поднял на меня глаза и вымученно улыбнулся:

- Интересно тебе слушать стариковскую байку? Не знаю – стоит ли продолжать. Боюсь, что не поверишь ты мне. Я и сам себе верю с трудом – трудно верить в то, что не понимаешь и не можешь объяснить.

Я как мог искренне постарался его успокоить. И он продолжил рассказывать:

- Так вот… поднял я глаза, а перед палаткой, совсем рядом со мной, там, где росла трава – теперь небольшой выжженный прямоугольник, по его центру горка золы чернеется и будто бы вьётся от неё дымок. Вот словно горел здесь недавно костёр, а потом его затушили. Я даже запах почувствовал. А чуть дальше, с той стороны от этого импровизированного очага…две фигуры. Сидят сильно ссутулившись, привалившись друг к другу. На них непонятная одежда, напоминающая плащи с капюшонами. И эти капюшоны надвинуты так низко, что закрывают лица.

Только что не было никого и вот вам пожалуйста – и погасший костёр и эти! Словно бы у костра пригрелись, задремали. На меня ни малейшего внимания не обращают.

Господи спаси! Ведь наяву всё было, не во сне! Каждый раз как вспоминаю, такая жуть накатывает!..

Михалыч перекрестился и снова взялся за сигарету…

Захваченный его рассказом, я не выдержал:

- Не томи, Михалыч! Что дальше было?

- Дальше…

Замер я, коленки дрожат. В голове опять словно какой-то туман. Не могу ни о чём думать, нет сил сосредоточиться и принять решение, начать действовать. А потом я услышал ЭТО! Сквозь плотный кокон тишины ко мне пробился странный звук, как будто кто-то звал меня. Отчаянно, сильно! И такая тоска в нём звучала, такая безысходность, что моя душа сжалась…

Не от этих двоих звук, нет. Откуда-то издалека, из глубины тайги. Наверное, я сделал несколько шагов по направлению звука, не могу сейчас вспомнить точно. Помню только, что когда поравнялся с сидящими фигурами – одна из них посмотрела на меня. Медленно-медленно подняла голову…

Знаешь парень, я никогда не испытывал такого страха, никогда! А повидать в жизни немало пришлось, мальчишкой войну застал.

Михалыч опять замолчал, а я, увлечённый его рассказом, не сдержался, поторопил:

- Михалыч, а дальше, дальше-то что было?!

- Поднимает эта фигура голову, вот как в замедленной съёмке показывают, а я стою и таращусь на неё, не в силах с места сдвинуться. И под капюшоном вижу не лицо, а череп. Темно коричневый, весь в тонких трещинах, кое-где сохранились клочки сморщенной, истлевшей кожи, а глазницы пустые, темнота в них плещется. И словно смотрит на меня не скелет, а темнота эта. И холодом обжигает, гипнотизирует. А в голове будто тихий шёпот звучит: «Не хо-ди. Не хо-ди…»

Старик прервался вновь, быстро взглянул на меня:

- Думаешь, может, я вру? Думаешь, что я выпил тогда, перед походом? Ни грамма! Чистую правду я тебе открываю. Всё это было со мной!

Я, охваченный азартом от услышанного, смог промолвить только:

- А дальше?!

- Что было дальше, плохо помню. Кажется, я заорал. Точно заорал. Помню, что бежал, падал, опять бежал. Очухался недалеко от лагеря, трясусь весь. В руках – планшетка. Ну, присел под каким-то разросшимся кустом, отдышался, перекурил, как мог успокоился. И только потом пошёл к своим. Вот и всё.

- Вы рассказали о своей находке?

- Ты про планшет? В нём не было никаких документов и ценных вещей. Ничего, кроме огрызка карандаша и старой тетради.

- Я про палатку. И про те фигуры, возле неё…Скелеты? И про тот зов?

- А зачем? – будничным голосом спросил Михалыч. – Чтобы меня в дурку определили сразу? Тогда времена были иные, не то, что сейчас. Век материализьму.

- И вам ни разу не было интересно, пусть ни сразу, пусть спустя время – чья это палатка, что за люди её поставили? Чья это тетрадь? И кто… Кто сидел у костровища?!

Михалыч посмотрел на меня равнодушно:

- Понимаешь… Безразлично мне всё стало. Всё безразлично – и друзья, и работа, и сама жизнь. Словно подействовало что-то на меня там, на той поляне. Что - не знаю, не могу ни понять, ни объяснить. Да и не пытался, если честно. О произошедшем рассказал только тебе. Сейчас.

Он кивнул в сторону лежащей на столе тетради:

- Если хочешь – забирай себе. Мне она без надобности. Это что-то вроде дневника, короткая такая хронология событий. И дата стоит. Запись сделана в ноябре семьдесят второго. Дела давно минувшего времени.

Ни к чаю, ни к тёткиным пирогам мы так и не притронулись. С собой Михалыч тоже не взял гостинца, категорически отказался. Я проводил старика до калитки. Уже попрощавшись, он приостановился:

- Спасибо тебе парень, что выслушал. Ты только Люсе ничего не рассказывай. Я сразу смолчал, а теперь уж не зачем ей это знать. До сих пор мне снится этот зов, мучает, изводит. Словно лишился я тогда чего-то важного, словно упустил что-то, раз не откликнулся на его призыв… Может в помощи кому отказал. Не знаю. Так и прошла жизнь – в тоске и пустоте.

