Встреча

Глава 1

Пролог

Вдали уже виднелась хрущёвка-девятиэтажка. Огромными мазками на ветшающей стене был выведен номер дома: «21». Стало быть, вот это место, которое я смог наконец найти, опираясь на воспоминания парализованной женщины. Больше всего на свете она боялась, что её вновь сочтут за сумасшедшую. Я бы на её месте тоже боялся. Правда, нельзя было исключать того, что, возможно, рассказанное ею — бред; но постепенно мне удалось выйти на свидетелей происшествия и найти наконец нужный адрес.

Я подошёл к дому, посмотрел наверх: это был шестой этаж, но в каком парадном? Не торопясь доев мороженое, которое уже начинало подтаивать, я наугад набрал на домофоне «107». Потянулись секунды ожидания.

Именно здесь пару лет назад из окна выпала моя мать. За дорогу сюда она расплатилась несколькими переломами, провалом в памяти — и столь же внезапно вернувшимся рассудком.

1

Я всегда предполагал, что рано или поздно, сойду с ума. Глядя на матушку, последние годы проведшую в специализированных санаториях, я мог в этом не сомневаться. С отцом я почти не общался: сколько я помнил, он всегда боялся меня. Он иногда говорил, что в моём взгляде видит её. Не знаю, насколько это правда; во всяком случае, ни от кого больше я подобного не слышал. К тому же я не могу сказать, чтобы он боялся жену. Он даже со смехом заявлял, что с её способностями к счёту она могла бы с большим успехом выступать в цирке, а не работать бухгалтером. На что каждый раз она неизменно ровным голосом сообщала, что уже всё просчитала, и если бы за это платили больше, непременно устроилась бы туда. Вся атмосфера в доме была пронизана предопределённостью. Не знаю, почему, но я знал, что когда мне исполнится восемнадцать, матушка начнёт впадать в молчание, граничащее — тогда это слово не было в ходу — с аутизмом, и семья распадётся. И даже когда страна разваливалась, а по телевизору передавали «Лебединое озеро», матушка пробормотала только, что лет на пять у неё денег хватит, а дальше мы с отцом как-нибудь сами.

Через пять лет, спустя неделю после моего восемнадцатилетия, отец ушёл встречать маму с работы, но вернулся лишь на следующий день, один. Мамы не было. Она вызвала себе на работу «Скорую» и, хотя я не слышал, чтобы такое было возможно, они увезли её куда-то… Папа сказал, что в сумасшедший дом.

Через неделю от неё пришло письмо. Она сообщала, что с ней всё в порядке, что если от неё нужно согласие на развод, то он будет, нужно месяц потерпеть.

Через месяц пришло ещё одно письмо, в нём был указан адрес. Придя по нему, мы попали в приёмную нотариуса, где матушка написала согласие на развод, а также согласие на распоряжение её банковским вкладом, о котором до того момента мы и не знали. На вопросы, что происходит и почему здесь, она только грустно улыбалась.

Как мы узнали позже, вскоре её признали недееспособной; следующие годы она жила в психиатрическом диспансере — за свой счёт. Как я понял, это было нечто вроде дорогой гостиницы, откуда она могла уезжать когда захочет. Зачем ей это понадобилось, я не знал. С нами мама перестала общаться. У неё всегда всё было рассчитано заранее.

2

Мороженое, окончательно ослабев под лучами вечернего солнца, соскользнуло с палочки, и я едва успел отдёрнуть ногу. Пиликанье домофона прекратилось, никто так и не ответил. Спустя минуту я набрал следующий номер — 108. На этот раз в динамике послышался голос:

— Да?

— Здравствуйте…

Только тут до меня дошло, что, весь на нервах, я даже не продумал, с чего начать.

— Я по поводу соседа вашего. Не могли бы вы открыть?

Проговорив это, я почувствовал себя донельзя глупо: сам бы я на такое точно никого не впустил бы. Однако дверь открылась. По лестнице я поднялся на шестой этаж. Там меня ждал молодой человек, весь вид которого свидетельствовал о малоподвижном образе жизни. Мрачно взглянув на меня, он указал на приоткрытую дверь.

