Встреча с морем

Встреча с морем

Я стою на набережной залива Маунтс-Бей в Пензансе, Корнуолл. У моих ног волнуется и дышит серо-зелёное чудовище, встречу с которым я так ждала. Пытаюсь убедить себя в том, что оно того стоит и, что я рада. Это не так.

— У вас всё в порядке? — спрашивает женщина с ребёнком.

Я киваю, робко переступаю на мокром тротуаре и говорю себе:

— Без паники. Море не должно быть шаблонно голубым. Реальность всегда отличается от интернета.

Медленно дышу и считаю: «один — два — три — четыре». Вспоминаю свою неловкость и удивление коллег-партнёров по проекту, когда крупной суммой поощрили меня одну.

— Я заслужила эти деньги, — убеждаю себя, пока волны свирепо бьются о причал. — Так принято, когда человек добивается результата.

Слова не оказывают на меня никакого эффекта. Вздрагиваю от скрежета и шума.

— Пять — шесть, — проговариваю вслух и понимаю, что ничего не сделала такого, чтобы получить премию — просто выполняла свою работу, которую делала наравне со всеми, причём не всегда ответственно, потому что занималась личными делами. Мне становится стыдно, и я вновь считаю:

— Семь — восемь — девять.

В памяти всплывают кривые этикетки (толку, что размечала высоту по линейке). Старательно пытаюсь забыть, как один из софитов оставляет ненужную тень на стене и лишнюю запятую на стенде о капитане Моргане. За такое наказывают, а не поощряют. Мне неловко. В очередной раз хочется отказаться от премии, но я старательно дышу и напоминаю себе о грандиозном успехе выставки «Пираты XVII–XIX веков: эра контрабанды, абордажей и рождение мифа».

— Десять, — говорю я и делаю глубокий вдох и выдох.

Надо мной висят рваные тучи, кричат чайки. Обхватываю себя руками и пялюсь на людей. Несмотря на то что сейчас август, все они в куртках, наверное, из-за раннего утра. Порывистый ветер раздувает мои короткие волосы, забирается за воротник рубашки, толкает, заставляет сделать шаг. Хочется развернуться и сбежать в объятия гостевого дома, в котором несколько минут назад оставила вещи. Не делаю этого, потому что согласно составленному плану, должна отправиться в Редрут, город, где меня ждёт встреча в местном архиве.

Чайки пролетают совсем рядом. Отворачиваюсь и вдыхаю влажный солёный воздух с примесью водорослей, рыбы и чего-то острого. Начинается мелкий дождь. Звуки вокруг становятся глухими и размытыми. Мимо проезжает автомобиль, но я почему-то не слышу трения шин о мостовую. Задираю голову, и не мигая, смотрю на падающие капли.

Звонит мой мобильник.

Звёзды в ночи большие и яркие

Глубоко в сердце Техаса.

Небо над прерией бескрайнее и высокое

Глубоко в сердце Техаса.

По песне понимаю, что это мой парень Алекс. Не отвечаю. Закрываю глаза и опускаю голову. Распрямляю спину и плечи. Стою и ни о чём не думаю. Размеренный шум разглаживает неудачное впечатление от первой встречи. Открываю глаза и смотрю на часы. Нужно идти. Автобус отъезжает через полчаса.

Ветер и дождь заставляют меня торопиться. Прибавляю шагу. Пока иду на остановку, размышляю о доме.

Лаббок — это город, в котором я родилась, выросла и собираюсь провести остаток жизни. Он расположен в Западном Техасе, на равнине Льяно-Эстакадо. Обычный провинциальный город с обычными жителями. Однако есть одно но. Считается (отец всегда убеждал в этом себя, нас и окружающих), что когда-то мы являлись частью высшего общества. Доказательства: три, потемневшие от времени, серебряные ложки с гербом, и история о предке с берегов Британии. Несмотря на эти важные факты, мы живём как все. Отец с братом обслуживают технику в фермерских хозяйствах (бо́льшую часть работы, конечно, делает Дэвид, отец лишь консультирует). Мать работает библиотекарем в школе, потому что до сих пор не может расстаться с книгами и маленькими читателями. Я получила степень бакалавра Истории. Уехать в другой город не смогла — отец был против. Осталась, устроилась на работу в музей при Технологическом Университете и теперь делаю то, что могу, там, где могу, с тем, что у меня есть.

Автобус приходит с опозданием. За время, пока еду в архив, погода меняется несколько раз. Солнце словно играет в прятки — появляется, исчезает, вновь выходит из-за облаков. Дождь поддерживает его забаву. Жалею, что не вернулась за зонтом. Рубашка промокла и липнет к телу. Пальцы ног в летних сандалиях замёрзли и скрючились. Вытираю рукавом лицо. Зачёсываю назад волосы, чтобы как-то спасти причёску. В автобусе тесно и душно. Местные смотрят на меня насмешливо и придирчиво. Старушка в зелёном платке, тренче и старомодных резиновых сапогах советует мне сменить цвет волос с тёмного на русый — не сочетается с моей загорелой кожей и карими глазами.

— Зато натуральный, — отвечаю с улыбкой.

Старушка смешно изгибает брови-ниточки и переглядывается со стариком, что сидит рядом. Тот подаётся вперёд и что-то шепчет ей на ухо. Отворачиваюсь к окну. Алекс тоже периодически предлагает мне сменить имидж, но я не соглашаюсь. Зачем? У мамы такие же глаза и волосы. Отца устраивает. Меня тоже.

Мы, наконец, выезжаем за пределы Пензаса, но Лаббок не оставляет меня.

Есть две вещи, которые отличают мой город от других: пространство и ветер, потому что он главный спутник Западного Техаса. Как надоедливый неряха-сосед, он постоянно хлопает дверьми, скрипит оконными рамами, повсюду оставляет песок, мусор и шумит. В детстве из-за рассказов отца о шхунах и приключениях я принимала шум ветра за шум моря.

— Наш ветер, не может быть с моря, милая моя Чарли. Он не приносит солёных брызг и не меняет береговую линию, — развеяла однажды мама мои заблуждения.

Солёные брызги и береговая линия. Волшебные слова, проникшие в самое сердце и заставившие меня влюбиться и в неведомый ветер, и в море.

Кельтское море остаётся в заливе Маунтс-Бей. Смотрю на извилистую линию побережья и Атлантический океан. Автобус потряхивает на повороте, и я ударяюсь лбом о стекло.

Передо мной разворачивается небольшое поселение. За окном тянутся живые изгороди, мелькают каменные коттеджи. Достаю мобильник и сообщаю Алексу, что в пути. Фотографирую песчаные отмели и виднеющиеся на горизонте дюны Хейл-Тоуанс. Отправляю рассылкой маме, отцу, брату и Алексу. Откидываюсь на сиденье, закрываю глаза и пытаюсь провалиться в сон. Не выходит. Даже усталость от многочасового перелёта не может свалить меня с ног. За окном маячат заброшенные трубы и башни.

Едем недолго. Чуть больше часа (именно поэтому я выбрала Пензанс — отсюда легко добраться в любое нужное место). Наконец, справа я замечаю каменную башню, возвышающуюся над всем вокруг. Это памятник Карн Бри. Мы подъезжаем к Редруту. Первый пункт плана выполнен. Теперь нужно получить выписку, а в оставшиеся дни изучить порт, посетить музей Пензанса, съездить в Фалмут, побывать в бухте Маус Холл и оставить два вечера для прогулок в заливе.

— Вернёшься в Маунтс-Бей, пройдись до Маразиона. С тропы не сходи. И не слушай зов моря, пока не узнаёшь его ближе, — бросает мне в спину старушка в платке.

Оборачиваюсь. Смотрю ей вслед и понимаю, что не знаю, куда идти. Достаю мобильный. Забиваю маршрут до архива. Вижу «лайки» на фото от семьи и пропущенный от Алекса. Набираю его. Он отвечает сразу:

— Где ты сейчас, Чарли? Только из аэропорта позвонила и пропала. Как добиралась? — его бодрый голос действует на меня как чашка кофе.

