Всегда рядом. Рассказы ужасов

Несколько слов от автора

Здравствуйте, дорогие читатели.

Я отвлеку Вас буквально на пару минут, может даже меньше.

Спасибо, что решили прочитать мой сборник. Все истории в нём, кроме двух, абсолютно вымышлены.

Но каждый рассказ это именно своя маленькая история, со своей атмосферой, а в жанре ужасов очень важно проникнуться именно атмосферой. Если читать все рассказы подряд, запоем, то истории будут накладываться друг на друга, и ощущение от каждого рассказа выйдет смазанным. Поэтому, для получения максимального эффекта, я рекомендую делать паузы между рассказами. Решать, как читать, безусловно, только Вам.

Также, очень прошу Вас, оставляйте Ваши комментарии и оценки на странице произведения на портале АвторТудей, это очень важно для понимания, стоит мне вообще писать или нет.

И еще такой момент: в этом сборнике нет всяких вампиров, вурдалаков, оборотней, мясной жести и прочих, уже ставшими привычными персонажей и ситуаций, ведь они все выдуманные, а настоящие ужасы - они всегда рядом.

Приятного чтения, ваш Станислав Дайтек.

Детский час.

Картридж был почти пуст. Михаил достал его из принтера, покрутил в руках. Пластик был потертый, на чипе остались ссадины от контактов. «Еще одна заправка, максимум две, - отметил он про себя. - Потом заказывать новый». Засыпал тонер и вставил обратно. В бухгалтерии пахло бумагой и остывшим кофе. Из радио на полке лилась бодрая, бессмысленная музыка.

Музыка сменилась вступлением к новостям. Михаил слушал вполуха, протирая руки салфеткой. Цифры, политика, прогноз биржевых котировок. И вдруг фраза зацепила внимание: «…тревожные данные о резком всплеске…» Он прислушался. Голос диктора был ровным, будничным: «По всему миру фиксируют всплеск случаев суицида среди детей и подростков. Особенно в возрастной группе двенадцать-тринадцать лет. Причины пока не ясны, эксперты и власти ведут расследование. Родителям рекомендуют проявлять повышенное внимание».

Михаил на секунду задумался, глядя на черную решетку динамика. Необычно. Хорошо, что у него нет детей. Он нажал кнопку тестовой печати. Принтер вздохнул и выплюнул тестовый лист. Готово. «Починил, - сказал он бухгалтерше Валентине Петровне, кивнув на аппарат. - Можете печатать. Картридж скоро надо заменить на новый».

Рабочий день закончился через час. Михаил собрал вещи и поехал домой на маршрутке, глядя в запотевшее окно.

Дома он разогрел на сковороде вчерашние макароны с сосисками. Ел не спеша, уставившись в телевизор. За окном медленно набирали силу синие сумерки. Телевизор бубнил вполголоса, показывая какой-то сериал.

Он нес тарелку к раковине, когда на краю поля зрения, за стеклом, мелькнуло что-то большое. Плотное. Пятно ярко-синего цвета, словно кто-то выбросил вниз сверток с бельем. Оно пролетело вниз и исчезло.

Следом донесся звук. Не громкий, но отчетливый. Глухой, тяжелый хлопок об асфальт. Как мешок с мокрым песком.

Михаил замер, потом шагнул к окну, прижался лбом к холодному стеклу.

Во дворе, в луже желтого света от фонаря, лежало тело в ярко-синей куртке. Поза была неестественной, сломанной. Рядом, на сером асфальте, расползалось темное пятно.

«Ванька, - мысленно произнес Михаил, узнавая куртку мальчика с шестого этажа. - Надо вниз. Может, еще не поздно…»

И тут же, словно удар током, вспомнил дневные новости из бухгалтерии. Про всплеск. Про детей.

Холодная волна прошла по спине. Он бросился к прихожей, на ходу хватая телефон и ключи.

На улице было прохладно. Тело лежало там же где и упало, да и куда оно могло деться? Михаил подошел ближе, и всякая надежда угасла. Лицо было обращено в сторону, но по неестественному углу шеи и абсолютной, мертвенной неподвижности было всё ясно. На всякий случай Михаил пощупал пульс и ничего не ощутил. Тогда он вытащил телефон, дрогнувшими пальцами набрал 102.