***

Я недолго пробыл у тётки - время поджимало. Впереди ждали новые поездки, дела, заботы. И только через месяц я смог изучить как следует находку Михалыча, с трудом разбирая её содержание. В блокноте было заполнено всего несколько страничек, исписанных малопонятным косым почерком. Некоторые места были безнадёжно утрачены, но всё, что смог восстановить – я привожу ниже. Я немного подкорректировал текст, связал разрозненные абзацы. Там, где строчки были вымараны автором или безвозвратно утеряны из-за воздействия сырости и времени, я ставил многоточие. Вот, что у меня получилось:

«13.11.72 13-15

Хорошо, что в планшетке был блокнот. И карандаш…Я должен зафиксировать произошедшее на бумаге. Чтобы разобраться потом, чтобы не упустить деталей…

Я и мои товарищи на рассвете отправились в тайгу. Пошли поохотиться. Двигались проверенным маршрутом. Добрались до места, поставили палатку, обустроили место для костра. Мне выпал жребий готовить, а мужики взяли ружья и пошли осмотреться. Минут через двадцать… не засекал точно, не знаю… раздался выстрел… несколько раз. Я кинулся на звук и недалеко от места нашего расположения нашёл Митяя и Олега. Они сидели на земле, ружья валялись рядом, вокруг никого. Я бегло осмотрел их, никаких видимых повреждений не обнаружил. На моё обращение они никак не реагировали. Кто стрелял, в кого? Что случилось? Все мои вопросы остались без ответа.

Я толкал, тормошил товарищей, а они продолжали бессмысленно таращиться на меня. Глаза их были пусты. Может быть от болевого шока? Из оскаленного перекошенного рта Митяя тонкой струйкой повисла липкая нить слюны.

Часом позже

Все попытки привести в чувство, в осознанное состояние моих спутников провалились. Напрасно я бил их по щекам, пытался докричаться до них. Ни Митька, ни Олег никак на это не реагировали. Я не могу понять – что произошло с ними. Может шок от испуга?

Стемнело. Придётся заночевать здесь. Продолжаю поддерживать костёр. Сейчас разогрею тушёнку, надо заставить себя поесть. Попробую покормить товарищей…

Позже

Ничего не вышло. Они не реагируют ни на что. За то время, пока я возился с обедом, ничего не изменилось. Это ужасно…

Глаза их по прежнему ничего не выражают, я посветил фонариком – никакой реакции на свет.

…Что-то случилось с их глазами. У обоих радужка, зрачки, белки теперь одного глухого чёрного цвета. НЕ ПОНИМАЮ!

…Митя и Олег рядом сидят у огня. Не могу отделаться от неприятного ощущения, что они смотрят на меня, всё время смотрят…

Нет, не они - КТО-ТО или ЧТО-ТО смотрит на меня их глазами! Сейчас достану из палатки плащи. Наброшу на них, натяну капюшоны, чтобы скрыть их лица.

Утром пойдём обратно… Мне бы только продержаться эту ночь… везде так тихо, ни звука, ни шороха. Странно, я только сейчас понял, что за время нашего пребывания в этом месте, я не слышал птиц… Ни белки, ни другое зверьё не попадалось мне на глаза. Никаких шумов.

…Позже, ночью

Не спится. Костёр почти затух. Не понимаю, что происходит… Мои товарищи, всё также сидят у костра. Они не поменяли позы ни разу! Так и сидят, привалившись друг другу. В голову лезет всякая чертовщина…А вдруг они - это не они? Вдруг они - уже НЕ ЛЮДИ?..

Мне чудятся странные звуки – непонятный набор звуков, неразборчивый гортанный вскрик, переходящий в хриплое жалобное клекотанье… Он обрывается, но через некоторое время повторяется вновь - громкий, отчётливый и очень жуткий. Что это за крик? Откуда он идёт? От него во мне всё переворачивается. Мне чудится в этом крике чья-то боль и страдания, мольба о помощи. Словно кто-то зовёт меня: «Приди, приди, не медли»… Этот звук влечёт меня, ему невозможно противиться…

…Светает. Решил пойти посмотреть… ружьё возьму с собой. Блокнот оставлю в планшетке в палатке. Товарищи сидят не шевелясь, может задремали. Заглядывать под надвинутые капюшоны я не стал… не сейчас…

Я только гляну, что там, впереди… немного пройдусь в сторону настойчивого звука. Когда вернусь, будем выбираться из этого непонятного места…»

***

Когда я в очередной раз позвонил тётке, она сказала, прощаясь:

- Помнишь Михалыча? Пропал он в тайге! Вскоре после твоего отъезда. Искали его – да без толку. А в почтовом ящике я записку нашла, от него. Просил он передать тебе, что зов слышит теперь постоянно, что противиться ему не может и не хочет. Что давно надо было прислушаться к нему. Написал, что ты поймёшь. Я почти слово в слово повторяю, записка короткая была. Всего несколько строк.

Симтарин

Работа у меня мобильная, связана с частыми разъездами и командировками.

Магия поездов совершенно особенная. Мне сложно объяснить.

Легкая щемящая тоска охватывает каждый раз, когда я смотрю на проносящиеся за окном населенные пункты, дальние леса, ночные огни… Кажется, что там что-то интересное. Что-то, что я упускаю и никогда не смогу познать.

Я люблю поезда. Люблю убаюкивающий перестук колес, чай в подстаканниках, брикетики фирменного сахара...

И интересные истории, которые можно услышать от незнакомых людей.

Дорога сближает, а скорое расставание расслабляет, позволяет пооткровенничать и облегчить душу, поделиться тревогой или спросить совет. Подчас случайному попутчику люди могут рассказать и про то, что тщательно скрывают ото всех. Например, про странные необъяснимые случаи, имевшие место в их жизни.

У меня накопилось много подобных историй.

Вот лишь одна из них.