Я улыбаюсь. Алекс такой заботливый и практичный. Наверное, профессия накладывает отпечаток. Мой любимый — инженер оросительных установок.

— На такси, — отвечаю и отступаю в сторону, потому что к железнодорожному вокзалу, что позади меня, спешат люди.

— Ты что, не отдохнула после перелёта? А покушать? — беспокоится Алекс.

— Не хочется, — привычно отвечаю я.

— А как же английский завтрак?

— Успею ещё.

Где-то сигналит машина. Объявляют начало посадки в Плимут.

— Я уже начинаю скучать, — признаётся любимый.

— Я тоже, — отвечаю я.

— Целую. Позвони, как освободишься, — Алекс завершает разговор.

Я возвращаюсь к маршруту. Изучаю карту и уверенно шагаю к главной торговой улице. Суровые викторианские фасады изучающе поглядывают на меня по обе стороны тротуара. Слышу резкий крик и оборачиваюсь на него. На узком подоконнике одного из домов сидит необычная птица. Перья на её теле и длинном хвосте окрашены в ярко-голубой. Чёрные глазки бусинами выделяются на багряной голове. Птица открывает жёлтый клюв и вновь пронзительно кричит. Начинаю оглядываться по сторонам в поисках объяснения. Она выбралась из клетки? Где-то открыто окно или рядом зоопарк? Я ничего не понимаю в птицах, но твёрдо уверена, что такой вид не может жить на улице. Тем более в Британии. Когда возвращаюсь взглядом к подоконнику — её уже нет. Продолжаю путь. Дохожу до перекрёстка и поворачиваю направо.

Ничего не выходит. Я приехала напрасно. Корнуолл живёт своей жизнью и не собирается пускать меня в неё. Почему я так решила? Встреча провалилась — в журнале регистрации архива, ради которого я потратила всю премию за работу над выставкой, не оказалось записи с моей фамилией. Кто-то отвлёкся и не зафиксировал её, пришлось записываться на завтра.

Сижу в кафе, пью кофе и снимаю для Алекса еду, которую не буду есть.

Делаю маленький глоток. Приторный кофе прилипает к языку и обжигает нёбо. Тарелка с английским завтраком хмурится фасолью, будто понимает, что у меня нет аппетита. Подцепляю бекон вилкой. Вяло жую. Открываю телефон и вычёркиваю один из пунктов плана. Посетить музей завтра не получится. Кто знает, на сколько я задержусь в недоступном мне архиве? Вздыхаю. Не такое это простое дело — искать дальнего предка. Отставляю тарелку. Расплачиваюсь и иду к автобусной остановке.

В Пензанс возвращаюсь в середине дня, но до вечера отсыпаюсь у себя в комнате. Просыпаюсь, принимаю душ, одеваюсь и выхожу из номера.

Залив Маунтс-Бей сейчас совсем другой. Кельтское море совсем другое — тихое и чарующее, будто с фотографий в Инстаграме. Ветер мягкий. Тепло. Я сижу за столиком у воды, ем филе трески в кляре, щедро приправленное соусом, не гнушаюсь толстыми ломтями золотистого картофеля и наслаждаюсь уходящим днём. На набережной оживлённо. Люди одеты иначе. Вместо курток и джинсов они разгуливают в футболках и шортах. Это напоминает мне Лаббок в феврале, когда из-за резких смен температур, мы вынуждены одеваться многослойно, чтобы погода не застала врасплох.

Между столиками снуют официанты, разносят закуски и напитки. Взрослые ведут неспешные беседы. Смеются. Дети толкаются или плещутся у воды. Я любуюсь на небо, окрашенное в нежно-розовый и лиловый. Заказываю сухой сидр. Пью глотками, растягиваю удовольствие. Звоню Алексу, и мы болтаем, пока небо не становится тёмно-фиолетовым. Мне хорошо.

— Повезло, что сегодня отлив, — восклицает грузная женщина за столиком напротив. Она толкает под локоть своего, похожего на сушёного богомола, спутника. — Пойдём прогуляемся, пока есть возможность.

Я следую их примеру и не спеша бреду по той части берега, где ещё недавно было море. Обхожу завалившиеся набок лодки. Они напоминают мне морских чудовищ, выброшенных на берег. Останавливаюсь, дышу полной грудью. На ум приходят слова незнакомой старухи: «не слушай зов моря». Размышляю о том, как долго я слышу его зов. В бархатистой темноте переливается золотистый контур замка Святого Михаила. Кажется, что он висит в воздухе, но я знаю, что стоит на горе. Иду вперёд, прочь от людей, не боясь заблудиться, — кафе работает допоздна, и его музыка хорошо слышна.

Пишу родителям и брату. Отправляю «сердечки» Алексу. Подхожу ближе к воде и сажусь прямо на камни. Море что-то рассказывает мне, а думаю о выставке, из-за которой я смогла осуществить мечту и продолжить поиск.

— Дорогая Шарлотта Аллен, ты — главный «двигатель» проекта. Без тебя всё развалится, — любила повторять моя начальница, потому что пока она отвечала за глобальную концепцию, стратегию и ключевые переговоры, я перепроверяла историю каждого артефакта (убила неделю, чтобы выяснить, действительно ли сабля принадлежала каперу из команды Фрэнсиса Дрейка), описывала характеристики экспонатов (размеры, материалы, вес, тип бумаги), составляла текст этикеток для витрин, ежедневно созванивалась с хранителями фондов в Гринвиче, Севилье, Галвестоне или Дублине, следила за тем, чтобы экспонаты вовремя прошли таможню в Хьюстоне и прибыли в Лаббок.

Но это не всё, чем я занималась в то время. Помимо работы, из-за своей мнительности и стремления к совершенству я постоянно копалась в себе и занималась самоанализом. Например, координировала технические процессы и постоянно думала, что не имела права делать это. Я жительница сухих равнин Льяно-Эстакадо, которая видела воду только в реке, озёрах и водохранилище, наставляла других, какой должна быть выставка о пиратах и море! Ни разу не пересекла границу собственного материка, зато поучала и требовала. Корректировала и согласовывала иллюстрации для каталога, разрабатывала квесты. Страх некомпетентности не оставлял меня и после открытия — находясь за тысячи миль от дома, я боялась звонка от администрации музея. Вдруг что-то пойдёт не так?

Густая темнота заставляет усомниться в реальности настоящего. Поднимаюсь и делаю несколько шагов вперёд. Вода щекочет пальцы ног. Захожу глубже почти до середины щиколотки и бреду в сторону кафе.

— Я в отпуске. На море. Всё хорошо, — повторяю как мантру, чтобы не думать о том, что делать теперь, когда проект закончен, а через несколько дней будет закончен и поиск. Как жить? Возвращаться в родное однообразие и работать над очередной задачей? Не хочу.

Звуки музыки становятся громче. Я ускоряю шаг и натыкаюсь на бутылку, которую подбрасывает волна. Переступаю через неё и отхожу на некоторое расстояние, но разворачиваюсь и возвращаюсь. Подбираю свою находку и несу выбрасывать. Останавливаюсь у ближайшего мусорного контейнера, рассматриваю бутылку. Она из-под ямайского рома, выглядит старой: приземистая и толстостенная со стеклянной пробкой, залитой воском. Различаю за тёмным стеклом свёрнутый в рулон свёрток. Что это? Любовная записка или рекламный ход? Начинает накрапывать мелкий дождь, и я спешу в гостевой дом.

В номере душно. Кондиционер не работает. Ставлю бутылку на стол, делаю заявку на починку. Хозяйка домика, заливаясь трелью, убеждает меня, что все приборы работают исправно. Открываю окна. Ветер приносит запахи гриля и шум Пензанса, который ещё не спит и переливается огнями. Дождь марает мелкими брызгами подоконники.