Гудки. Долгие, монотонные. Потом сухой женский голос автоответчика: «Все операторы заняты. Оставайтесь на линии. Ваш вызов очень важен для нас. Примерное время ожидания тридцать минут».

Он прождал минуту, слушая пустое эхо в трубке, потом сбросил. Набрал 103. Та же история. Гудки, затем тот же самый автоответчик, слово в слово. Он щелкнул кнопкой, грудь сжало от нарастающей, непонятной паники. Кого еще? Больницу. Прямой номер в приемный покой.

Трубку сняли почти сразу. «Приемное, - сказал усталый женский голос, который он узнал - медрегистратор Галя.

- Галя, это Михаил, ваш сисадмин. Во дворе моего дома… ребенок упал. С шестого этажа. Разбился насмерть. Полиция и скорая не отвечают.

На том конце провода повисло тяжелое молчание. Потом глухой вздох. - Адрес твой я знаю. Записываю. Михаил, машин нет. Все на вызовах. Детских… - голос дрогнул, - детских вызовов сегодня столько, что я ничего не понимаю, никогда такого не было. Приедет, как освободится кто-то. Через час. Может, два. Держись там. Извини.

Связь прервалась.

Михаил опустил телефон. Он стоял над маленьким телом в синей куртке, не зная, что делать дальше. Из подъездов потихоньку начали выходить соседи. Показалась бабка Нина с первого этажа, потом супруги Петровы. Все подходили, смотрели, тихо ахали.

- Ванюшка… Господи… - шептала бабка Нина, крестясь. - А родители? Где родители-то?

Кто-то пошел стучать в их квартиру на шестом. Стучали долго, звонили. В ответ - гробовая тишина. Окна были темными.

Кто-то из мужчин принес старую, потертую куртку и накрыл мальчика. Все стояли вокруг него немым, беспомощным кругом, словно ожидая, что взрослые должны знать, что делать. Но никто не знал.

Машина скорой приехала без трёх минут десять. Она въехала во двор с включенной сиреной и мигалкой, резко остановилась, и наступила тишина. Из кабины вышли двое санитаров в синих рабочих комбинезонах. Усталые, сосредоточенные лица. Врача с ними не было.

Они молча подошли к телу. Один нагнулся, приподнял ноги. Второй развернул длинный, черный полиэтиленовый мешок на молнии, ловко натянул его снизу. Звук застежки был грубым, гулким в ночной тишине. Весь процесс занял меньше минуты. Теперь на асфальте лежал не мальчик, а продолговатый черный тюк.

Михаил, опомнившись, шагнул вперед. - А… а протокол? Полицию? - спросил он, и его голос прозвучал слабо и глупо.

Санитар, грузивший мешок в машину, даже не посмотрел на него. - Какую полицию, мужик. До утра ждать? Экипажей не хватает. Все на вызовах. Не оставлять же тело на улице до утра.

Они захлопнули двери. Машина дала задний ход, развернулась и выехала со двора. Мигалка не зажглась.

Люди постояли еще немного, потом, молча, начали расходиться. Бабка Нина что-то бормотала себе под нос, утирая глаза краем платка.

Михаил остался один. Он посмотрел на темное, маслянистое пятно на асфальте. Потом поднял глаза на шестой этаж, на черные квадраты окон квартиры мальчика. Там было пусто и темно.

Он медленно повернулся и пошел к своему подъезду. В голове гудела пустота, из которой выплывала одна тягучая, навязчивая мысль: «Детских вызовов много. Галя сказала. Значит, это не один случай».

Он поднялся на свой этаж, зашел в квартиру, закрыл дверь. Повернул ключ, щелкнул замок.

Он постоял в прихожей, потом прошел в комнату. Не включая свет, подошел к окну. Двор внизу был пуст. Фонарь по-прежнему освещал то место на асфальте.

Снаружи доносились обычные звуки вечернего города: гул далекой трассы, редкие голоса с улицы, хлопнувшая где-то дверь подъезда. Всё как и всегда. Ничто не напоминало о том, что только что отсюда уехала машина с черным мешком.

