Вспомнить

Глава 1

Глава первая.

Алиса стояла в степи и смотрела в даль, туда где должны были быть дома, многоэтажки, жилые районы, цивилизация. За тяжелой пеленой тумана не понятно было, где кончается город, а где начинается степь и поле. На влажной от росы траве поблескивала драгоценными каплями вода. Во всей природе чувствовалось дуновение свежести, весны, воскрешения.

Она откинула назад волосы, и босой ногой дотронулась до земли. Земля была влажной, и податливой. На пятке остались комки и разводы, налипли какие-то веточки, камушки и утренняя роса смешивала все это в жидкую грязь.

Алиса сняла вторую туфлю и прошлась по траве. Она забыла где находится, какой сегодня день и час. Была только она, ее ноги и единение с природой. И не важно сколько секунд, минут или лет продлится это мгновение. Оно было. И в этом была его ценность. Пусть даже потом все забудется, ее уже не будет заботить этот миг, но сейчас ей хотелось всецело в нем раствориться.

Недавно у нее погиб сын. Или не было никакого сына. Она уже не могла понять, что происходит на самом деле, а что является выдумкой, следствием неконтролируемой фантазии, защитным механизмом психики, подавляющим любую возможность испытывать боль.

Быть может у нее была дочь, или несколько детей. Факт оставался фактом, она не помнила себя, не помнила свою предыдущую жизнь и с трудом ориентировалась в пространстве и времени. Где она, какой сейчас год, век, час. Сколько ей лет? Как ее в конце концов зовут. И сколько ей лет? Ничего из этого она не знала, не помнила, или не хотела помнить.

Книги она писала преимущественно по ночам. Днем не было времени, или верного настроя, а ночь, точнее время украденное у дня и жизни, время, когда все спят, когда видят сны и проживают их, она тратила на то, чтобы поплощать свой сон в реальность на бумаге.Творчество доставляло ей удовольствие, было глотком свежего воздуха, было оправданием бытия. В моменты когда чистый лист не дает покоя и на него нужно что-то нанести, будь то ноты новой симфонии, несколько строк о важном или линия разделяющая небо и землю, та линия, что отдаляется при приближении к ней, такие моменты любому кто раз или два, или более, что скорее, занимался творчеством, приносят какое-то особое наслаждение. Не всегда связанное с мучением, как это принято думать. Пусть человек ничего не производит руками, но он видит плод своих трудов, ему понятно, что то что написано и есть то, что ему хотелось высказать. И пожалуй за это самовыражением можно все отдать. Особенно хорошо пишется в моменты опустошения, моменты когда скучно, когда нечем занять себя, когда в жизни наступает неопределенность. Но никогда под заказ, и никогда в спешке. Считается, что написать хороший короткий рассказ можно на эмоциях, а над длинным нужно работать. Это мнение имеющее право на жизнь, но оно не определяет всю сущность вопроса. Нет, не всегда это так. Иногда работать не нужно, иногда работать хочется, не заставляя себя, а потому что просто нет иного занятия. Хорошо, пожалуй лучше всего работается в ситуациях безысходности застоя. Застоя в жизни, застоя в времени, застоя во всем. И чтобы как-то всполошить время, пространство, ткань бытия, перейти на новый уровень, или лучше и глубже прочувствовать настоящий, определиться со своим местом в жизни в данную минуту, ты начинаешь творить. И это и есть ты. Та часть что сокрыта, та что является дополнением и продолжением мира, так что помогает внутренней гармонии вырваться наружу и разрушить холод сковывающий все твои действия, холод постоянства, однообразия, бесконечно бессмысленной работы над тем, что не останется, не принесет плодов. Не даст ничего нового, не вспомнит о том что забыто. Холод пустоты.

Чтобы разбить этот холод Алиса писала картины. Она не была профессиональным художником, и как любой дилетант любила свое дело. Получала от него эстетическое удовольствие. Она писала не на продажу, а чтобы принять то что делает, чтобы лучше разобраться в себе. Это было ее терапией, отдушиной, отражением, в котором легче чем в буквах можно было прочесть эмоции и чувства. Они подлежали расшифровке.

Все что не требует перевода на другой язык и не обязывает знать особенности других стран и культур не требует расшифровки. Так не требует расшифровки музыка или картины, или фотографии. Они ясны. И между ними и вами нет барьера. Хотя бы одного барьера — языка.

Это понятно любому, кто когда-либо учил не свой язык, кто когда-либо жил в чужой стране, либо путешествовал перестав получать удовольствие только от того что видит и чувствует, а начав, или попытавшись начать считывать более глубокие пласты жизни иных людей.

Поэтому Алиса любила писать картины. Это освобождало ее от бремени знаний о языке. Не обязывало знать двадцать вариаций слова, обозночающего один и тот же предмет, а на деле являющегося всего лишь звуком. Созвучием гласных и согласных, сочетанием символов которые нужно нанести на бумагу. И они лгали. В не зависимости от того насколько точно ты изучил словарь и насколько долго тренировался в понимании нюансов. Слова лгали. Картины нет.