Сажусь на диван, чтобы написать Алексу. Понимаю, что чертовски устала и вытягиваю ноги. Почему я не отложила дела и не провела день в своё удовольствие? Куда торопилась?

Бутылка заговорщически поблёскивает бликами. Профессиональный интерес и личное любопытство заставляют меня оторваться от дивана и уйти вместе с находкой в ванную. Там, удобно устроившись на низком плетеном табурете, методично растапливаю воск феном и вытаскиваю пробку пинцетом из маникюрного набора. Вот он момент триумфа — довольная как слон, достаю свёрнутый в трубочку пергамент. Плавлюсь от удовольствия и предвкушения, млею, от прикосновения к его шероховатой поверхности так, будто только что съела двойную порцию шоколадного фондю с клубникой и маршмеллоу или поймала в объектив фотоаппарата бабочку-адмирала.

Звонит телефон. Звуки джаза — брат.

— Привет, сестрёнка, — весело кричит Дэвид. — Как поживает наш клад? Нашла?

— Даже не начинала.

— Ты помнишь? Когда надо будет что-то откапывать, я приеду.

— Подожди. Прежде надо разобраться с архивом.

В ванной мигает и меркнет свет. Проблемы с электричеством? Беру бутылку и пергамент, перехожу в комнату. Дождь беззастенчиво заливает пол. Зажав трубку между ухом и плечом, бросаюсь закрывать окна.

— Главное, чтобы деньги были, — басит в ухо брат и тут же меняет тему. — Как там погода?

— Дождь. Ты представляешь. Утром я замёрзла.

— Летом? Ты что в Сибири? — шутит Дэвид. — Когда назад?

— В конце недели.

— Ладно. Держи в курсе.

— Подожди, — останавливаю его я. — Как родители?

— Нормально. Мама попросила посмотреть газонокосилку. Отец опять жалуется на поясницу.

— Обними их за меня.

— Окей. До встречи.

Я возвращаюсь к дивану. Сажусь на него с ногами и осторожно разворачиваю пергамент. Почти не дышу. Что, если сейчас я сделаю открытие?

— Раз — ракушка, два — волна, просыпайся глубина, — бросается в глаза детский стишок.

Запрокидываю голову и истерично смеюсь. Открытия не получится. Я наткнулась на детскую поделку.

Звёзды в ночи большие и яркие

Глубоко в сердце Техаса…

Алекс. Откладываю пергамент и беру мобильник. Свет мигает мелкими вспышками. Отвечаю любимому и подхожу к выключателю. Алекс обрушивает на меня море заботы и юмора. Слушаю его и пытаюсь выключить свет. Не выходит. Недоумённо смотрю на живущее своей жизнью электричество, наконец оно успокаивается. Свет начинает гореть ровно.

Мы болтаем с Алексом почти час. В подробностях описываю ему свой день и рассказываю о впечатлениях. Он внимательно слушает. На моменте, когда я сожалею, что его нет рядом, напоминает о своём нежелании покидать Лаббок. Чувствую раздражение в голосе любимого, поэтому быстро прощаюсь и кладу трубку. Какое-то время сижу, не двигаясь. Как я могла забыть, что Алекс хочет предсказуемой жизни? В отличие от меня он не чувствует, что застрял на одном месте.

Беру со столика записку из бутылки. Начинаю читать послание какого-то ребёнка, наверное, он, как и я в детстве, любил играть в пиратов и замираю. Почерк. Буквы. Наклон и нажим. Строчки как будто написаны моим собственным почерком. Я удивлена.

За окном сверкает молния.

— Раз — ракушка, два — волна, просыпайся глубина. Семь камней кладём в кружок — будет ведьмин огонёк. Три — расступится волна и откликнется она. На четыре — покажись, сила моря проявись, — почему-то читаю вслух.

Свет в комнате гаснет. Остаюсь в темноте и под яркие росчерки за окном дочитываю шёпотом:

— Не с угрозой и бедой — с древней правдой и водой. Если слышишь — отзовись, из глубин ночных явись.

Гремит гром. Вздрагиваю. Происходящее напоминает мне сцену из фильмов ужасов, которые так любит смотреть Дэвид. Сквозь звенящую тишину слышу шаркающие шаги в коридоре. Усмехаюсь. Согласно жанру теперь должно появиться что-то ужасное.

Кто-то стучит в дверь. Ловлю себя на мысли, что мертвец, пришедший за моими мозгами, вряд ли бы сделал это. Открываю. Хозяйка извиняется за неполадки и передаёт мне зелёный фонарь. Объясняет, как пользоваться им, и уходит.

Чувствую себя героиней сценария, который пишется прямо сейчас. Мысли становятся чёткими и короткими, как будто кроме действий больше ничего неважно.

Ставлю фонарь на столик. Переодеваюсь в пижаму, расправляю кровать. Ложусь. Долго не могу уснуть. Встаю, чтобы приоткрыть окно. Дождь прекращается. Музыка стихает. Огни Пензанса редеют — город готовится ко сну. Смотрю на наползающий стеной туман со стороны моря и иду спать.

Всю ночь меня не покидает ощущение чьего-то присутствия. Просыпаюсь то от чужого дыхания в лицо, то от посторонних звуков. Фонарь исправно горит. В комнате кроме меня никого нет. За окном идёт дождь. Ливень. Ветер царапает стёкла ветвями деревьев. Накрываюсь с головой и думаю о своей выставке «Пираты XVII–XIX веков». Правильнее называть их корсарами, каперами или контрабандистами. Как любит шутить Алекс, разница лишь в том, что одни занимались грабежом легально, платили денежку короне и получали титулы. Другие же оставляли доход себе, поэтому были вне закона.

Мой рабочий день в музее Лаббока вместо положенных восьми тридцати начинался в шесть утра и заканчивался глубоко затемно. Я организовывала осмотр прибывших предметов, вела протоколы сохранности, постоянно находилась в залах музея. Координировала дизайнеров, электриков, монтажников витрин и много кого ещё. Алекс терпеливо сносил все тяготы, вызванные моим увлечением «мертвецами», так он шутя называл легендарных капитанов, и часто «спасал» меня (вытаскивал) из объятий музея. Я забыла, когда последний раз выбиралась фотографировать, ездила за город, но всё же была на девятом облаке от счастья — находясь далеко от морей и океанов, работала с ними. Порой любимый напоминал, что он, как старший в нашей паре (у нас разница в два года), хотел бы, наконец, съехаться и жить вместе. Три года отношений — отличный повод. Я просила подождать окончания проекта и убегала раскладывать по витринам очередные монеты, книги и навигационные приборы. Работала много и скрупулёзно, потому что боялась ошибиться и потерять место. Кроме как показать себя с хорошей стороны, мне хотелось сделать выставку запоминающейся.

— Только от результата зависит похвала. Стремись к идеалу, Чарли, — воспитывала меня мама. — Мы с папой хотим гордиться тобой.

Результат выставки действительно вышел неплохим — я в Корнуолле. Выключаю фонарь. Проваливаюсь в сон с рассветом. Вновь слышу чьё-то дыхание рядом, но не просыпаюсь.

Утро встречаю настойчивой мелодией телефона. Отвечаю, не разлепив глаз. Мне переносят встречу на завтра. От досады и раздражения сон оставляет меня.

Открываю глаза и пялюсь в потолок. Замечаю длинную трещину над окном. Встаю.

Проверяю входящие сообщения. Мама и Алекс. Отвечаю.

Подбираю с пола свои вещи. Достаю из кармана вчерашнюю находку. О чём я думала, когда запихивала древний пергамент в карман? Как непрофессионально. Аккуратно разглаживаю его. Похожий на мой почерк не даёт мне покоя. Подношу к глазам записку и вижу, что буквы расплылись, как будто кто-то пролил на них воду. Вопрос о схожести почерка отпадает. Наверное, мне показалось от усталости.

Достаю из сумки новый пакет и убираю туда записку. Нужно будет изучить её дома.