В тот раз ехать пришлось долго – четверо суток до Москвы.

В купе нас было двое - я и женщина преклонных лет. Попутчица производила впечатление интеллигентной, академической дамы, немного чопорной и сдержанной. Впредь я так и стану называть её – дама. Много позже, вспоминая нашу беседу. Я вдруг понял, что она так и не представилась мне.

Обустроившись, дама деликатно поинтересовалась далеко ли я еду, потом сообщила, что гостила у подруги и теперь возвращается домой.

- Это было что-то вроде паломничества, захотелось посетить родные места, которые не видела с юности. Мы встречались пятнадцать лет назад, Верочка приезжала ко мне. И вот повидались вновь, в последний раз... уж очень далеко друг от друга живем. Трое суток на поезде слишком утомительно для меня. А самолеты я избегаю… всегда избегала… за всю жизнь не летала ни разу.

Дама примолкла, рассматривая через окно нескончаемый осенний дождь.

Я же полистал планшет, а потом развернул одну из тех бульварных газет, которые охотятся за дешевыми сенсациями и публикуют их в серии непонятное-необъяснимое. Я всегда покупаю подобные издания в дорогу, люблю читать про всякую неизведанную жуть.

- Вы верите в то, что здесь написано?

Вопрос застал меня врасплох. И хотя я ощутил неловкость, отрицать свой интерес к историям подобного толка не стал.

- Пролистываю из спортивного интереса. Здесь вряд ли пишут правду. Но… - я запнулся, не до конца готовый откровенничать о своём увлечении всем неизведанным и неведомым.

- Но… - живо подхватила дама, – вы верите? Готовы поверить в то, что в реальной жизни подчас случаются странные, необъяснимые вещи?

Она смотрела на меня выжидательно, без малейшей насмешки.

- Почему вы спрашиваете об этом?

Дама опустила глаза и слегка порозовела:

- Простите меня за навязчивость. Увидев, что вы читаете эти заметки так спокойно и серьёзно, я не сдержалась. Я просто подумала, что вы тоже верите в подобное.

Теперь уже я внимательно взглянул на попутчицу. Неужели мне повезло встретить человека, неотравленного скептицизмом? Допускающего существование иных, потусторонних сил?

- Выпьете со мной чая? – дама неожиданно резко сменила тему. Достала из сумки большой бумажный пакет из которого пахнуло аппетитно: сдобой, сытным мясным духом. В две кружечки-крышки разлила из термоса яркий золотистый напиток.

- Угощайтесь! Чай у меня особенный, травяной. Я сама собирала, сушила. Попробуйте.

Из вежливости я прихлебнул и не смог скрыть удивления – чай действительно был очень вкусный. Что входило в состав я не смог распознать, просто почувствовал аромат лета, мятной свежести, смородинового листа.

На одноразовой тарелке уже лежали пирожки – румяные, с чуть растрескавшейся корочкой, от них невозможно было отвести взгляд.

- Пробуйте, не стесняйтесь, – дама смотрела ласково, и я не стал ломаться, прихватил первый, откусил большой кусок, зажмурился от удовольствия…

Я ел, а дама неожиданно заговорила о своем детстве…

…Росла я в небольшой сибирской деревушке. Школу закончила в начале пятидесятых. Классы были крошечные, по нескольку человек. В десятом, выпускном, училось всего три девчонки – я и две мои подруги. Вера и Тося. Мы крепко дружили. Были как сестры. Всегда вместе. Помогали друг дружке и в учебе, и домашние хлопоты разделяли.

Учились мы в соседнем поселке. Вставали затемно, добирались до места пешком – через поля, через лес. Дорога около двух часов занимала…

Раз зимой на школьный концерт нарядились в капроновые колготы. Отец Веры привез из города всем троим. Это был сказочный подарок! До этого мы и в глаза не видели подобных.

И вот мы в этих колготах по морозу, в метель пошли в школу… - она засмеялась, качая головой. – Такие дурочки были! Праздник в медпункте провели - колготки накрепко примерзли к ногам, не отодрать.

Досталось нам тогда от медсестры! Она строгая была, войну прошла, медали имела, лет сорока, но нам тогда казалась старухой.

Её все побаивались! Могла так загнуть отборным матом – и ученику, и директору доставалось. Ох, она нас поливала, ох и пропесочивала. Но вылечила постепенно…

Увлекшись воспоминаниями, дама примолкла, а я не торопил. Не сильно верилось мне в то, что услышу что-то интересное.

- Это она рассказала нам про симтарин… – дама смотрела на меня в упор, словно оценивала мою реакцию на эти слова.

- Сим…тарин? Не слышал… что это? – вежливо изобразив заинтересованность, переспросил я.

- Трава. Ее по-разному называют: архилин, царь-трава… Необычная… Особенная. Она обладает некими свойствами, помогающими в определенных обстоятельствах.

- Необычная? То есть лечебная? Постойте, уж не колдовская-ли? – я первый произнес это слово, и дама заметно расслабилась.

- Колдовская, чародейская, – повторила она. - Вас не смущает наш разговор?

- Не смущает. Мне интересно всё, что связанно с этой темой.

Она наклонила голову, соглашаясь, и продолжила:

- Так вот, медсестра… имя её я запамятовала, к сожалению, лечила нас довольно долго, мы регулярно приходили на перевязки. Больно было, приходилось терпеть, и она нас отвлекала, занимала рассказами о чудесных свойствах растений. Многое мы уже знали – ведь в деревне росли, кругом тайга. Тоськина тётка зелейницей была, мы с ней иногда ходили за травами, но это редко случалось. Не любила она, когда кто-то мешался рядом.