На следующий день в больнице чувствовалось странное напряжение. Люди говорили тише, реже. Михаил, проходя в свой кабинет, заглянул в столовую взять кофе. За дальним столиком сидели две смутно знакомые медсестры.

«…в морге, слышала, мест уже нет. Холодильники забиты, — говорила одна, не касаясь своего стакана. - Ночью сорок второго привезли. Сорок второго ребенка, Ира. Ребёнка. Вторая покачала головой, - А в приёмном вчера мать одну не могли успокоить. Пока укол не сделали. Кричала, понимаешь…»

Михаил налил черной жижи из кофемашины. Сорок два детских трупа за ночь, - отчеканилось у него в голове. Цифра была огромной и чудовищной. Он отхлебнул горячего, обжигаясь. Это ненормально, - констатировал он про себя. Родителям не позавидуешь. Так, со стаканчиком в руке он и направился к себе в кабинет. В конце коридора мелькнули санитары, проносившие на носилках что-то небольшое, накрытое тканью. Они шли быстро, почти бегом.

В его кабинете гудели серверы. Михаил сел за компьютер, запустив не логи, а новостной сайт. Потом открыл в фоне окно с телеканалом, звук приглушил. Диктор говорил ровным голосом:

«…повторяем официальные рекомендации для родителей в условиях сложившейся ситуации. Необходим постоянный контроль. Требуется убрать из детского доступа все острые предметы, бытовую химию, лекарства. Не оставляйте детей одних, особенно в закрытых помещениях. Ограничьте самостоятельное пользование ванной и туалетом. Стараться не выпускать из поля зрения…»

Михаил свернул окно и приступил к отчёту. Нужно было составить список расходников для закупки, с обоснованием каждой позиции. Вот как ему было запланировать, сколько именно листов бумаги потратит регистратура в следующем месяце? Есть конечно статистика, но если он закажет меньше, то докупать придется за свой счет. Конечно потом ему это возместят, но нужны будут чеки, объяснительные, выслушивать что он не правильно все спланировал. А если бумага останется, то тоже писать зачем он заказал больше чем надо, не для того ли, чтобы разорить больницу?

Потом, уже ближе к обеду, он снова развернул окно с новостями. Трансляцию прервали. Диктор в студии сообщил ровным, но каким-то механическим голосом: «Экстренное сообщение. Сегодня утром в нашем городе совершён чудовищный теракт. Подросток двенадцати лет незаметно пронёс в подвал детского сада №17 несколько баллонов с газом и привёл их в действие. По предварительным данным, погибло более ста детей в возрасте от трёх до шести лет и девять взрослых. Объявлен городской траур».

Михаил не отрывался от монитора. Он смотрел, как на экране показывали трясущуюся камеру, перекошенный забор, чьи-то спины в форме МЧС. Мысль о том, что происходит что-то чудовищное и ненормальное, которая сидела в нём с прошлого вечера, стала тяжёлой и приобрела оттенок обреченности. Он продолжил работать, отчасти и для того, чтобы меньше думать о происходящем. Но пальцы на клавишах двигались чуть медленнее. Хорошо, что у меня своих детей нет, - снова мелькнула мелькнуло у него, и он тут же прогнал эту мысль, будто поймал себя на чём-то постыдном.

В маршрутке домой было полупусто. Михаил сел у окна и полез в новости на телефоне.

В ленте появились новые заголовки. Теперь эпидемия, как писали, «распространилась на детей младше двенадцати лет». Но они не кончали с собой. Они уходили. Просто тихо уходили из дома и шли на окраины, а потом и вовсе за пределы городов. Куда - не ясно. В новостях сообщали, что на форумах по всему миру тысячи людей пишут о таких случаях.

Михаил зашёл на свой городской форум. Там было несколько горячих тем.

«Только что на Ленинградке шли человек десять, все дети, лет по 8-10. Молча, как по команде. Окликнул - ноль реакции, будто глухие». «Моя знакомая пыталась остановить девочку, та ей чуть палец не откусила! Оскалилась как зверёныш!» «У нас во дворе собралась толпа таких, потом все вместе куда-то потопали. Звонил в 102 - сказали, все силы брошены на такие случаи, ждите. А ждать чего? Они уже за угол завернули!»