Ищу бутылку. Нахожу треснувшей под столиком. Как она попала туда? Почему такое толстое стекло треснуло? Выбрасываю за ненадобностью. Такими экспонатами наш музей не удивишь. За окном кричит тропическая птица. Она багряная с зелёной головой. Тянусь к телефону, чтобы сфотографировать. Птица бьёт крыльями и слетает с ветки.

Вместо похода в музей Пензанса еду на экскурсию в Фалмут. Почему нарушаю собственный план? Не знаю. Вероятно, сказывается присутствие моря и неупорядоченность жителей Корнуолла.

Фалмут — крупный исторический порт, связанный с торговыми маршрутами, военными судами и дальними плаваниями. Я писала об этом в буклетах для нашей выставки, а сейчас имею возможность увидеть в живую. Посещаю старую гавань и Национальный морской музей Корнуолла. Как одержимая, фотографирую корабельные журналы, карты, модели парусников. Иду обедать в «Шед».

Открытая терраса выходит прямо на причал. Решаюсь на бургер и крафтовое пиво, ем и любуюсь на гавань и мачты яхт. Расплачиваюсь. У выхода замечаю пустую бутылку из-под ямайского рома, точно такую же, как нашла в Пензансе. Это шутка, специальный ход для туристов или ямайский ром так популярен?

Пока пересекаю площадь, слышу звон корабельного колокола. Поворачиваю направо и, согласно онлайн карте, иду прямо по торговой улочке со старинными домами, сувенирными лавками, книжными магазинами. Улица растягивается и кажется бесконечной. Длинные тени от домов нависают со всех сторон. Слышится скрежет и шорохи. Что происходит? Останавливаюсь и смотрю по сторонам. Над головой распахиваются ставни. Людей не видно. На подоконниках некоторых домов стоят пустые бутылки от рома. Ускоряю шаг и натыкаюсь на труп птицы. Она лежит в ярко-голубом облаке перьев. Шея повёрнута неестественно, из распоротой тушки на тротуар вывалились кишки. Крови нет. В ужасе отшатываюсь и не могу удержаться, чтобы не рассмотреть распахнутый жёлтый клюв и взъерошенную бордовую голову. Подавляю рвотный позыв и выбегаю на площадь. Неужели это та самая птица, что я видела вчера в Редруте? Кто сделал это с ней? Из крайней лавки выходит мужчина в зелёном фартуке с ножом в руках. Он что-то кричит мне. В страхе я круто сворачиваю влево и, убеждая себя в совпадениях, бегу к автобусному павильону.

Пока жду прямой рейс до Пензанса, набираю свою коллегу по проекту Руту из Тринити Колледжа Дублина.

— Значит, ты, наконец, выбралась из Техаса? — радуется она.

— На что-то нужно было потратить премию, — говорю и тут же одёргиваю себя в страхе, что Рута примет мои слова за хвастовство.

— Правильно, — соглашается Рута. — Ну и как тебе? Где была?

— Вчера в Редруте, сегодня в Фалмуте. Не могу попасть в архив. Постоянно что-то случается.

— Попадёшь. Не торопись. Сходи на море, оно хорошо расслабляет.

— Схожу. Представляешь, вчера нашла клад, — намеренно говорю о другом.

— Большой? — насмешливо спрашивает Рута.

— Послание в бутылке из-под рома.

— И что там?

— Детский стишок. Прочла и теперь жду развязки. Вдруг я призвала морскую ведьму?

— Ты читала неизвестное заклинание? А вдруг и правда призвала древнюю силу? Знаки видишь?

— Вижу повсюду пустые бутылки.

— Бутылки не считаются. Сколько раз читала послание?

— Один.

— Хорошо. Если бы три, пришлось бы бить тревогу.

— Может, я хочу стать ученицей ведьмы?

— Не смеши. Какая с тебя ведьма? Ты добрая и брюнетка. Лучше пришли записку мне. Я злая и рыжая, поэтому лучше подхожу на эту роль.

— Обязательно. После того как прочту ещё два раза.

— Чарли, я серьёзно. Вышли фото. Покажу твою находку специалисту по фольклору.

— Хорошо.

Убираю телефон в карман и смотрю вслед только что отъехавшему автобусу. Я прозевала свой рейс. Чем занять себя в ближайший час? Конечно же, купить подарки.

Открываю карту и нахожу ближайший магазинчик. Он совсем недалеко, нужно немного вернуться и сделать петлю. Стараясь не думать о мёртвой птице, иду нужной дорогой. Разглядываю витрины, прохожих. С опаской кошусь на тротуар — никаких бутылок. «Корниш Стор» дружелюбно улыбается огромными панорамными окнами и синим фасадом. Останавливаюсь и фотографирую его целиком, а затем частями: деревянную дверь, массивную ручку, порог, латунный колокольчик, маяки, макеты рыбацких лодок и чёрно-белый флаг Святого Пирана, покровителя Корнуолла. От разнообразия товаров у меня идёт кругом голова. Мне хочется купить всё. Холщовая экосумка? Беру. Давно хотела такую. Книга о местных контрабандистах? Нужна. Подарю брату. Кухонные полотенца с изображением чаек? Беру два (себе и маме). Открытки, нарисованные вручную? Как без них? Отправлю кому-нибудь. Покупаю дюжину. Не прохожу мимо плюшевых чаек. Одна из стаи перемещается в мою корзину. Меня охватывает ажиотаж, и я начинаю присматриваться к прекрасному клетчатому пледу, когда слышу скрипучий голос у самого уха:

— Ходишь где хочешь. В беду попадёшь. Оберег возьми вон тот серебряный. Видишь?

Сердитая старушка с белым пухом волос тянет меня за рукав к витрине с украшениями. Смотрю на изящные серьги и вежливо отказываю ей:

— Я бы с радостью, но у меня уже есть. Подарок от бабушки.

— Врёшь, — не верит старушка и продолжает настаивать. — Кулон купи.

Наклоняюсь к нужной полке, чтобы рассмотреть сувенир, и упираюсь взглядом в великолепный парусник. Читаю описание:

«Бриг «Безымянный» — согласно местной легенде появлялся без огней в заливе Маунтс-Бей ночью во время отлива и исчезал с рассветом. Нападал на рыбацкие лодки, грабил и топил торговые суда. Исчез в середине 17 века».

Я наклоняюсь ближе, чтобы рассмотреть символ на одном из парусов: месяц, перечёркнутый четырьмя волнами, — такой же оставлял на своих письмах один знакомый по выставке капитан.

— Кулон бери, а не эту про́клятую дрянь, — гневается старушка и сильно дёргает меня за рукав. Пытаюсь отцепить её пальцы и узнаю свою знакомую по автобусу в Редвуд. Сегодня она без платка и тренча, но в тех же резиновых сапогах.

— Вам помочь? — парень в вязаном кардигане выходит из-за прилавка. Непрошеная советчица отпускает меня и семенит к выходу.

— Да, — сипло отвечаю я и слушаю лекцию об истории кельтских украшений.

После мучительных раздумий выбираю кулон для Алекса. Он отлит из сплава олова и меди, выполнен в виде классического кельтского узла, закрученного в идеальный круг. Довольная собой, расплачиваюсь и спешу к автобусу. Отпуск становится настоящим, а поездка, несмотря на отложенную встречу в архиве, обрастает приятными деталями. Я больше не переживаю за окончание поиска, который начался в Лаббоке и привёл меня в Корнуолл.