- Вы говорили про симтарин…

- Да, да… Этой мифической траве приписывают многие чудесные свойства. Она и порчу снимает, и лечит, и привораживает, и открывает перед человеком возможность заглянуть за черту нашего мира. Об этом нам рассказала медсестра.

А ещё она говорила, что прорастает та трава из… человеческого сердца.

Мы смеялись, конечно, не верили ни во что подобное. Комсомолками были, собирались светлое будущее строить. Коммунизм представлялся нам аналогом рая на земле. Тоська из-за этих взглядов сильно разругалась с тёткой и наотрез отказалась обучаться знахарским премудростям. Задумала сбежать в город. Хотела устроиться на завод, а школу закончить вечернюю. Она и нас с собой звала, да мы не решились – я с бабушкой старой жила, Вера с родителями и сестренкой младшей. Н-да, не решились… - повторила дама и вновь примолкла.

Я поинтересовался, больше из вежливости:

- И что же, удалось ей сбежать?

- Удалось. Знаете, она попросила у меня часы… На время… После обещала вернуть. Она говорила, что в городе нельзя без часов… Отчаянная была.

Дама опять замолчала, рассеянно глядя в окно.

- Вы дали ей часы?

Моя попутчица вздрогнула и виновато улыбнулась:

- Простите, я задумалась. Словно проживаю сейчас заново те мгновения. Часы… да, дала. Хотя очень не хотела с ними расставаться. Это единственная память об отце. Он подарил их мне перед уходом на фронт, велел хранить. Тоська клялась, что ничего с часами не случится, обещала их беречь и вернуть, как только у неё всё наладится с работой.

- И как, вернула?

- Вернула… - дама отогнула рукав вязаной кофты. На тонком морщинистом запястье чужеродно смотрелись большие круглые часы с истертым кожаным ремешком. – Вернула недавно, при странных обстоятельствах. До сих пор не уверена, что это была она…

- Значит, вы повидались с обеими своими подругами?

- Можно и так сказать, - кивнула дама. – Тогда, в пятидесятых, Тося пропала. Вечером мы попрощались, договорились, что будем держать связь и она ушла. Одна, через тайгу. Тётка её к лесу с малых лет приучила. У Тоськи внутри словно встроенный компас был - безошибочно определяла направление, ориентировалась по приметам и специальным зарубкам, что оставляют опытные ходоки.

Искали ее тогда и местные, и из района приезжали – прочесали лес, в окрестные села обошли. Все бесполезно. Мы молчали, дурочки, мы ведь слово дали, поклялись даже молчать о ее решении. Только потом она и с нами на связь не вышла. Пропала навсегда.

- Навсегда? Простите, я что-то не могу понять. Вы же виделись с ней сейчас, так ведь?

- Это вы меня простите, что пристаю с разговорами. Мне трудно поверить в то, что я ее видела. Но доказательство, вот оно, - дама показала на часы. - А есть еще и другое... симтарин! – произнесла она в ответ на мой вопросительный взгляд. А потом вдруг спросила. - Вы верите в бессмертие?

- ...В бессмертие?! – поразился я причудливому витку её мыслей. – Не верю.

- А если бы вам выдалась возможность получить этот дар? Вы бы приняли его?

- Вы хотите предложить мне средство Макропулоса? – пошутил я, но заметив напряженный взгляд своей попутчицы, продолжил уже серьезно, - пожалуй, хотел бы. Шагать из века в век. Наблюдать, как развивается человечество, следить за новыми открытиями, полететь к далеким планетам…

- И остаться одному…

- Я не боюсь одиночества, я привык к нему. Мне в нем комфортно.

- Не боитесь разочароваться в будущем? В обществе могут произойти изменения, вызывающие у вас отторжение, страх и даже ненависть… Психологический дискомфорт, депрессия, душевная болезнь…

- Что толку рассуждать, если подобное средство не изобрели, - я попытался перевести разговор, но дама меня перебила .

- Не изобрели. Людям не удалось это. Зато оказалось подвластно природе… неким силам природы… - она напряглась, - в общем, теперь у меня есть такое средство.

Я не знал, как реагировать на эти слова. Мелькнула мысль, что моя попутчица, производящая впечатление приятной и умной женщины, на самом деле слегка не в себе.

- Знаете, самое смешное, что всю жизнь я занималась исследованиями в области геронтологии. Мы с коллегами изучали феномен бессмертия, в частности пытались создать препарат, продлевающий жизнь, способный поддерживать молодость клеток. Это были серьезные исследования, финансируемые правительством, засекреченные. Вот только нужного результата мы не достигли. Всю жизнь потратили в погоне за химерой. А теперь оказалось, что бессмертие не миф. Не миф! Доказательство этому я получила только сейчас! При странных обстоятельствах… в лесу…

Я молча смотрел на даму, не зная, что сказать, стараясь не выдать своего подозрения.

- Вижу, что вы засомневались в моем душевном здоровье. Не перебивайте – она протестующе подняла руку, - вас вполне можно понять. Но всё же дослушайте до конца мою невероятную историю.

- Встретившись, мы с Верой вспоминали прошлое. И решили сходить в лес – помянуть Тосю. Захватили бутылку водки, черный хлеб и луковицу. Прошли совсем немного, у Веры любимая поляна есть, где она медитирует…

Одно время Вера йогой увлекалась, даже вела курсы. Она очень хорошо сохранилась. Такая бодрая, энергичная, не то, что я… – дама мельком улыбнулась и продолжила торопясь, словно боясь, что я её прерву. - Так вот, на этой поляне мы расставили поминальную дань, присели рядышком. За разговорами и воспоминаниями время незаметно пролетело. Стало смеркаться, когда я словно почувствовала на себе чей-то взгляд и неподалеку увидела нечто странное, полупрозрачный колеблющийся силуэт, отдаленно напоминающий женскую фигуру.