Кем она была? Художником, писателем, обычной женщиной без образования подтвержденного государственным учереждением, которая писала ночами и сочетала в себе больше стремления к познанию вместе желанием жить и работать, чем большая часть выпускников вузов, которые шли прямой дорогой, и основной задачей которых было проложить себе путь в этой жизни. Ничего не оставив после себя, кроме бумаг, восьмичасового сидения в офисе, работы, работы, работы и разговоров о престиже, карьере, кредите, стоимости домов, яхт, отпусков. И выходных, когда наконец-то можно почувствовать себя человеком и откопать в себе то, что заталкивалось далеко в чулан сознания на протяжении многих лет, и полировалось системой общественного образования, системой всеобщей и поголовной грамотности, целеустремленности, стремления к экономическому и коллективному успеху, стремлению к работе в команде, к стремлению гасить долги и откладыать на пенсию. Быть частью общественного устройства.

Алиса не помнила, была ли у нее работа. Последние шесть месяцев она работала продавцом.

Не надо думать, не надо решать сложные задачи, не надо получать много денег. Работа низшего звена общества. Работа для людей без образования, для тех кто не знает слово престиж, для любого кто остался за гранью социальной лестницы, даже не успев ухватиться за перила.

Работа для того чтобы было на что жить. Просто работа.

Ей было двадцать девять лет. Стоя в мокрой от росы траве она вспоминала, и знала точно, ей двадцать девять. Что еще она могла вспомнить?

На самом деле, что может рассказать о себе человек потерявший память. Алиса огляделась по сторонам. Осмотрела с пристальным вниманием свои руки, ноги, тело в коротком голубом платье из легкого хлопка, похожего больше на ночнушку, чем на полноценный наряд. Посмотрела на браслет на запястье. Серебрянный браслетик. Ничего особенного.

На другой руке была тонкая черная резинка для волос. Волосы, темно-коричневые, распущены и легкой волной, еле доходя до лопаток спускаются на плечи. Немного вьються.

Ни документов, ни денег, ни сумочки. Ничего что говорило бы о наличии личности, кроме нее самой, во плоти.

Вдали был город. Город или селение. Так что она решила направить свои стопы туда. Шок и недоумение от того, что она не может вспомнить кто она такая все еще не прошли. Но трава больше не казалась приятно влажной. Босые подошвы неприятно натыкались на мелкие веточки, камешки и прочие принадлежности земли. Идти было неудобно, грязно и неприятно. Все ноги по щиколотку покрывала коричневая грязь.

Возможно такой вид и придавал ей какой-то особый шарм. Но сейчас ей было не до него.

Она шла около часа. Пока не увидела, что населенный пункт, это маленький городок, с глухой станцией, одной скамейкой для ожидания поезда и истерзанным на всех ветрах листе расписания поездов, повешенным бог знает когда в этом захолустье. Часть расписания оторвалась от листа прибитого гвоздем к стене.

Все это выглядело странно и жутко. Она не могла вспомнить о себе практически ничего. А теперь еще и этот город. По близости не было видно ни одного жителя. На станции не было смотрителя. А часы остановились (или они все же шли) на отметке без пятнадцати три.

Молодую женщину охатил суеверный ужас. На нее никто еще не напал, она жива и цела. И добралась до города. Но ужас был сильнее ее самой. Он забирался в каждую клеточку тела, под кожу. И заставлял ее по какой-то причине идти скованнее, тяжело дышать, глотать воздух, ощущая его нехватку, полным ртом. И молчать, молчать тогда когда хочется издать хоть какой-то звук. Даже тогда когда просто хочется кричать. Кричать громко, больно и нестерпимо.

В ее голове почему-то пронеслась картинка — оперный певец, поет на такой высокой ноте, что разбиваются бакалы с шампанским на празднестве и стекла стрескаются от этого звука. Где она это видела? Почему именно эти образы? Но ей казалось, если она закричит, то все старые стекла со звоном вылетят из рам станционного дома и разобьються в дребезги у ее ног.

Ей хотелось чтобы это произошло. Это было бы отражением того, что она чувствовала сейчас. Данный образ полностью поглотил ее. И она в каком-то странном оцепенении стояла на платформе, не двигаясь. Не чувствуя даже того, как холод утреннего ветра покрывает ее кожу мурашками, а платье слишком легкое для данной погоды едва ли способно согреть.

Она была полностью погружена в себя. Не доступна для любых внешних проявлений, жизни ли или природных стихий.

За спиной послышался какой-то шорох. Алиса вышла из оцепенения обернулась. Оказалось, что это что-то шевелиться в низкой траве растущей у обочины станции. Она стала приходить в себя. Пыталась думать рационально. О присутствии людей. О том, что нужно с кем-то поговорить. Попросить о помощи. Спросить совета. В любом случае попытаться устояться в этой реальности, попытаться понять что все это не сон, что она твердо стоит на ногах. Она обошла станцию.

У задней стены стояла пара-тройка велосипедов. Два из них были пристегнуты к прутьям ограждения, один без заднего колеса, по всей видимости уже давно стоял здесь. Шнур крепления-замка отсуствовал. Все это было совершенно не важно. Но она отчетливо словно протоколировала окружающие ее вещи на пленку памяти, взглядом.