Зайдя на кухню, незнакомец первым делом включил кофеварку, достал чашку из буфета и только после этого представился:

— Максим. Вы по поводу Михаила? Я вам ничего не скажу.

Признаться, странное начало разговора, особенно учитывая, что я ещё даже не задавал никаких вопросов. Поэтому я уточнил:

— На самом деле, у меня тут полтора года назад выпала из окна мама… Она жива, здорова, но потеряла память. Мне стоило больших трудов найти это место.

Максим вздохнул:

— Кажется, я помню это. Знаете… От всей души желаю, бросьте вы это дело. Вы говорите, она здорова? Память потеряла? Не она одна. И не суйтесь в эту…

Тут Максим внезапно замолчал, будто прислушиваясь к чему-то, ведомому ему одному. Я тоже принялся вслушиваться в тишину, и уже было хотел встать и тихонечко уйти от этого ненормального, когда услышал шаги на лестничной площадке. Обычные шаги… Несколько медленные, будто шедший очень берёг ноги. Шаги стихли, послышался звук открывающегося замка. Максим сглотнул и тихо сказал:

— Уезжайте. Я видел вашу маму. Больше никто ничего интересного вам не расскажет всё равно. Можете меня спрашивать о чём хотите, но всё что я знаю — да и любой другой в общем-то — это что какая-то женщина приехала в марте прошлого года, пожила здесь неделю, выпала из окна, никаких травм не было, уехала. Других подобных происшествий не было, наверное, это она. Если бы не выпала, даже и о её приезде ничего не было бы известно. Всё. Извините, у меня тогда же друг в авиакатастрофе погиб, переживаю.

На лице Максима было написано всё что угодно, но не переживания о погибшем друге. Тоска, страх, отчаяние — что-то такое, что происходило здесь и сейчас. К тому же его слова о том, что свидетелей не было, никак не вязались с информацией от рабочих, которые тогда меняли здесь окна и наслышались всякого от жильцов дома.

Распрощавшись с ним, я отправил лифт на первый этаж, а сам, находясь под гнетущим впечатлением от слов Максима, смотрел на дверь квартиры напротив. На этой двери, единственной без кнопки звонка, фломастером было написано: «111». Я постучал, будучи почему-то уверен, что Максим подглядывает за мной через дверной глазок.

3

Когда дверь открылась, я сразу понял, что попал по адресу. Невысокий человек, возраст которого не поддавался определению — что-то между тридцатью и шестьюдесятью — смотрел на меня маминым взглядом. Тем самым, который так пугал отца. Он секунду вглядывался в меня, затем, не говоря ни слова, провалился назад — как я понял позже, в инвалидное кресло, — и укатил вглубь квартиры. Сочтя это за приглашение, я проследовал за ним, но тут же вынужден был попятиться: человек на коляске вернулся и так же молча, едва не сбивая с ног, вытолкал меня на лестничную клетку. Там он спросил скрипучим голосом:

— Мы знакомы?

Я пожал плечами:

— Заочно. Здесь была моя мама, я пытаюсь понять, зачем она приезжала.

Человек удивился:

— Ваша мама? Когда?

— Чуть больше года назад. Вроде, в феврале или марте. Она выпала из окна. Суслова Ирина Николаевна…

Инвалид издал странный звук, а через пару секунд вовсю рыдал, опустив голову на руки. Да что с ними со всеми тут происходит! Дождавшись, пока тот немного успокоится, я несколько запоздало представился:

— Кстати, Пётр Евсеев.

Инвалид криво усмехнулся:

— Михаил. У меня последний день лета… Слушайте, я всё понимаю, но… Я не понимаю, что вы здесь делаете? С вашей мамой что-то не в порядке? Что-то случилось?

Я закивал:

— Да. Она потеряла память после того, как выпала из вашего окна.