Мне трудно объяснить, почему я пошла вслед за ним. Этого я и теперь совершенно не понимаю! Просто пошла и всё! Иду, словно лечу, ног под собой не чуя - ни окликаю ее, ни о чем не спрашиваю, будто так и надо, будто управляет кто-то моими действиями!

Вера позади осталась. Слышу, зовёт меня, кричит что-то, а догнать не может. Это она-то, всю жизнь спорту отдавшая! А я ответить силюсь и не могу. И понимаю вдруг, что женщину эту вижу только я…

Сколько так мы шли – не могу сказать. Очнулась от транса уже в темноте, подсвеченной зеленоватым лунным светом. Вокруг деревья, старые, искривленные, словно в корчах застывшие. А прямо передо мной - цветок необыкновенный! Лепестки – словно листочки клевера! Все разноцветные, колышутся и будто бы звенят тихонечко, мелодично.

Рядом Вера – дышит прерывисто. Осела на землю, за сердце держится. А я ни усталости не чувствую, ни одышки – ничего.

Слышу, ахнула Вера, закричала: «Внизу, внизу!»

Смотрю – из земли, там, откуда цветок растет, среди травы проступает что-то. Пригляделась – а это череп! Почти полностью в землю ушёл, лишь лицевая часть над поверхностью. И скалится будто, а в глазницах зеленоватые блики… Потом я и руку увидела, а на ней часы. Те самые, моего отца…

- Те, что сейчас на вас? – выдавил я, пораженный услышанным.

- Да. Это Тося была.

- Но как?! Как такое возможно? И кто вас привел к ней?

- Её призрак. Или дух? Не могу сказать, не знаю. Часы я сняла, Вере показываю, а та словно не в себе… Горло руками раздирает, хрипит: «Помоги, помоги…»

Да и я будто в прострации какой-то… будто под гипнозом и понимаю, что должна забрать корень необычного цветка. Вот только как это сделать? Копать нечем, да и в мои годы это физически невозможно. Взялась за стебель, попробовать – крепко ли сидит цветок в земле, потянула слегка… он сам из земли и вышел, легко, без усилий…

Вера уже криком кричит!

Смотрю, а та… сущность возле нее - охватила всю, будто обняла, и мне машет: иди, иди отсюда…

Я и пошла. По тропке вперед… Довольно быстро выбралась из леса, к поселку...

- Надеюсь, Вере стало лучше?

- Вряд ли. Думаю, что её уже нет.

Я вытаращился на собеседницу.

- Вы что же, не обратились за помощью?! Бросили бедную женщину одну среди леса?

Дама покачала головой, произнесла с досадой:

- Как вы не понимаете! Верина жизнь… Это же была дань! Плата за то сокровище, которое мне досталось.

Из бархатного темного мешочка она извлекла что-то непонятное, отдаленно напоминающее небольшой корешок свёклы: тёмно-бордовое, с тремя короткими отростками снизу.

- Вот! Взгляните поближе, – дама протянула мне своё сокровище, и я невольно принял его, повертел в руках. Корень казался плотным, слегка пружинил при надавливании. От него шел едва уловимый мускусный запах погреба, плесени…

- Это корень симтарина. – торжественно произнесла дама. - Не знаю, видел кто-нибудь кроме нас подобный. Вам форма его ничего не напоминает?

Я пожал плечами, мне с трудом удавалось скрывать брезгливость.

- Это сердце. Точнее, то, что когда-то было сердцем Тоси, – голос её дрогнул, а я при этих словах чуть не выронил корень из рук.

- Да, да. Я не сошла с ума, мой друг. Вглядитесь повнимательнее, включите воображение.

- Нет, спасибо, я уже посмотрел!

Воображение моё заработало в другую сторону. Старушка точно с приветом, решил я. Интересно только, почему она путешествует одна? Может, сбежала из дома?

- Этот корень живой, - меж тем продолжала говорить дама. - Если сжать его в кулаке, то можно почувствовать слабую пульсацию. Попробуйте, ну же…

Я машинально повиновался и слегка сжал корешок. На какой-то миг мне почудилось, что он трепещет у меня в кулаке, словно птичка. И почти сразу же я ощутил размеренное биение: тук-тук-тук…

- Теперь поверили? Если его разрезать, то потечет кровь!

Я ошеломлённо смотрел на даму и не сразу понял, что она собирается предпринять. Она положила корень на столик, прямо на одноразовую тарелку из-под пирожков, погладила пальцами гладкую кожицу, а потом сделала на ней глубокий надрез ножом.

В тот же момент я ощутил сильный толчок – воздух в купе словно вздрогнул от беззвучного крика, а на тарелку потекла темная красная жидкость.

Не совсем отдавая отчёт в своих действиях, впечатленный рассказом и сюрреалистичностью происходящего, я обмакнул в нее палец… Понюхал, затем лизнул. Вкус был солоноватый, железистый… Как у человеческой крови.

- Поверили? Теперь он уже бесполезен, потерял свою силу, она ушла с кровью. Зато вы проживете очень долго, мой мальчик, очень долго! – улыбнулась мне дама.

Внезапно я разозлился:

- Вы решили меня разыграть? Неужели я так похож на доверчивого дурака?

- Что вы! В моем возрасте не шутят подобным образом. Я рассказала вам чистую правду.

Лужицы сока застывали, покрываясь плёнкой, и корешок сжимался, усыхал на глазах.