«Где же люди, тут должны быть люди.»

Ответом ей была тишина. И лишь шерох. Шерох в ветвях дерева росшего неподалеку. Пахшего орехами. Лесными орехами.

Все это было похоже на помутнение рассудка. Порою сны бывают реалистичнее чем ситуация в которую она попала.

Но на станции все же кто-то был. Она не слышала, как хрустнули ветки и камни заскрипели под ногами какого-то человека подошедшего сзади. Голос доносился словно издалека.

- Мисс?

Она не обернулась.

- Девушка...девушка, с вами все в порядке, я могу вам чем-то помочь?

Это был станционный смотритель, по всей видимости задремавший за стойкой, то ли ночная смена переходящая в утро, то ли утренняя, а он еще не успел полностью очнуться от ночного сна. Она обернулась.

- Мисс, вам не холодно?

Пожилой мужчина бросил косой взгляд на ее босые ноги. Он ничего не сказал. Мало ли сумасшедших ходят босиком по улице. Сейчас таких можно встретить и в больших городах. Эстетики мало. Но бывает, что и зимой некоторые не носят обуви. Как им это удается — загадка. Впрочем, может быть годы долгих тренировок тела и духа.

И только тут она обернулась.

- Где я? Что это за место?

- Вы еще спросите какое сегодня число. - смотритель прищурившись смотрел на девушку. - Откуда вы мисс, что вы тут делаете в такую рань? Поезда не ходят до полудня.

- Ответьте на вопрос.

- Это Марчвуд. Графство Хэмпшер. Англия.

- Ясно. - ответила девушка.

Но было видно, что его слова ясности не придали.

«Сумасшедшая», подумал станционный смотритель. «Стоит ли связываться...».

- Мисс, если вам будет нужна какая-либо помощь, вы знаете где меня найти. - он указал рукой на небольшое здание вокзала.

- Хорошо. - механически ответила Алиса. - Спасибо.

Туфли она оставила в поле. У нее не было с собой ничего. Даже денег.

Девушка присела на скамейку у кирпичной стены. И стала ждать смотря в даль. Голова была абсолютно пуста. Тут только до нее стал доходить смысл сказанных несколько десятков минут назад слов.

Она медленно поднялась и побрела к стойке смотрителя.

- Мне нужно в полицейский участок. Или в больницу. У вас есть здесь полицейский участок и больница?

Пожилой мужчина правой рукой почесал заросший щетиной подбородок и с интересом взглянул на Алису.

- Да.

- Покажите мне дорогу.

- Лучше позвонить им. Сами приедут.

Наступила тишина.

- Почему?

- Поверьте. Так будет лучше.

- Ладно.

Прошло еще минут двадцать, пока к зданию деревенского вокзала с задней стороны с небольшой парковкой не подъехал старенький полицейский автомобиль. Из него вышел молодой мужчина лет тридцати пяти. Он кивнул смотрителю и проследовал внутрь здания.

- Вы вызывали полицию?

- Да.

- Что случилось?

Смотритель скосил глаза в сторону Алисы стоявшей у противоположной стены. Она не вызывала никаких подозрений. Только что казалось несколько потерянной. Отстраненной. Да и на преступника не была похожа.

- Девушка просила вызвать вас. Хотела сама вас найти. И что-то говорила о больнице. - коротко ответил смотритель.

- Здравствуйте, мисс. Я сержант Хаксли. Чем могу помочь.

Она приблизилась к молодому мужчине и склонив голову прошептала.

- Можно не здесь? - Алиса бросила быстрый взгляд в сторону смотрителя.Ей отчего-то снова стало не по себе.

Сержант Хаксли взял ее под локоть и вывел из здания.

- Что произошло? - повторил свой вопрос сержант.

Алиса собралась с духом и несколько раз глотнув ртом воздух словно ей не хватало кислорода начала быстро говорить.

- У меня нет денег, документов, паспорта, обуви, это единственная одежда что у меня есть.

Сержант склонив голову набок смотрел на девушку.

- Вас ограбили? - он боялся задать следующий вопрос.

- И я не помню как меня зовут. - закончила свой короткий рассказ Алиса.

- Вы совсем ничего не помните, мисс? - переспросил сержант.

Но она не ответила.

- Понимаете, это ужасно. У меня такое ощущение, что я сплю. Или умерла. А это загробный мир. Или как там называется это место между нашим и загробным миром. Там еще был лодочник. И река.

- Тогда кто же из нас Харон? - вполголоса спросил сержант.

Алисе стало совсем не по себе.

- Я не понимаю о чем вы.

- Харон, перевозчик душ умерших через реку Стикс.

Она отступила на два шага.

- Кто вы?

- Меня зовут сержант Хаксли. А вашего имени я до сих пор не знаю. Не так ли?

Алиса сжала пальцы так, что костяшки побелели.

- Теперь мне кажется, что это не просто сон...Что это кошмар. Есть ли возможность очнуться?