Случился он из-за писем с торгового судна «Розалинда». Был обычный рабочий день, я только что закончила перефразировать концепции главного куратора на привычный язык школьных экскурсий и начала отбирать письма для витрины. Некоторые из них были написаны таким ровным почерком, что невозможно было не впечатлиться и не начать читать. Так, я и натолкнулась на сообщение о таинственном ценном грузе, который был утерян где-то в волнах Атлантики. Никакого упоминания того, что перевозили, в письме не было, зато подробно описывалось имущество, изъятое у обнаружившего пропажу матроса: компас, письма и столовый набор из двенадцати предметов, в котором не хватало трёх ложек. Из-за привычки относиться ко всему серьёзно я проверила описание столового серебра и обомлела — там был привычный мне с детства герб. Если вы не верите в совпадения, то должны представлять, что я тогда чувствовала: удивление, смятение, шок. Если же вы как Рута привыкли к подаркам судьбы, то понимаете ту дикую радость, что я испытала, когда поняла, что произошло: письмо с будущей выставки о пиратах могло быть связано с моей семьёй! Сказки отца о суровом предке-мореплавателе могли оказаться правдой! Моя немыслимая тяга к морю могла получить объяснение! Конечно, я понимала, что пытаюсь поймать ситом ветер и одинаковый герб на ложках семнадцатого века ничего не значит, но очень хотела попробовать.

Между созданием методичек с описанием моделей парусников, фрагментов канатов, пушек, сюртуков и прочего я развила бурную деятельность другого рода. Как бы не профессионально это не звучало, но параллельно с работой над вставкой, я начала копать и искать информацию о том самом моряке с «Розалинды».

— Хочешь получить наследство от каперов? — шутил Алекс.

— У тебя такая большая нагрузка. Куда ещё, Чарли? — сокрушалась мать.

— Я в доле. Высылай карту. Поедем откапывать сундуки, — дурачился Дэвид.

Отец молчал. Он никогда ничего не говорил о моей работе в музее, был сдержан, но я чувствовала кожей, что для него моя работа бесперспективна. Где результат? Книги да бумаги. Ничем не отличается от маминой библиотеки.

Когда я выяснила, что бедолагу-матроса, которого звали Тар О’Эйли, за доклад о неприятности, постигшей судно, высадили в Вирджинии, отец впервые проявил интерес.

— Фамилия ирландская, — проронил он и торжественно переложил семейную реликвию из комода на видное место в гостиной.

Мне же не давал покоя исчезнувший груз и вопрос: почему матрос, лишённый личного имущества, оказался на берегу? Как ни старалась, ответов не находила. Однако благодаря Руте, к которой я скрепя сердце, обратилась за помощью, выяснилось, что именно от фамилии О’Эйлин произошла фамилии Аллен. Это её англифицированная версия. Пропавшее сокровище, выставка, каперы и контрабандисты отошли на задний план, потому что Аллен была и моей фамилией. Значит, существовала вероятность того, что Тар О’Эйли мог оказаться моим предком. Оставалось лишь подтвердить или опровергнуть этот факт. Проблема состояла в том, что отец не знал ни полного имени нашего предка, ни места, где тот жил, ни точной даты прибытия в Америку.

Я развила кипучую деятельность: проверяла документы ближайших поколений родственников, делала запросы, подняла свидетельства о рождении и смерти, браках, погрузилась в некрологи, переписи населения США, военные документы и земельные акты. Время шло, ничего не менялось, но я продолжала потихоньку тянуть за ниточки и распутывать клубок. В скором времени узнала, что мой прадед родился в Арканзасе, а в Техас переехал после Второй мировой войны. Колёса закрутились. Как же оживился отец! Последний раз я видела его таким сияющим на моём вручении аттестата. Он раздулся от гордости и, хотя родство с моряком «Розалинды» ещё не было доказано, приглашал в дом друзей, чтобы рассказать о том, как продвигается поиск. Зимой после того как в переписи XVII века обнаружился предок с фамилией Аллен, но записанный как «житель Корнуолла», отец устроил званый обед в честь этого события и попросил меня показать фотографию описи того самого столового набора. Я не осуждаю его за определённый снобизм, наоборот, понимаю и поддерживаю. Неизвестно, где бы он был и чего добился, если бы не твёрдая вера в достойных предков.

В Пензансе вновь идёт дождь. Море бушует. Рысью добегаю до гостевого дома. Ливень промочил меня насквозь. Стучу зубами от холода, беру ключи и замечаю новую деталь интерьера — картину. На ней пожилая дама в зелёном платье. Манеру художника не узнаю́. Подписи не видно.

— Возьмите скорее. Простудитесь, — хлопочет хозяйка.

Она открыто улыбается мне карими глазами и ямочками на пухлых щеках. Подбирает полу длинной юбки и, несмотря на маленький рост и грузность, резво бежит к камину, у которого на кресле лежит, словно приготовленная для таких случаев, стопка пледов.

— Спасибо, — всё ещё не могу оторваться от портрета.

— Племянник прислал из Лондона, — почему-то смущается хозяйка. Пегги — озаряет наконец меня. Её зовут Пегги. — Он у меня художник.

— Кто на картине? — быстро поднимаюсь по лестнице, чтобы не уронить выскальзывающий из непослушных пальцев плед. Бросаю взгляд на портрет.

Красивое лицо с высоким лбом, впалыми щеками и плотно сжатыми губами. Глаза смотрят строго, но с лёгким прищуром, как будто спрашивают: — «Откуда ты взялась такая?» Смотрю на старые, покрытые сеткой вен руки. На указательном пальце замечаю массивный перстень. Наверное, это пра-пра владелицы дома.

— Это Клине. Знаете такую? Племянник любит рисовать героев мифов. Вам принести чаю?

— Лучше кофе, — прошу я.

Ни о какой Клине я ничего не знаю. Гадаю, что за мифы должны быть связаны с ней: тайна зелёного платья или фамильного перстня?

Лестница возмущается под мои весом, словно не желает пускать меня наверх. Ступени расплываются перед глазами. Делаю усилие, чтобы не упасть, и судорожно хватаюсь одной рукой за перила. Они покачиваются. Плед угрожающе слезает с плеч.

— Кофе нет, — расстроенным голосом сообщает Пегги.

Рассеянно смотрю на мелкие трещины на обоях, которые незаметными пучками расползлись среди мелких выцветших цветов, и продолжаю подъём.

Ступеньки жалобно скрипят. Останавливаюсь. Дышу. Поднимаюсь в номер. Электричества тоже нет, но в комнате прохладно, как будто весь день работал кондиционер.

Захожу в ванную. Раздеваюсь и растираюсь досуха. Надеваю спортивный костюм, накидываю на голову капюшон и накрываюсь одеялом.

Коридор живёт своей жизнью. Кто-то ходит туда-сюда, шаркает ногами, что-то скребётся за окном и вздыхает. Дурдом. За начинающим белеть окном воет чья-то собака. Мне неуютно и тревожно.

Ставлю подушки по бокам от себя, накрываю одеялом. Получается тряпичная хижина. Забираюсь туда полностью. В детстве мы часто так поступали зимой, когда возвращались продрогшие после прогулки. Греюсь.

Звонит любимый. Жалуюсь ему на постоянно меняющуюся погоду, дождь, ветер и туман. Алекс смеётся и называет меня неженкой. Убеждает вернуться домой раньше срока. Начинаю описывать ему море: зелёное утром и чёрное вечером. Совершенно непохожее на самоё себя. Настоящая магия! Признаюсь, что мне, несмотря ни на что, мне не хочется уезжать. Любимый молчит, а потом шутит, что это во мне играет кровь предка-пирата. Не считаю Тара О’Эйли пиратом, но не спорю с Алексом. Любимый желает мне доброй ночи и отключается.

Чувствую, что не удовлетворена разговором. Мне мало. Звоню брату, маме, но один сбрасывает, а вторая присылает смс: «Позже, Чарли. Мы заняты уборкой в гараже».

Вой собаки перемешивается с чьими-то жалобными стонами. Жуть. Жалею, что не взяла с собой успокоительное. Я на пределе. Хочется кричать. Или я схожу ума, или мой организм не выдерживает нагрузки из-за подготовки к выставке, поиска и перелёта.