- Почему вы так поступили? Почему сами не использовали его силу?

Дама вздохнула, прикрыла глаза:

- Понимаете, он слишком поздно попал ко мне. Симтарин продлевает жизнь, но молодость вернуть он не может. А я не хочу быть прикованной к этой немощной оболочке! Я понимаю теперь, что Тоська нарочно привела меня к нему. Хотела подразнить, поиздеваться…

- А ваши научные изыскания? Можно было использовать его для опытов. Помочь больным… - я замолк, осознав всю странность этих заявлений.

- Корень, выросший из сердца убиенного, не несет благо. Как и вечная жизнь. Поверьте мне, теперь, с высоты своих лет я слишком хорошо понимаю это. Возможно поэтому многие из мистических чародейных растений скрыты от человеческих глаз. Люди до них не доросли.

- Почему же вы не остановили меня?

- Мне захотелось побыть волшебницей и подарить вам вечность.

Больше мы не разговаривали. Я, честно признаться, чувствовал себя полнейшим дураком, и решил, что дама все-таки разыграла меня. Ждал даже, что сейчас в купе вломится группа и заорет что-то вроде: «Вас снимают скрытой камерой!» Но никто так и не появился.

Утром моей попутчицы в купе не оказалось.

Когда я поинтересовался у проводницы – на какой станции сошла дама, та посмотрела на меня как-то странно и ничего не сказала.

Впоследствии я не нашел никакой информации ни о возможных исследования советского периода, ни о НИИ, занимающемся проблемами геронтологии. Точнее, было кое-что, совсем немного, так, общие фразы…

Информация о симтарине, которая мне встречалась, тоже была крайне скудна. Среди магических свойств, приписываемых ему, ничего не говорилось о бессмертии. Лишь в одном старинном травнике вскользь упоминалось об этом:

Сок симтарина – что кровь человеческая, только обладает он силой великой, ибо дарует бессмертие тому, кто отважиться выпить его.

Последнее время я все чаще задумываюсь – а что, если моя попутчица говорила правду?

Вкус у того странного корня точно был как у человеческой крови.

Вдруг, она не обманула меня?

Вдруг впереди у меня… вечность?!

Вот только радости от этого я не испытываю.

Мне становится страшно.

Навье поселение

Я приезжал в Шипов лес весной. Охота меня никогда не привлекала, я выбирался туда просто так, перезарядиться, когда от работы и бесконечной суеты становилось совсем невмоготу.

В тамошнем лесничестве был у меня хороший знакомый – Федор Лукич. Ещё не старый, но бывалый, с непростой судьбой, жил он бобылём и бесхитростно радовался каждому гостю.

- Живи у меня, сколько хочешь, дружище! - приговаривал он, перебирая гостинцы и сокрушаясь, что я всегда приезжаю не в сезон и никак не выберусь с ним на кабана или хотя бы дичь пострелять.

У него я оставался погостить на несколько дней. Я очень ценил это время – свои дальние прогулки по полюбившимся местам, наши вечерние разговоры… Лукич был прирожденным рассказчиком, в лицах травил охотничьи байки, любил «перетереть за жизнь», посплетничать. Не касались мы только одной темы – необъяснимого и загадочного. Я и помыслить не мог, что Федор Лукич не только знает подобные истории, но и является живым участником одной из них!

В тот раз о котором пойдет речь, навестил я Лукича перед Пасхой. Вечером под Чистый четверг в доме лесника собрались егеря – обсуждали предстоящую охоту на птиц, говорили что-то о сроках, запретах… Я не прислушивался, если честно, не люблю подобные темы. Под их разговоры размечтался о своём, предвкушая одинокие дальние прогулки по дубраве. Места я знал неплохо – успел выучить за прошлые визиты.

Очнулся от грёз, когда рядом громко засмеялись мужики.

- А ты всё так же блажишь, Лукич! Опять в баню потащишь? И не жалко добро переводить?

Лукич в это время собирал на тарелку остатки еды – хлеб, кусок колбасы, картофелину, стакан беленькой…

- Обычай соблюсти надо.

- Да откуда ты нахватался такого? Перед кем соблюсти? Банника задабриваешь? – беззлобно поддевали собравшиеся.

- Ох и язвы вы, мужики! Не банника. Для навий гостинец готовлю.

- Для навий? – удивились гости, - Это кто ж такие-то, Лукич?

- Кабы я знал…

Я не утерпел, вмешался, попросил:

- Расскажи Лукич, что за навьи? И почему ты их угощаешь?

Лесник зыркнул на притихших егерей, потом потребовал:

- Если никто насмешничать не станет, так и быть, расскажу одну историю. Давно она случилась, я тогда молодым балбесом приставлен был на обучение к местному лесничем. Помните ещё деда Митрия? – обратился Лукич к собравшимся. Кто-то пожал плечами, кто-то кивнул.

- Ты, Лукич, в лесничестве уже давненько, кажется, что всегда на этом месте состоял.

- Время неумолимо, – вздохнул Лукич. - Стирает воспоминания, людей, прожитые годы…

- Не разводи философии, хозяин, рассказывай по существу, раз обещал.

- Ну, слушайте сюда... Я по молодости частенько охотился с дедом Митрием, он меня в приемники готовил, обучал премудростям и тонкостям.

Раз по весне обсуждали мы, вот как с вами сейчас, когда открывать охотничий сезон на дичь. Он же короткий совсем, нужно успеть. Митрий покумекал и решил – сразу после Пасхи начнём. А мне ждать не хотелось - приспичило пострелять аккурат в Пасхальную неделю. Митрий ни в какую не соглашается! Нельзя, говорит, в это время охотиться, гневить лесного хозяина... То да сё… Я возражаю, спорю...