Сержант улыбнулся. Впервые за все время.

- Очнуться от жизни? Нет. Не думаю. Успокойтесь. Вы не умерли и не спите (хотя этого точно сказать не могу), во всяком случае в этой реальности. Вы всего лишь потеряли память. У вас амнезия. Вам нужно в больницу.

И он рукой показал в сторону автомобиля.

- Пройдемте. Ничего плохого не случится пока вы со мной. Обещаю.

Алиса смотрела на него, на автомобиль, на небо казавшееся таким настоящим. Она опустила глаза на свои грязные босые ноги. Осмотрела еще раз руки. Все это заняло не более десяти секунд. Но казалось, что вечность.

- Но если вы Харон, то я больше никогда не вернусь сев к вам в автомобиль.

- Верно. - ответил сержант и подмигнул ей.

Стало совсем темно. Алиса потеряла сознание.

Глава вторая.

Очнулась Алиса уже в больнице. То что это больница, она поняла не сразу. Сначала появились запахи. Стойкий запах хлорки и примесей каких-то лекарств. Ее мутило. Она еще не открыла глаза, но уже почувствовала где находится. Возможно ей и не стоило приходить в себя.

Алиса открыла глаза и увидела потолок. Обычный белый потолок, если бы не одно но. По всей длине на которую хватало обзора была растянута то ли вывеска, то ли надпись в стиле вывески. Черным по белому, на голубом фоне «Оставь хворь всяк здесь лежащий». Алиса почувствовала ломоту в левом боку, и ощутила, что ее сейчас вывернет наизнанку.

Еще одна загадка. Еще одно издевательства. На вратах Дантова Ада было написано «Оставь надежду всяк сюда входящий».

В палате она была одна. Справа стояла еще одна койка. Но там никого не было. Собравшись с силами, она повернулас на левый бок и осторожно вынула иглу капельнецы из вены. Ее снова замутило. Но так и не вырвало.

Она села на кровати. На ней был болничный халат. И больше ничего. Оставалось только ждать. Звать кого-либо не хотелось. Ей даже хотелось, чтобы никто не пришел. Быть тут одной. И думать о побеге. Это во всяком случае намного более увлекательно чем думать о том, что ты не помнишь кто ты, и не понимаешь где находишься.

Внезапно на нее навалился сон. От шока ли, или от усталости — не ясно. Но она впала в спячку. Возможно это одна из древнейших функций организма. Все еще сохранившийся атавизм. В любой непонятной ситуации спать. Или притвориться мертвым. Что впрочем практически одно и то же. Если подходить к вопросу философски...Тем более, что феномен сна не изучен до сих пор.

Ей снилось поле. Уже другое. Полностью покрытое лавандой. Наверное Прованс. Она знала что в Провансе такие поля. Но никогда не была там. Потом маковое поле. За ни зимний нес. И вся земля в подснежниках. После болота.

Она не пыталась остановить сменяюищеся действия, не пыталась их замедлить, как и не осознавала что спит. Картины просто появлялись и плавно сменяли друг друга в ее сознании.

На болотах она почувствовала, что легкость исчезла. Словно она тонет. Или что-то тянет ее ко дну. Но это была не трясина. Руку обвивала черная, тонкая блестящая змея. Она все сжимала и сжимала свое кольцо вокруг правой руки Алисы. И боль усиливалась.

Она проснулась с громким вздохом, подскочила на кровати и разбила капельницу. За правую руку ее держал неизвестный мужчина в очках и белом халате.

Еще не понимая что происходит, и напуганная сном, она резким движением одернула руку и быстро поджав под себя ноги забилась в правый угол кровати, пытаясь находиться так далеко от незванного незнакомца, насколько это было возможно при данных обстаятельствах.

И неожиданно для себя самой сказала твердым голосом, в котором звучало нечто сильно смахивающее на железную угрозу.

- Оставьте меня в покое. Все вы! (словно в комнате находился кто-то еще). Этот город, эти люди, змеи, врачи и эта надпись на потолке. Убирайтесь. Я больше ничего из этого не хочу. Убирайтесь!

Мужчина не теряя самообладания сидела у ее кровати. Он даже не сменил позы. Только в уголках глаз притаился какой-то грустный огонек.

- Змеи? - переспросил он.

- Почему у жителей этого города есть особенность задавать всегда самые точные и пугающие вопросы? - ответила вопросом на вопрос Алиса.

- Не могу сказать. Как вам наше утреннее приветствие?

- Какое приветствие? - Девушка явно была сбита столку.

Врач (или это был не врач?) улыбнулся и поднял глаз на потолок. Тот был девстсвенно чист. Словно побелен час назад.

Алиса досчитала до десяти. Она пыталась дышать медленно и глубоко. Как ее учили. Кто учил она уже не помнила. Но помнила что так надо.

- Я не понимаю о чем вы.

- Техника отрицания. Ничего. Это пройдет. Скоро вы начнете со мной торговаться.

- О чем вы? - она продолжала изображать недоумение.

Раздался какой-то звук, похожий на сигнал вместе со звуком открывающихся ворот гаража.