Михаил выдавил из себя улыбку:

— Она меня спасла тогда. Но проблема в том, что я тоже… потерял память. Стою на учёте в ПНД. Лет двадцать жизни вычеркнуты. Может, мы с ней и были знакомы, но, поверьте, я вам действительно ничего не могу про неё ничего рассказать… — Тут лицо его исказила гримаса страдания, и он непонятно добавил: — Про вашу маму, то есть. Уезжайте! Не нужно портить мне время!

Теперь что-то прояснялось. Сумасшедший. Возможно, адекватнее многих нормальных, но, похоже, я и вправду ничего от него я не добьюсь… На всякий случай я спросил:

— Простите, а ваш сосед из 108-й, Максим, вы его знаете?

Михаил пожал плечами:

— Не общаемся. Признаться, даже не знал, как его зовут. Извините, я в полночь превращусь в тыкву, а у меня ещё по дому дела. Прощайте. Извините, что не могу вам помочь. Поверьте моему опыту — если ваша мать не может вам чего-то рассказать, никто другой вам не поможет.

Он как-то очень быстро объехал меня и въехал в квартиру. Дверь за ним, как по волшебству, захлопнулась, и всем своим видом показывала: стучи, не стучи — никто не откроет.

4

Обратно к вокзалу я шёл опустошённый, и вся эта эпопея с поездкой в малоизвестный городишко теперь казалась просто дурацкой выходкой. Стоило ехать по обрывочным сведениям, полученным от сумасшедшей, чтобы наткнуться на другого сумасшедшего! Ха-ха… Внезапно поддавшись порыву, я решил прогуляться по парку. Зелень деревьев действовала успокаивающе, и я не заметил, как прошло больше часа. Постепенно я начал воспринимать эту авантюру как несколько экзотичный способ провести выходные. Я достал телефон. Половина десятого вечера… Завтра ещё целый день. Почему этот, с провалами в памяти, сказал, что у него последний день лета? Я проверил прогноз: жару обещали ещё минимум неделю. Поискав по справочнику, где можно перекусить, я выбрал в меру отдалённое кафе, и через полчаса неторопливой прогулки был там. Это было круглосуточный бар-бистро в цокольном этаже, из тех, где не спрашивают паспорт при покупке спиртного; впрочем, с приятной ненавязчивой музыкой и диванами, напоминающими вагон класса СВ. Взяв ужин, я лениво развалился и, кажется, задремал. Когда я открыл глаза, было уже немного за полночь. Никто меня не тревожил: я был единственным посетителем и, видимо, не производил плохого впечатления на барменшу. В полночь Михаил превратится в тыкву, некстати вспомнилось мне. Поезда уже не ходят, придётся ждать до утра. Расплатившись, я решил немного прогуляться и затем вернуться сюда, чтобы переждать остаток ночи; во всяком случае, проситься в гости к этим ненормальным мне точно не хотелось. Ночи были ещё довольно светлыми; я дошёл до парка, прошёл мимо Вечного огня, где из динамиков заунывным речитативом доносились стихи Бертгольц и, проверив фонарик, решил спуститься вниз, к лесопарку. Тогда всё и произошло.

В парке, несмотря на поздний час, тут и там встречались люди, мне же хотелось уединения. Высмотрев на возвышении полуразрушенное здание, я решил пройти к нему. Вблизи оно оказалось далеко не таким представительным, как когда я смотрел на него снизу, и я решил уходить.

В следующий момент я уже лежал на земле, сбитый непонятно откуда прилетевшим ударом. Пока я соображал, что здесь могло на меня свалиться, в паре метров от меня зажглись фонарики, и я понял, что пора убегать. Здание ночью оказалось пристанищем какой-то гопоты. Убить меня, конечно, не убьют, но… я как мог быстро поднялся, побежал — или мне так показалось, потому что кто-то, не напрягаясь, догнал меня и снова сбил с ног. Сзади донеслось: «Да брось ты его», и другой, более высокий голос: «Ща, брошу, и ещё раз брошу…»

Понимая, что следует покинуть их территорию как можно быстрее, я опять попытался подняться, и вновь рухнул, уже без посторонней помощи: похоже, у меня была подвёрнута нога. Сзади раздался негромкий смешок.