Выбираюсь из своего тёплого шалаша. Снимаю худи. Я согрелась. Беру бутылку воды, делаю глоток и замечаю поникшие листья хозяйской герани на подоконнике. Поливаю её остатками воды. Внимательно, словно карту, рассматриваю узловатый ствол, покрытый сухими чешуйками отмершей коры.

Звонит Рута. С радостью отставляю бутылку, беру трубку. Ура. Живой человек поможет мне справиться с происходящим.

— Не дождалась фотографии, — она сразу переходит к делу. — Забыла?

— Сейчас отправлю, — обещаю я. — Только там нечитаемая надпись. Буквы расплылись.

— Всё равно шли.

— Хорошо.

Достаю сумку и не верю своим глазам. Один её бок вспорот рваными полосами. Заглядываю внутрь: пакет пуст. Пергамент исчез. Что происходит? Кто-то заходил в номер? Как такое может быть?

Говорю Руте, что перезвоню и иду вниз. Хозяйка убеждает меня, что никто посторонний не мог пройти внутрь. Грожусь позвонить в полицию.

— Разве у вас что-то пропало? — слышу вслед.

— Нет, но моя сумка испорчена.

Поднимаюсь к себе, падаю на кровать. За окном продолжается вой, стоны и скрежет. Закрываю уши подушками и смотрю на потолок — трещин прибавилось. Их теперь три. Размышляю о местном колорите, шутниках, оставляющих повсюду одинаковые бутылки, и криках снаружи. Зачем это? Часть культурной программы или что-то похуже? Чувствую себя героиней «Кентервильского привидения». Может взять пример с мистера Отиса и предложить моей ведьме или привидению маникюрный набор для ухода за ногтями и успокоительное, которого у меня нет?

В дверь стучат. Открываю.

— Трубу над вами прорвало. Не заливает? — спрашивает парень в комбинезоне.

Прислушиваюсь. Так и есть. Из ванной доносится шум льющейся воды. Реки ржавчины текут с потолка. Настоящий водопад.

Наблюдаю за действиями рабочего. Он ставит ящик с инструментами прямо на вязаный коврик у ванны и бежит в подвал, чтобы перекрыть краны. Возвращается и начинает методично отрывать от стены деревянные панели. Чувствую себя лишней.

Спускаюсь во двор. Туман плотной стеной висит у дома. Никто не стонет. Вой стих. Захожу на небольшую террасу рядом. Отсюда красивый вид на залив. Сейчас ничего не видно. Обхожу стол, чтобы присесть на скамью, и вижу её — мёртвая птица лежит на спине, раскинув бордовые крылья. Живот распорот. Кричу. Кто-то вторит мне.

Шарахаюсь в сторону и замечаю ещё одну птицу. Такую же необычную. Пёструю с золотой головой. Живую. Она сидит на спинке боковой скамьи и пристально смотрит на меня. Убегаю в дом.

С меня хватит. Завтра съезжу в архив и возвращаюсь в Лаббок. Алекс прав — нужно жить в родном городе. Приключения только расшатывают нервы.

Пока налаживают трубу, сижу внизу. Пью чай в компании Пегги. Она позвонила в полицию. Смотрю на даму с картины. Дама смотрит на меня.

Приехали двое. Ни изрезанной сумки, ни мёртвой птицы не нашли. Мистика. Хорошо, что утром я переложила документы в чемодан.

Возвращаюсь в номер за полночь. Не раздеваюсь, сразу ложусь в кровать. Сплю плохо. Снится туман и чья-то размытая фигура. Сквозь сон слышу вой, шёпот волн и зов:

— О’Эйли? О’Эйли? О’Эйли? О’Эйли?

Пытаюсь объяснить, что это не я, но только мычу и безрезультатно борюсь с кошмаром.

Просыпаюсь с будильником, старательно отодвинув вчерашние события на задворки памяти. Настроена воинственно. Сегодня у меня две цели: получить информацию и купить билеты домой. Биться в истерике от того, что произошло вчера, я не собираюсь. Было и было. Наступил новый день.

С энтузиазмом суечусь вокруг своей кровати с высокими железными ножками и кованой спинкой, пытаюсь застелить её лоскутным одеялом, которое только что обнаружила в платяном шкафу. Одеяло сопротивляется. Чихаю от запаха лаванды и удваиваю усилия. Любуюсь результатом — мама бы осталась довольна мной.

Делаю вид, что не замечаю четыре полосы над окном и иду завтракать с Пегги. С удовольствием съедаю сэндвич с яйцом, слушаю рассказы о том, как прошлой зимой волны перелетали через гранитный променад и разбивали окна прибрежных отелей. Искренне соглашаюсь с тем, что «понаехавшие» из Лондона совсем обнаглели, потому что активно скупают дома для летнего отдыха, благодаря чему растут цены на жильё. Допиваю залпом чай и буквально лечу в архив.

Хорошее настроение бурлит во мне, как игристое вино. По дороге переписываюсь с мамой, братом и Алексом. Автобус полупустой. С комфортом устраиваюсь на двойном сидении. Достаю телефон, листаю ленту и просматриваю события штата. Ничего масштабного не произошло. Ликую от очередного хвалебного обзора выставки и рекомендаций к её посещению. Да, мы отлично сработали всей международной командой. Ставлю себе цель отправить участникам проекта по открытке. Думаю, что и как написать, чтобы никого не обидеть.

День сегодня прекрасный. Погода прямо шепчет: наслаждайся. Надеюсь, она продержится подольше. Без приключений добираюсь на место и целых пятнадцать минут общаюсь с консультантом. За это время меня успевают расспросить о впечатлениях от Корнуолла и Пензанса, показать нужные бумаги, дать выписку и пожелать счастливого пути. Дело сделано. Родство установлено. Предок подтверждён. Для полной достоверности осталось посетить старое кладбище (куда в свете последних событий, мне совсем не хочется идти).

Выхожу на улицу и щурюсь от яркого света. Шагаю и чувствую себя победителем, которому всё по плечу. Я сделала это. Хитро посматриваю на проходящих людей, гадая, кто из них «понаехавший». Улыбаюсь, когда вижу замешкавшуюся машину — теперь-то я знаю, что это лондонец. По словам Пегги, только они не могут втиснуться в парковочное место на узких улочках Корнуолла.

Мне приятно понимать, что и здесь есть свой маленький мир, и что я ненадолго стала его частью. Прислушиваюсь к разговору двух пожилых женщин. Они спорят о том, какой должна быть идеальная корочка пирога и сколько защипов, должно быть, сбоку на его шве. Надо обязательно рассказать маме и попробовать испечь самой. Делаю пометку в телефоне.

В Редруте сегодня оживлённо. Поддаюсь общему настроению и больше часа слоняюсь по узким улочкам, совершенно забыв о своих планах, делах, билетах и прочем. Здесь так не похоже на привычный с детства Техас, что, кажется, будто я попала в сказку. Ловлю себя на мысли, что хочется открыть рот, стоять и впитывать всю эту атмосферу древности. Здесь поразительно! Не удивительно, что мне мерещатся разные ужасы и ведьмы. Разве в таких гранитных домах могут жить обычные люди? Как может сочетаться простая жизнь и винтажные лавки? А антикварные магазинчики? Отличное пристанище для духов прошлого. Откровенно пялюсь в витрины и фотографирую. Не забываю про заводскую трубу, что торчит за современными зданиями. Восхищаюсь контрастом.

Как же хорошо, что поиск предка привёл меня сюда! И хорошо, что Тар О’Эйли из Корнуолла оказался моим Тедди Алленом из Америки.

— Важно не совпадение фамилии, а доказательство того, что её носитель — твой родственник, — поучала Рута, когда между подготовкой пресс-релизов выставки, я жаловалась на сложности.