Врач повернул голову в сторону приоткрытой двери.

- Я думала, должны быть черти, уголь, копоть, ну все как полагается.

- Как полагается? - переспросил мужчина. - Это лимб. В лимбе нет чертей.

Наступила гробовая тишина и Алиса снова очутилась на болотах. Рядом с ней шел мужчина в белом халате. Казалось он стал выше. И очки были другой формы. Но это несомненно был он.

- В лимбе нет чертей?

- Нет. И вообще это не самое верное название для места куда вы попали.

- Да, я даже не христианка.

- Это не важно.

- Важно. Вы не понимаете. Я верю. Но по-другому.

- Это тоже не важно. Просто общим советом было решено назвать это место так. Чтобы вам было проще. Можете называть его Междумирьем.

- Междумирье мне больше нравится. - ответила Алиса. - Это не похоже на Данте.

- На Данте. - то ли переспросил, то ли подтвердил ее слова мужчина.

- Да.

- Видите. Вы уже начали торговаться.

- Я просто хочу понять.

- Все хотят понять. - парировал он. - Дайте руку. Тут глубокие топи. Может затянуть.

- Какая разница?

- По сути никакой. Но будет неприятно.

Она дала ему руку.

- А когда...

- Когда я в последний раз был на Земле?

- В 1100 году.

- Она еще не была написана.

- Вы снова о Данте?

- Да.

- Вы не первая кто мне о нем рассказывает.

- А вы с ним не встречались?

- Нет. - ответил он. - Не было такой возможности.

- Но христиане легче воспринимают слово «лимб», чем «междумирье». Так что мы взяли его оттуда.

- Я думала это из Библии.

- И из Библии тоже. Но у нас в том смысле которое Данте в него вкладывает.

- А что делать людям других религий? - спросила Алиса. - Как это место называют евреи. Или буддисты?

- Буддисты? - переспросил мужчина. - Не знаю. Мне тут еще ни один не встречался. Евреи обычно назыают его Шеолом. Но на мой взгляд это название слишком жуткое и не отражает сути.

- Тогда я буду звать его «Шеолом».

- Неужели вам настолько страшно?

- Да. - ответила Алиса.

И снова темнота.

Глава третья

- Знаете на что это похоже?

Он посмотрел на нее. Они сидели на корнях старого дерева. В достаточно сухом и прохладном месте. Топей там не было.

- Нет. Возможно на Юг Америки. Говорят в области Миссиссипи такая же местность.

- Я не о том.

- А о чем вы?

- Знаете на что это похоже для меня?

Он молча отвернулся и взявшись рукой за ствол дерева попытался встать. Но его остановило что-то в ее голосе.

- На Сартра.

Реакция была неожиданной. Хотя казалось бы, никаких неожиданностей быть не могло. Так как все здесь было необычным. Мужчина снял очки. Он протер их платком появившимся неведомо откуда. И смеясь снова водрузил на нос.

- На Сартра. - повторил он растягивая слова. - Алиса...Вас же зовут Алиса. Так?

- Я не знаю этого. Но теперь. Когда вы говорите.

- «За закрытыми дверями»? - переспросил он. Говоря сам с собой.

- Да. «За закрытыми дверями». - ответила она, тоже, вроде бы, не ему. - Вы скажете что я не первая.

- Поверьте. Мне и не такое приходилось слышать. Но могу вас уверить...Дверь еще не закрылась.

- Это хорошо или плохо?

- Решать вам. Но единственное. - он осмотрелся по сторонам. - Вам повезло не иметь такой биографии как его герои. Так что дверь пока не закрылась.

- Да. - Она проявила признаки жизни. Пожалуй впервые за это время. - Расскажите обо мне. Я ничего о себе не знаю.

- Простите. Это не в моих правилах. - ответил он. И снова отвернулся от нее. - Это не в моих правилах. Но вы точно не натворили того, что натворили они.

- А это...это реальная история? - спросила Алиса. Она говорила то ли о Сартре и его прозе, то ли о себе. Не уточняла. Но он также ответил. Не уточняя. Что самое главное — ответ был предельно точен. Ровно тот, что был нужен. Исчерпывающий ответ.

- Каждая история реальна.

И она кивнула. И отвернулась от него теперь уже сама. Надоело смотреть в затылок этому...человеку, существу, чему?

Так они и сидели. У корней старого дерева, которое возможно даже не существовало, в междумирье которого не было, в лимбе, который был шеолом. Она не думала ни о чем. Ни о том, кто она, ни о том, где она. Словно груз свалился с ее плеч и во всем теле чувствовалась легкость. Сидели они там год, два, или вечность — было не важно. Но так как времени здесь не усешствовало, нечему было проходить. Все здесь нарушало все знакомые ей законы физики, или хотя бы логики. Но парадоксальным образом выстраивалось в ряд причин и следствий, которые невозможно было отрицать. Все было настолько достоверным, связанным друг с другом. Словно нить. Которая вьеться ровно до тех пор пока натяжение не станет слишком сильным. А после с щелчком обрывается, поддаваясь силе трение. Чтобы скрепить эту нить нужно связать ее части. Создать узел. И все здесь было рядом таких узлов. Находившихся на не равно расстоянии друг от друга. Но явно имеющих одну цель. И как ей казалось, связанных из одной нити, которая постоянно рвалась. Но несомненно, это была одна и та же, бесконечная, вневременная нить. Нить с которой все началось. Но которой не суждено кончиться. Быть может рано или поздно она переплетется с другими, чужими, неизвестными ей нитями. Но это будет позже. И только лишь чтобы не прерываться. В этом вся суть. Не прерываться. Несмотря на узлы, которые являются прямым доказательством такого разрыва. И того, что он возможен.