Оставалось лишь ползти, вперив взгляд в светлую тропинку впереди, где, как я предполагал, меня уже оставят в покое, не желая привлекать внимание. Шаги сзади были неторопливыми: преследователь, пожалуй, даже не хотел меня бить, ему достаточно было моего страха. Возможно, он даже не смотрел вперёд, туда, куда было обращено моё внимание, и не видел того, что внезапно увидел я.

На тропинке, метрах в двадцати впереди, стоял Михаил.

Он был без коляски и без протезов, ободранными культями опирался на гравий. Глаза его были обращены к небу, но я не сомневался, что он видит всё. Я хотел крикнуть ему «беги!» — кто знает, что могли сделать эти уроды с несчастным сумасшедшим — но не мог выдавить из себя ни звука. На секунду я даже подумал, что продолжаю спать в кафе, мне всё снится, а нога болит лишь от того, что я её отлежал, но в этот момент идущий за мной с чувством двинул по ней, и глупые мысли вылетели из головы, сопровождаемые стоном от резкой боли.

Михаил — я не понимал ещё, почему он тут оказался, но уже не сомневался, что это он — одним нечеловеческим прыжком преодолел разделявшее нас расстояние. Я попытался откатиться, мне показалось, он сейчас упадёт на меня, но его уже не было. Ещё один прыжок на обрубках ног, и он где-то за моей спиной. Раздалось тихое сопение, звук, с которым открывается кран, падение мягкого (тела?), и я почувствовал, как по моей ноге стекает что-то тёплое. Неужели они порезали меня ножом? В панике я обернулся и замер, стараясь, будто насекомое, притвориться мёртвым: Михаил лежал на человеке, очевидно, моём преследователе и… я не верил своим глазам. Остальные, видневшиеся в глубине здания, видимо тоже. Они встали и не спеша подходили к нам. Михаил отнял окровавленное лицо от лежащего бедолаги и прыгнул — теперь я видел, что в прыжке он помогал себе руками — к одному из шедших. Отвратительный тихий звук прокалываемой кожи, — и Михаил…

Я отвернулся. Кое-как приподнявшись на руках, я старался только, чтобы меня не вырвало на одежду. О том, что сейчас этопроизойдёт со мной, я старался не думать.

Михаил смотрел в мои глаза. Серый бездонный взгляд. Вот чего боялся отец. Я, уже готовый принять свою судьбу, прошептал:

— Михаил…

И потерял сознание.

Проснулся я на той же тропинке от яркого солнца. Нога болела по-прежнему, но я уже мог на неё опереться. Я поднялся и оглянулся: пожалуй, мне всё же это приснилось. Может, и вправду кто-то из юных дарований заехал мне по голове крепче, чем планировалось, вот и примерещилось на почве вчерашнего… Нужно было в кафе остаться, а не искать приключений. Усмехнувшись, я ощупал карманы. Телефон и деньги были при мне. Странно. Кряхтя, я решил, несмотря на некоторую робость, закрыть, как сейчас модно говорить, гештальт. Пройдя вверх, я вновь вошёл в здание. Пара стульев, две лежанки с лужей между ними. Обычный приют бомжей в тёплое время года. Ничего страшного. Несколько истерично посмеиваясь, я вышел и пошёл к тропинке: хотелось поскорее дойти до вокзала и уехать отсюда; я шёл по тропинке, старясь стереть из памяти лужу между матрасами, которой явно нечего было делать в столь жаркую погоду. Ярко-бирюзовую лужу, в которой плавали полурастворённые кости.

5

Встреча с мамой прошла быстро. Она обрадовалась, долго смотрела на меня своими бесконечно глубокими серыми глазами и наконец рассмеялась:

— Петя, я так рада! Знаешь, бывают чудеса на свете. Я вам не говорила, у меня же рак был. Сам рассосался. Врачи полгода не верили, всё анализы брали, сегодня окончательно пришёл ответ. Вот, несмотря ни на что, чувствую себя такой помолодевшей!

В тот же вечер я, в слабой надежде, что начинаю сходить с ума, уехал жить к отцу.