Крутенький разговор у нас тогда вышел! Я дурной был, строптивый да упёртый – если что втемяшится, ничем не перешибешь! Сначала делал, а уж потом задумывался о последствиях… Да-а-а…

Вообщем, собрался спешно и двинул на ночь глядя. Сам. Местность знал хорошо, ружьишко было при мне, не раз в дело пущенное, пристреленное…

Однако в тот раз что-то пошло не так - то ли свернул не туда, то ли меня специально повело по иному пути. Часа через полтора ходу понял, что заплутал. Незаметно и быстро стемнело. Потянуло холодом… И опустилась на всё тишина.

В лесу ночью множество звуков можно услышать - треск, шорохи, вскрики сов. А тут – полнейшая тишь. И как-то пробрало меня. Очень не по себе вдруг стало! Словно всё чужое вокруг, враждебное, словно лес затаился и наблюдает за мной.

Плюнул я с досады, решил возвращаться. Да только не соображу, откуда пришёл! Компас сбился – стрелка колотится как шальная.

Фонарика у меня с собой не было – только почти опустевший коробок спичек. Говорю же, собирался в спешке, раззадоренный… а зло плохой советчик.

Так вот. Достал коробок, осторожно чиркнул пару спичек, присветил крошечным огоньком близко подступившую темноту впереди. Деревья здесь стояли пореже, вдоль скатывающейся вниз дорожки разросся шиповник, а чуть дальше вроде как наметились строения. Все это я охватил за пару секунд, пока не погасли спички.

Неужели деревня? Единственное известное мне поселение находилось совсем в другой стороне. Но рассуждать я не стал, больше обрадовался этому обстоятельству и решил пойти посмотреть, может удастся на ночлег напроситься, до утра переждать.

Чем ближе подходил я к домам, тем тревожнее становилось. В деревне даже ночью светятся окошки. Брешут собаки, можно увидеть на улочке местных…

Здесь же стояла глухая тишина и темнота, ни звука ни доносилось со стороны поселения.

Заброшка. Я понял это, когда ступил на улочку меж домами. Их было пять, с пристройками и сараюшками-развалюхами. К этому времени запас спичек почти иссяк – я то и дело подсвечивал себе дорогу.

У самой крайней избы я остановился, соображая что предпринять.

Не хотелось лезть в заброшенный дом, но и на улице оставаться было боязно – мало ли кто из зверья мог сюда забрести.

Пока я раздумывал, тучи разошлись и яркий лунный свет залил окрестности.

И тогда я увидел на дороге местного! Мужик неспеша двигался ко мне со стороны леса. Шёл медленно, чуть приволакивая ногу. Из-за этого его походка выглядела неестественной, деревянной.

Сначала я обрадовался появлению человека и окликнул:

- Здорово, хозяин! Это что за деревня?

Он не ответил, продолжая идти в мою сторону. Теперь мне стала заметна его неестественная худоба. Был он сморщенный, иссохший, словно провяленный солнцем. В непонятном тряпье и продырявленной кепке.

Я стоял и смотрел на мужика, не зная, как поступить. Его появление выглядело зловеще и самое правильное было бы убраться поскорее. Однако я отчего-то медлил.

- Здоровы будьте, - снова обратился я к нему.

Человек дернулся и замер, словно мое приветствие прозвучало неожиданно. А потом медленно повернулся в мою сторону всем корпусом. Маленькие запавшие глаза его без выражения смотрели сквозь меня…

- Лукич, да ты никак про зомбей нам байку втираешь? – подал голос кто-то из мужиков.

- Сам ты зомбЯ, – рассердился лесник. - Тогда про эту заграничную пакость и слыхом не слыхивали!

- Да по описаниям получается точно зомби!

- Вот умники выискались! Сами тогда рассказывайте…

- Да ладно, не сердись, Лукич, - не смолчал и я. – Рассказывай. Что дальше-то было?

- Интересно значит? Ну, то-то. Не перебивайте тогда и слушайте.

Так вот. Поздоровался я. Повторил погромче:

- Вечер добрый, хозяин!

И опять никакой реакции! Он просто продолжал смотреть сквозь меня. Лишь наклонился чуть вперёд, словно принюхиваясь к чему-то.

- Где здесь можно переночевать? Я заблудился, а в окрестностях бродит медведь.

Про медведя я приплёл специально, разжалобить хотел, расположить к себе.

Странный человек с трудом приподнял руку и сделал приглашающий жест. А после побрёл в сторону крайнего дома.

Расценив это как приглашение, я двинулся следом, на всякий случай уточнив в спину:

- Я не бесплатно! Я отблагодарю!

Реакции не последовало.

Поднявшись по шатким ступеням, я осторожно зашел в помещение. Большая комната на несколько окон была бедно и убого обставлена.

Лунный свет беспрепятственно проникал сквозь пустые оконные проемы, и видно было земляной пол, грязную лавку, печь у противоположной стены. С низкого потолка свисали гроздья спутанной паутины.

Словом та еще обстановочка. Нежилая. Необихоженная.

Местный прошел к печи и замер подле неё, спиной ко мне.

Я тем временем достал из мешка завернутый в тряпицу хлеб, сало да луковицу, положил на лавку.

– Примите от меня гостинец к общему столу.

В этот момент луну скрыли тучи – внезапно потемнело настолько, что не разобрать стало ничего вокруг.

- Темновато тут, хозяин, - стараясь не выдать своего страха, нарочито бодро произнёс я.

В ответ - опять молчание.