Глава четвертая

- Когда я была...жива? Там, по ту сторону света? Как это назвать? - словно говоря сама с собой продолжила Алиса. - Я буду говорить «там».

- Да, это самое верное название. Тем более, что вы еще не умерли.

- Не умерла? То есть нет мертвого тела?

- Я не могу ответить на этот вопрос.

- Вы словно Сфинкс.

Пауза.

Алиса продолжила.

- Когда я была еще...там, мне всегда казалось, что интересно будет попасть в такое место. Или подобное ему. Знаете, я всегда задавалась вопросом, а как же древние греки. У них же считалось, что жизнь заканчивается со смертью тела. И это при всей пронизанной духом философии, учитывая Платона и Аристотеля.

Мужчина повернул голову в ее сторону и усмехнулся.

- Вы настолько предсказуемы.

- Постойте, но вы же видели тысячи и тысячи таких как я. Тысячи и тысячи раз. Возможно даже не тысячи, а миллионы, десятки миллионов раз. Понимаете? А я здесь впервые. Для меня все это происходит один лишь раз. То есть, я хочу сказать, что для меня это ново. Быть может я повторяю чьи-то слова и мысли. Но эти мысли и эти слова сейчас мои. - в голосе ее звучала мольба. На глаза навернулись слезы. - Понимаете. Мои. В данный миг времени. Мои.

Он не стал разуверять ее. Не стал говорить о том, что времени не существует, не стал говорить о том права она или нет. Они молчали. И молчание было самым верным выходом. Словно он был согласен с ней, а она продолжала свой монолог перерастающий в монолог не посредством произнесенных слов.

- У меня будет возможность вернуться? - спросила она.

- Да.

- Но только когда я вспомню. Только когда вспомню, верно. И вы мне в этом не поможете.

- Верно. Только когда вспомните. - он помедлил. - Мне жаль.

И казалось что ему и правда жаль.

- Это пытка.

- Такова жизнь. - ответил он и снова усмехнулся.

- Жизнь? - переспросила она.

- Жизнь или существование, или пребывание в этом месте. Какая по сути разница.

- Меня убивает неопределенность. - ответила она и рассмеялась.

- Вы заметили насколько все слова в этом месте верны и насколько они значат ровно то что значат на самом деле. Тут почти нет аллюзий.

- Потому что все это одна большая аллюзия. - закончила Алиса. - Потому что то место где сказка становится реальностью, в том месте другие законы.

- Это увлекательно. - ответил мужчина. Он снова снял очки, потер переносицу и стал крутить дужки очков пальцами одной руки. - До сих пор увлекательно.

- А время здесь не линейное? - спросила Алиса. - Какое здесь время.

- Тут все иначе. - ответил он. - Все иначе.

- Нам кажется что проходит время...- начала она шепотом.

- Но проходим мы. - плавно завершил он начатое. - Carpe diem.

„Carpe diem“

Глава пятая

Вспомнить. Вспомнить что?

Она помнила, что у нее была жизнь до. Но какая. Кажется был муж, до мужа был еще один любимый человек. И ребенок. Дочь. Это она смутно помнила.

Почему она вышла замуж. По любви, или потому что так нужно? Сколько лет ее дочери. Не больше трех. Или шести-семи? Кто был тот первый любимый. Из-за чего они расстались?

Алиса силилась вспомнить. Лишь одна мысль билась в ее голове. Кажется по настоящему или близко к настоящему она любила всего лишь один раз в жизни. Кроме дочери. Если говорить о мужчине. Но они не могли быть вместе. Она не могла быть с ним. Она видела в нем того кем он мог бы стать. В ее мечтах. Но понимала, что никогда таким не станет. Она любила его за то, кем он не был. Любил ли он ее. Она не знала. Она сама придумала себе человека. Поняла, что иллюзией жить нельзя. Что он никогда не изменится. Что он не плох и так. Что дело вовсе не в нем, а в том, что любила она тот образ что создала, а не реального человека. И она ушла. И правильно сделала.

Она встретила мужчину. Быть может она не любила его так, как воображаемый образ первого. Но она хорошо к нему относилась. И она видела его самого. И он был намного лучше. Настоящий. Она видела его настоящего. Он был намного лучше чем тот вообржаемый первый, в которого она постоянно пыталась одеть не своего человека.