Это заставило меня искать профессию, место проживания и принадлежность моих предков к церковной общине. Страх ошибиться заставлял меня копать глубже и глубже. Я проверяла церковные книги, земельные документы, записи о натурализации, газетные объявления, архивы портов. Иногда засыпала прямо на рабочем месте, иногда целые ночи проводила без сна. Мама и Алекс волновались о моём состоянии, им казалось, что я истощена и работаю на пределе. Наконец, я получила утвердительный ответ на запрос о появлении родственников моего прадеда. Один из них, тот самый, с которого начиналась история семьи Аллен на американской земле, высадился в одном из портов Вирджинии — Тедди Тар Аллен, родившийся в районе Корнуолла и во время Войны за независимость служивший на торговом судне «Розалинда».

Своё двадцатипятилетие я встретила прекрасной новостью из корнуоллского архива в виде фотографии старой записи: «Тар О’Эйли, сын Хогана и Анны, крещён в Сент-Жюсте, Корнуолл, 1751», почти готовой к открытию выставкой и праздничным ужином с Алексом в «Фанки Дор Бистро». В полумраке зала, под мягкий аккомпанемент блюза и лёгкий звон бокалов мы пили шампанское и шутили.

— И что теперь, — спросил любимый, когда нам принесли десерт. — Поедешь туда?

Я пододвинула ближе фондю с клубникой и посмотрела в окно: надвигался арктический фронт, небо затянуло чёрными тучами, которые вот-вот должны были разродиться колючим снегом или ледяным дождём.

— Когда-нибудь поеду, — ответила я, потому что тогда ещё не знала, что благодаря выставке, получу премию и смогу закончить поиск.

Ради эксперимента дохожу до старой железнодорожной станции и покупаю билет до Пензанса. Почему бы не воспользоваться чем-то кроме автобуса? Сегодня мне хочется быть непредсказуемой и смелой. Имею право. Я очень много сделала и горжусь собой. Понятно, что мне помогали, но всё же у меня есть результат. Он появился только благодаря мне. Ни мама, ни отец, ни Дэвид и даже ни Алекс (хотя я очень просила его составить мне компанию) не захотели поехать в другую страну. Я поехала и смогла. Я молодец.

Перед отправлением соблазняюсь запахами корнуоллских пирогов и захожу в пекарню. Набравшись наглости, прошу рецепт, записываю его и фотографируюсь с хозяином. Выбираю самый красивый пирог с правильным швом и защипами, ем и обнаруживаю старых знакомых. На соседнем столике стоит пустая бутылка из-под ямайского рома, а на дереве напротив сидят три тропические птицы: голубая, бордовая и пёстрая. Все трое живы и здоровы. Устроились на ветке с невозмутимым видом, как будто ещё недавно не валялись мёртвые и не пугали впечатлительных девиц вроде меня. Голубая чистит перья, бордовая клюёт кору, а пёстрая что-то напевает. Щипаю себя за руку, зажмуриваюсь и задаюсь вопросом: у меня галлюцинации? Больше всего в этот момент хочется, чтобы всё происходящее оказалось обычным кошмаром. Как было бы здорово, если бы всё это мне только снилось. Хочу, чтобы открыла глаза и оказалась в своей уютной квартире. Но нет. Я в Редруте. Заставляю себя не зацикливаться на мелочах и приветственно машу птицам. Они вытягивают шеи и становятся похожи на удивлённых куриц, с бабушкиной фермы, которые не поняли, откуда взялся корм. Фотографирую всех трёх. Снимок получается удачным и смешным. Отправляю его родным, Алексу и Руте. Коллега тут же перезванивает.

— С каких пор ты шлёшь мне деревья и где обещанное? — спрашивает она.

Со меня доходит смысл её слов, и я в отчаянии хватаюсь за голову. Как же я устала от всех этих загадок. С надеждой смотрю на птиц, на экран мобильника. Порядок. Вот же они. Голубая, бордовая и пёстрая. Я не выдумываю. Они есть и в жизни, и на фото. Я их вижу. Получается, что вижу их только я?

— Кажется, я схожу с ума, — признаю́сь коллеге и пытаюсь шутить. — Не работай слишком много. Это плохо заканчивается.

— Чарли, что ты там пьёшь? Не разбавленное виски? — голос Руты звучит грозно. — Я всегда работаю много, и мне это нравится. Объясни, что происходит.

Рассказываю ей обо всём. Детально описываю птиц, которых вижу. Те же, словно поняв, что разговор идёт о них, садятся рядком и начинают дружно выводить рулады.

— Что это за звуки? — спрашивает Рута.

— Птицы поют, — ошарашенно отвечаю я. — Ты их слышишь?

— Да, — признаётся коллега.

— Но почему тогда не видишь? — обижаюсь. Быть сумасшедшей в компании намного приятнее, чем одной.

— Знаешь, что, — заговорщически сообщает Рута. — У меня есть идея. Проверю и перезвоню тебе.

Птицы на ветке заливаются соловьями и трясут хвостами.

— Хорошо поют, — говорит Рута и просит. — Сфотографируй, пожалуйста, всё вокруг.

Записываю видео и отправляю ей. Бросаю на землю крошки от пирога. Пёстрая недоверчиво наклоняет голову, бордовая демонстративно отворачивается, тогда как голубая слетает с дерева и начинает клевать угощение. Подходит официант, протирает столик и уносит пустую бутылку. Бордовая и пёстрая присоединяются к пиру. Скармливаю своим галлюцинациям остатки пирога и спешу на поезд.

По дороге в Редрут мирно дремлю под стук колёс. Старик в зелёной куртке любезно будит меня перед самой остановкой. Выхожу. Иду к гостевому дому, но передумываю и сворачиваю на пляж. Всё-таки сегодня я уезжаю, а так и не успела искупаться в море. Кто знает, когда я смогу увидеть его в следующий раз?

Серо-зелёное чудовище, что напугало меня в первую встречу, лениво шевелит волнами и переливается на солнце. Сегодня оно спокойное и ласковое. Зато на пляже стоит невероятный гул и оживление. Шуршит под множеством ног галька, весело общаются разные компании, кричат чайки, выискивая, чтобы стащить у зазевавшихся отдыхающих, звучит музыка.

Нахожу свободное место недалеко от воды. Пока раздеваюсь, прокручиваю в голове сведения из архива. Да, мне подтвердили, что человек, которого я разыскиваю, мой предок, но и добавили вопросов, потому что в журнале написано: «уехал в Америку». То есть по документам из Британии значилось, что Тар покинул родину с конкретной целью, он эмигрировал намеренно. Однако письмо капитана «Розалинды» говорило об обратном — О’Эйли ссадили с корабля из-за случайности. Меня тревожит эта нестыковка. Если бы не пропавший груз, оказался бы Тар (Тедди) на берегу? Что это всё-таки был за груз? И был ли он реален? Почему о нём нигде не сказано?

Оставляю вещи и захожу в море. Моё тело расслабляется. Наслаждаюсь моментом. Суета и непонятные загадки Корнуолла исчезают, будто их никогда и не было. Вновь чувствую себя победителем. Подставляю лицо солнцу и лёгкому бризу. Но мой разум отказывается отдыхать. Он цепляется за полученную информацию и подкидывает идеи. Мой предок не просто эмигрировал? Он скрывался? Но от кого? Это мне непонятно. От каперов или контрабандистов? У него были долги или он ограбил кого-то? Взволнованный мозг ищет ответы, потому что не может понять, по какой такой причине человек, выросший у моря, вдруг ни с того, ни с сего уехал от него вглубь континента. И почему, скажите на милость, он прихватил с собой три серебряные ложки?

Маунтс-Бей сегодня напоминает интерактивную открытку. Яркие краски, море, солнце, брызги и радостные люди. Неужели весь Пензанс и половина приезжих туристов выбрались сегодня на побережье?

Чувствую аппетитный запах жареной рыбы и картошки. Понимаю, что проголодалась. Нужно обязательно заглянуть в кафе. Мимо проносят еду: довольная мамаша ведёт за руку не менее довольного карапуза со сладкой ватой на палочке. Отворачиваюсь от них.