- Свечку бы, - с этими словами поджег я предпоследнюю из оставшихся спичек. Та вспыхнула и погасла, но я успел увидеть, что мужик, как и прежде, оставался на месте, у печи. Только теперь он раскачивался из стороны в сторону как заведённый.

Смотреть на это было странно и жутко!

Что за чертовщина?

Куда я попал?

Мне вдруг подумалось, что на улице будет безопаснее, чем здесь. Но страшно было просто повернуться и выйти, что-то мешало мне, сдерживало – я не знал, чего ожидать от этого странного мужика. Сердце сбивалось, ухало где-то у горла, мешая дышать...

- Знаете, - внезапно обратился к нам Лукич, - каждому человеку назначен свой предел страха. За которым - только паника, шок, неспособность что-то соображать и предпринять! Я свой прочувствовал именно тогда! Мне и сейчас страшно делается от воспоминаний…

- Не отвлекайся, Лукич, продолжай!

- Продолжаю, - вздохнул лесник. – Постоял я ещё немного и решился… Бросил в темноту:

- Пойду, покурю, хозяин!

Повернулся как мог спокойно к выходу и еле сдержал крик!

Позади меня, почти вплотную, кто-то стоял!

Я схватился за спички, но луна как по заказу осветила помещение.

Передо мной стояла женщина. Ссохшаяся кожа липла к черепу неровными складками, крошечные мутные глаза почти утонули в провалившихся глазницах, на голове было наверчено что-то пёстрое, вроде косынки, длинная простая рубаха в пол испачканна в земле, заскорузла по подолу чем0-то красным. Взгляд был отсутствующий, пустой. Совершенно безжизненный.

Откуда она появилась? С какими намерениями приблизилась ко мне столь бесшумно? Так близко? Что собиралась сделать? Я тогда не задумался. Лишь сжал покрепче ружье и сбивчиво произнес:

- А вот и хозяйка. Доброго вечеру тебе. Охотник я, вишь ружьишко при мне. Хорошее, не раз испытанное.

В ответ – ничего! Никакой реакции на мои слова. Женщина не двигалась и почти заслоняла выход.

Тогда я вспомнил про окно, сделал шаг в его сторону…

Господи боже! В проеме со стороны улицы стоял ещё один местный! На фоне лунного света мне виделся только чёрный силуэт.

Несмотря на лютый страх, мыслил я на удивление быстро и чётко. Подобрался, перехватил поудобнее ружьё, решил, что если понадобится, воспользуюсь им против этих не задумываясь!

Нервы были напряжены так, что затвердели плечи и судорогой свело шею.

Я заставил себя повторить медленно и чётко, обращаясь к женщине:

- Хозяйка, прими гостинец. Вон на столе оставил. А я пока покурю.

С этими словами я медленно стал обходить женщину, в любую минуту готовый отразить нападение. Она никак не прореагировала на это, оставаясь стоять в той же позе.

Протиснувшись мимо, изо всех сил стараясь не коснуться её, я вышел вон, невероятным усилием сдержавшись, чтобы не побежать.

Перед домом никого не было, но за углом, в той стороне, где находилось окно, притаилась опасность. Я это чётко понимал, помнил ту фигуру. Нарочито громко прокашлялся и сказал:

- Я на охоту с малых лет хожу, стреляю без промаха. Медведя вот пожалел, а врага не пожалею.

После вышел на середину улочки и двинул в обратную сторону. В зыбком свете луны окружающие предметы выглядели чуждыми, непривычными, иными. Проскочив мимо оставшихся домишек, я не выдержал и оглянулся напоследок – позади на дороге стояла пара фигур, местные словно вышли проводить меня и смотрели в след. А сзади…Боже мой! Сзади к ним подходили новые существа! Медленно, механически, не сгибая ноги в коленях! Издали они казались гротескными и ненастоящими, марионетками или ожившими куклами…

Повторюсь, что про зомби тогда никто не знал. Да и не бывает в наших краях таковых.

Я не стал дожидаться их приближения. Развернулся и рванул прочь.

Как добрался до дома, как нашёл дорогу – не могу сказать. Помню только, что под утро вышел к домику лесника. Вид у меня был слегка безумный, поэтому дед Митрий не стал строить обиженного, выслушал молча, а после сказал:

- Твоё счастье, что взял с собой перекус и догадался им предложить! Тебя отпустили, потому что обычай соблюсти смог - угощение проставил. В ночь на Чистый четверг это обязательный ритуал для нави.

- Для кого? – не понял я.

- Для нави. Ты, парень, попал в навье поселение.

Редко кому оно показывается. Сам я не видел. Мне дед рассказывал. Довелось ему набрести туда днём… Дело было ранней осенью. В домах обнаружил он этих самых, как ты говоришь - мумий. Кто сидел, кто стоял, и все недвижимые, неживые. Дед сначала подумал, что куклы, после понял, что вроде людей…

Почему они такие были, что с ними случилось – того не знаю.

Может мор какой. Может колдовство.

Только не стал дед там оставаться, а бежал из поселения что есть сил!

После бабка знающая ему растолковала, что зашёл он к навьям. Навьи эти оживают только в ночь на Чистый четверг и очень опасны для человека. Так-то!

А ты, видать, в рубашке родился. Или заговорённый какой? Догадался же гостинец им предложить! Ведь по обычаю так и следует поступать. Поэтому и отпустили тебя, везунок!..

...Мы молчали, захваченные этой странной необычной историей. Лукич поднялся, взял в руки тарелку и уже от двери сказал:

- С того времени навий я больше не встречал – бог миловал. Но обычай с угощением соблюдаю неукоснительно. На всякий случай.