Это не была безумная страсть, это не была сильная любовь. Но была спокойная привязанность. И она родила дочь. Ее она любила по настоящему. Как никогда не сможет любить ни одного мужчину. Это была та любовь которую имеют ввиду произнося само слово.

Темнота. Словно вспышка ослепила ее, а потом свет погас. И она очутилась в кромешной тьме. Воспоминания прервались. Она не видит что было после. Что произошло с ней. Что случилось с ее семьей. Что случилось с ее дочерью. Где она, с кем она, как она? Сколько ей лет, три или шесть, жива ли она вовсе?

Алису словно оглушило. Она ощутила мучительную ноющую боль в затылке. Ей хотелось закрыться руками и убежать. Бежать, бежать, бежать что есть силы. От настоящего, от будущего, от прошлого, от того что она уже вспомнила, и что еще не могла вспомнить.

Она ощутила прикосновение чего-то ледяного к своей руке. Это была рука ее спутника.

- Вы вспомнили?

- Не все. - ответила Алиса. - Не все.

- Вы будете вспоминать постепенно. Быть может воспоминания будут видоизменяться. Но вы будете вспоминать.

- Почему?

- Здесь все вспоминают. - ответил он. - Им приходится. Но те кто вспоминает не до конца. Или чьи воспоминания так видоизменились, что уже перестают быть настоящими, или даже отголоском настоящих. - он сделал паузу. - Тем повезло меньше.

- Они распадаются. - ответила Алиса. Сама не до конца осознавая что говорит. И что вообще должно значить это слово.

- Именно.

.

Была ранняя осень. На ней было серое твидовое пальто, брюки в клетку и тяжелые кожаные ботинки. Такой несколько развязный шик, который выглядел нарочито-небрежно, но показывал, что стоит дороже, чем хочет казаться. Что-то вроде старого кожаного дивана или потрепанного глубокого кресла с гнутыми ножками, которые со временем, и по ходу протирания кожи и ткани, появлением потертостей и шероховатости на дереве, становятся только дороже.

Она шла на работу. Дорога до офиса всегда занимала тридцать шесть минут. Электричка, еще одна короткая пересадка и три минуты ходьбы. В тот день лило как из ведра, и легкий зонтик с голубыми цветочками на белом фоне выделялся светлым пятном в потоке темной и серой материи окружавшей ее, и виде тяжелых туч пригибающей даже небо к земле.

Алиса не всегда работала продацом, кажется это было агенство по недвижимости, или турбюро, или служба кредитования, она не могла вспомнить. Помнила только что это был офис. Или это была отдел какого-то модного аукционерного общества. Она отвечала за финансы, за оформление, в чем заключалась ее профессиональная деятельность. Девушка напрягала память, но вспомнить не могла.

Быть может у нее была профессия, она окончила университет. Она явно не была нищенкой судя по гардеробу, где она жила, сколько платила за аренду, какие вещи ее окружали? Девушка пыталась отстраненно вспомнить свою жизнь, задавая себе те вопросы, что детективы задают при расследовании обстоятельств, или пытая определить личность подозреваемого. Так кто же она? Какая у нее была жизнь до всего этого. Какая у нее вообще была жизнь? И была ли?

Глава шестая.

Темно. Холод. Лондон. Восемнадцатый век. Вокруг бушует ветер. Остается только кутаться в мантию и идти куда глаза глядят. А собственно, куда они глядят? Что это за время? Что это за место? Что она здесь делает. И собственно, где это здесь. Фонари не горят. В руке какая-то лампа, зажигается от масла. Она подносит огон в стекле к лицу. На расстоянии вытянутой руки ничего не видно. Весь город спит. Темно. Мостовая давит на тонкую подошву ботинок. Круглые камни чувствуются так словно она идет босиком.

Ее отбросило на два с лишним века назад. Что она здесь делает? И существует ли это здесь? Какие-то игры со временем. Имитация, компьютерная игра? Что это? Она же только что умирала и была в другом мире. Девушка цепляется за мысль. Была. Она помнит. Она хотя бы что-то помнит. Все происходяшее сшибает с ног. Она больше не в платье. Она одета соответсвенно времени. Пусть не видит. Но чувствует корсет, его ребра впиваются в кожу. Она движется, потому что не может стоять. Движется, сама не зная куда. Теперь ей уже не хочется просыпаться. Теперь они помнит то что было до. К ней вернулась память. Она прошла точку невозврата. Все остальное не важно. Не важно.

Всю свою жизнь мы от чего-то бежим. Кто-то бежит вперед, кто-то назад. Кто-то к точке невозврата. Но мы не останавливаемся ни на секунду, ни на долю секунды. Мы бежим, бежим и пытаемся убежать от чего-то. От самих себя, от судьбы, от монстров, от самого времени. Часто мы не знаем ответа на этот вопрос. Но продолжаем бежать. Быть может нам уже и не очень хочется бежать, быть может у нас нет сил. Быть может кончилось третье дыхание и вряд ли откроется четвертое, но мы продолжаем. Человек очень хрупкое существо. И в то же время выносливое. Часто предаваясь отчаянию он одновременно с ним преодолевает трудности кажущиеся непобедимыми, проходит расстояния невозможность прохождения которых казалось бы была доказана и не раз. А иногда человек сбегает в прошлое. Алиса убежала в такое прошлое. Не свое собственное, а чье-то чужое. Не то что ей хотелось бы пережить, не то что ей хотелось бы прожить, а совершенно случайное, то прошлое которое невозможно было предсказать, к которому она не стремилась и куда не бежала.