Стою смирно, как буддийский монах, и пытаюсь постичь истину. Море должно рассказать мне. Оно не просто так звало меня, но оно молчит. Вместо него просыпается мой телефон и заливается песней группы «Крэнберриз». Рута. Серьёзно? Сейчас? Когда я пытаюсь понять море? Не реагирую. Мне лень. Море притягивает, зовёт, и я откликаюсь. Иду к нему.

Первая же волна заставляет меня вздрогнуть и судорожно вздохнуть. Вода в Маунтс-Бей пронзительно-холодная, непохожая на воду в бассейне Лаббока. Вдыхаю, окунаюсь, затем делаю шаг вперёд.

Мой телефон тренькает сообщением:

«Чарли, я поспрашивала знающих людей и нашла по описаниям птиц твою ведьму. Только она не ведьма, а кельтский мифический персонаж по имени Клиодна. Местные зовут её Клине. Противоречивая дама: и богиня, и злодейка. Родом из Ирландии. В древних легендах говорится, что жила она в Потустороннем мире и оттуда помогала смертным. В поздних мифах, что появились после христианизации, Клиодну представляют в качестве ведьмы-оборотня, живущую в море. Представляешь, в Корке до сих пор каждую девятую волну называют «волной Клине». А ещё ей принадлежат три заколдованные птицы, которые исцеляют недуги. И это те самые птицы, что видишь ты».

Но я не знаю ни о сообщении, ни о его содержании, потому что не слышу и иду дальше.

Чайки выстроились на берегу и замерли, вытянув шеи в одном направлении, как молодые курсанты после команды «Смирно». Кто-то из малышей тычет в них пальцем. Несколько взрослых схватились за мобильники и фотографируют. Птицы не обращают на них никакого внимания.

Ищу глазами свои галлюцинации, но их нет среди местного белого войска.

На мой мобильник приходит ещё одно смс:

«Выходит, что твоя морская ведьма не такая уж плохая. Или к тебе явилась не только она. Может рядом с тобой две древние силы? Вспоминай, не читала ли ещё заклятий? Потому что вряд ли та, чья суть лечить и примирять, стала бы рвать сумку, убивать собственных птиц и выть в тумане».

Рядом со мной резвятся дети. Брат и его младшая сестра. У мальчика кудрявые светлые волосы, у девочки — торчащие в разные стороны короткие косички. Очень похожи на нас с Дэвидом в детстве, такие же дружные. Дети смеются, бросают друг другу мяч и выкрикивают считалку:

— Раз — ракушка, два — волна, просыпайся глубина.

Брызги от падающего рядом мяча попадают мне на лицо. Подхватываю его и кидаю мальчику. Тот ловит, улыбается, кивает мне в знак благодарности, продолжает:

— Семь камней кладём в кружок — будет ведьмин огонёк.

Телефон вновь пиликает. Рута пишет:

«Чарли, пожалуйста, держись подальше от воды. Я, конечно, не верю в суеверия и легенды, но я слышала твоих птиц. СЛЫШАЛА! Понимаешь? Поэтому будь осторожна, мало ли что»

Смотрю на веселящихся детей и машинально повторяю следом за ними:

— Три — расступится волна и откликнется она. На четыре — покажись, сила моря появись. Не с угрозой и бедой — с древней правдой и водой. Если слышишь — отзовись, из глубин ночных явись.

Понимаю, что только что произнесла слова с того самого пергамента. Откуда я их знаю? Когда успела запомнить? Откуда их знают эти дети? Брат и сестра вновь принимаются распевать считалку, и я вновь повторяю за ними. Мне весело. С вызовом жду, когда разверзнется небо, грянет гром и появится туман. Не хочу больше бояться.

Ничего такого не происходит. Солнце продолжает играть с морем. Дети — с мячом. День радует. Настроение прекрасное. Мне надоедает стоять на месте, и я плыву. Чтобы не замерзнуть, плыву так быстро, как умею. Тело привыкает. Шок сменяется приливом бодрости. Плыву и представляю, как приеду в Лаббок и обрадую отца, как встречусь с мамой и братом, как обниму любимого и вручу ему подарок.

Заплываю далеко от берега. Ныряю. Проваливаюсь в тяжёлый, кажущийся неподвижным пласт ледяной воды. Кожу обдаёт стужей. В глазах рябит. Рот и нос заполняются горьковато-солёным вкусом. Сквозь воду вижу силуэты домов. Чувствую себя в безопасности — земля рядом.

Плаваю на глубине и выныриваю на поверхность, чтобы продышаться. Лежу на воде. Отдыхаю. Набираю воздуха и ныряю вновь. Размашисто работаю ногами, чтобы уйти на глубину. Потоки воды подталкивают моё тело. Плыть становится легче. Встречающиеся длинные ленты ламинарии склизкими щупальцами касаются моих ног. Противно.

Слышу странный звук. Мне становится тревожно, потому что я не понимаю, откуда он идёт. Чувствую, как изменились скорость и движение воды. Течение относит меня в сторону. Дно подо мной плывёт и искривляется. Борюсь с течением и замечаю, что мир вокруг меня потерял оттенки. Всё вокруг окрашено в глубокий синий. Мой собственный купальник вместо розового тоже синий. Вода стала намного теплее, мне больше не надо интенсивно грести, чтобы согреться. Надо мной огромная толща воды и жидкое качающееся небо. Подо мной — затонувший корабль. Бриг, наполовину занесённый песком. Паруса и такелаж на нём давно сгнили. Одну из мачт смыло море. То, что осталось от парусника, выглядит жутко, но завораживающе. Плыву к нему. Он совсем близко. Ещё чуть-чуть и смогу дотянуться до обросшей водорослями и ракушками сломанной мачты.

Ныряю глубже. Чувствую резкую боль в ушах. Барабанные перепонки как будто прогибаются до самого мозга. Возникает ощущение невесомости. Закрываю глаза и отдаюсь на волю течения. Когда открываю, то не понимаю, где верх, где низ. Тут слишком глубоко. Вряд ли это залив Маунтс-Бей. Где я?

Вокруг меня в непрерывном танце кружатся белые хлопья, которые попеременно вспыхивают в редких лучах света. Замечаю движение сбоку. Поворачиваю голову — ко мне кто-то плывёт. Откуда-то приходит спокойствие и знание, что это помощь. Кто-то не даст меня в обиду. Хочется думать, что это отец, Алекс или брат. Я мотаю головой. Как кто-то из них смог очутиться здесь? Они должны быть в Техасе. Не успеваю рассмотреть, кто спешит ко мне, потому что что-то невидимое тащит меня к кораблю.

Не могу дышать. Понимаю, что вот-вот потеряю сознание. Паникую. Лёгкие распирает от желания вдохнуть воздух. Непроизвольно делаю вдох. Захлёбываюсь водой. Лихорадочно бью ногами и руками.

Парусник растёт. Различаю на ближайшей ко мне рее развевающиеся, как флажки, фиолетовые ленты ламинарии и трубчатые пальцы губок. Фигура сбоку торопится ко мне, но она намного дальше, чем корабль.

Меня рывком тянет вниз. Не могу сопротивляться. Перед глазами темнеет. С ужасом понимаю, что уже не выберусь. Тону…

Небо над заливом хмурится свинцовыми тучами. Начинается дождь. Чайки ведут себя разрознено. Одни остаются на берегу и кричат хором. Крик разносится над заливом Маунтс-Бей, наполняя его тревогой. Другие кружат у самой кромки прибоя, то и дело резко падают в воду и тут же взмывают вверх с добычей в клюве. Народ собирает пожитки, родители подзывают к себе детей. Люди торопливо расходятся с пляжа. Из-под аккуратно сложенных стопкой вещей раздаётся звонок мобильного:

Звёзды в ночи большие и яркие

Глубоко в сердце Техаса.

Небо над прерией бескрайнее и высокое

Глубоко в сердце Техаса.

Шалфей в цвету, словно парфюм,

Глубоко в сердце Техаса

Напоминает мне о той, которую люблю

Глубоко в сердце Техаса.