Она ничего не знала об этом прошлом. И ничего не хотела знать. Она не знала как тогда говорили, как ходили, одевались, чем занимались. Более того, она не знала чем здесь заняться ей самой. Впрочем, все это было не ново. Так как с местом в жизни, и самоопределением у нее были проблемы в любой из реальностей. Алиса падала, падала, падала все ниже, словно в кроличью нору из одноименной сказки. И вдруг ей показалось, что она понимает. Ведь Алиса Кэрроуэла не достигла дна. Да, она свалилась в нору, она летела, она падала, но тот твердый пол на который она ступила вовсе не был твердым, это была словно промежуточная станция, словно переход, будто нечто затормозило ее пред падением и изменило траекторию, как будто она падала, падала, а потом начала замедляться, падать вверх, медленно, не по прямой подниматься обратно. Дна кроличьей норы в этой сказке не существовало. Так как данный колодец был глубины неимоверной.

Но Алиса Кэрроуэла спала. Спит ли сама Алиса? Спим ли мы всю свою жизнь. И как доказать самим себе что вот, этот момент — это не сон. Что все не сон. Даже если учесть, что сны бывают разными, приятными, логичными, необычными, поясняющими, часто сюрреалистичными, а порой и кошмарными. Неужели это так не похоже на нашу жизнь. И порой ведь сама жизнь намного более затейлива, чем любой сон. Такое не присниться. Впрочем, если все нам сниться, если это так, то какое это имеет значение? Неужели это так важно? Ведь если мы спим на протяжении всей жизни, пусть и видем сон во сне, то не все ли равно? Мы ощущаем его за правду, и он и является для нас правдой. Ибо мы не знаем другую реальность.

Когда-то давно, Алиса прочла книгу. В ней речь шла о людях попадающих на более глубинные уровни реальности. Не настоящей, смоделированной. Сами не осознавая себя игрушками в руках других, они чувствовали себя живыми. А тот кто приходил к ним «свыше», если можно так выразиться, играть за них в моменты забвения, отмечал разницу, еле заметную разницу той реальности, от своей, «настоящей». И один из персонажей сделал важное замечание, которое запомнилось Алисе навсегда «над цветом небес нужно поработать, впрочем персонажи кажется этого не замечают». Одни эти слова достойны внимания. Но, самое интересное начинается в тот момент, когда тот самый, настоящий человек попадает в свою самую настоящую реальность...Он вовсе не замечает не естественности цвета собственных небес.

Быть может именно это и является аллегорией всей нашей жизни. Мы не видим фальш там где она объективно заметна. Мы сглаживаем углы. Мы не замечаем то,что способно нам навредить. И это наше спасение и проклятие одновременно.

Забвение. Забвение это то что помогает нам преодолеть все жизненные невзгоды, но того как мы забудемся вечным сном. То, что спасает нас от себя самих, то что помогает в безвыходной ситуации создать выход из ничего, когда метод «выход там же где и вход» уже не работает. Забвение лечит все. Забвение это то что нужно каждому.

И если вы спросите человека, который испытал на себе лечебный эффект данного лекарства, то он быть может удивит вас ответом. Он не будет говорить о прелести, о радости, о сладости, о приятности забвения. Он просто скажет, что это так же необходимо любому, как дышать.

Просто как дышать. Функция без которой невозможно жить. Но ценность и прелесть которой ощущается только в ее отсутствии.

Вы никогда не задумывались о том, сколь важно нам порой бывает выразить словом то, что словами не выразимо. Алиса думала об этом вот уже вторую вечность. Она помнила свои уроки некогда в университете. Один древний профессор уверял, что слова есть сама суть, но они же по сути ничего не значат. Алиса не умела играть на музыкальных инструментах, но умела слушать музыку. И она была с ним не согласна. Слова не есть суть. Словом можно ранить, можно отразить картину, но оно никогда, никогда не передаст всю ту разность, все то преломление образов и красок, всю ту ярость, глухоту и яркость звуков на которые способны музыка, чувственные ощущения, и мир, яркий мир образов что нас окружает. Слова на это не способны. Они лишь отголоски этого мира. Впрочем, люди продолжают пытаться выразить словом то, что словом не выразимо. Словно заранее зная поражение, продолжают бороться. Потому что есть только два пути. Если совершенства невозможна достичь, это не значит что стоит прекращать попытки.

А еще есть гении. Быть может о них и шла речь. Быть может они и приносят в нашу жизнь то, что называется той самой пресловутой силой слова. Ведь пустота и глубина есть суть одни и те же понятия, все зависит лишь от взгляда. Имеющий уши да услышит. Имеющий глаза да увидит. Имеющий душу да почувствует.

Так было. Так есть. И так будет.