Сверху был прикреплён официальный пост от управления МВД. В связи с беспрецедентным количеством инцидентов и нехваткой личного состава, граждан просили оказывать содействие: при виде одинокого ребёнка, ведущего себя неадекватно, попытаться установить контакт и, если это безопасно, сопроводить в ближайшее отделение полиции для установления личности.

Михаил отложил телефон. Он смотрел в запотевшее стекло на плывущие мимо огни. Это уже не просто эпидемия, - думал он. Это что-то пугающее. Но что? Ответа не было.

Дома он включил телевизор. Вечерний выпуск вели двое дикторов в тёмной, строгой одежде. Новости были одной сплошной сводкой. Говорили о глобальном масштабе, о том, что трагедия коснулась практически каждого — если не своих детей, то племянников, детей друзей, соседей.

Потом слово взял эксперт в халате. Он говорил чётко, подбирая слова.

«…в текущих условиях, как временная мера защиты жизни и здоровья ребёнка, может рассматриваться медикаментозная седация - погружение в контролируемый длительный сон. Это позволяет купировать опасное поведение и дождаться прояснения причин кризиса. Отметим, что ряд частных клиник в Европе и США уже предлагают подобные услуги на коммерческой основе. Не пытайтесь это делать самостоятельно, уже зафиксированы случаи, когда дети во сне откусывали себе языки и захлебывались кровью.»

На экране показали стерильную палату, койку, спящего ребёнка с датчиками на груди. Картинка была спокойной, почти умиротворяющей. но вместо успокоения это видео внушало тревогу.

Затем сюжет сменился. В новостной студии появился человек. Немолодой священник в простой черной рясе, не привычный уже священнослужитель весом за 150 кг с огромным золотым крестом, а скромный, даже худой мужчина в черной рясе. Его лицо было изможденным, а глаза приковывали к себе внимание тем, что казались больше, чем положено человеку. Может быть это был специальный макияж для съёмки? Он не смотрел в камеру, а устремил взгляд куда-то вдаль, за пределы студии, и начал говорить тихим, хорошо поставленным голосом, в котором не было и тени сомнения.

«Вы просите объяснений от науки, - начал он. - Но наука молчит. Потому что это - не их область. Я скажу вам, что происходит. Это не болезнь. Это - приговор. Тихий и неотвратимый.

Бог отвернулся от людей. Он забрал Свою божественную искру - ту самую, что была вдунута в Адама, ту, что делает человека человеком, а не просто зверем.

Но в человеческой душе, как и в природе, пустого места быть не должно. Туда, откуда исчезла искра, немедленно проникает тьма. Туда, где был божий свет, врывается пламя падшего. Оно не согревает - оно сжигает изнутри. Оно не созидает - оно искажает и разрушает. Именно это пламя заставляет детские души гореть таким страшным, самоуничтожающим огнем. Именно оно шепчет им то, что мы наблюдаем: уйти, навредить, уничтожить.

Дети, души которых чище и ближе к Нему, чувствуют это первыми. Они не могут жить в мире, где больше нет Бога. В мире, который мы с вами построили. Мире без веры, без любви, без совести. Они не могут дышать этим ядом взрослой гордыни. Поэтому их души… отказываются. Уходят. Или, опаленные дьявольским пламенем, обращаются к разрушению. Сначала себя, а потом и всего вокруг.

У нас есть только один путь. Если мы хотим, чтобы этот кошмар прекратился, мы должны вернуть Его. Всем миром. Не просьбами, а раскаянием. Искренним, всеобщим, выворачивающим душу наизнанку. Каждый из нас должен упасть на колени, вспомнить каждый свой грех, каждую подлость, каждый случай, когда мы проходили мимо чужой боли. И молиться. Молиться так, как никогда не молились. Чтобы Он услышал. Чтобы Он простил. Только тогда, если Он вернёт нам Свою милость, дети смогут остаться. Только тогда они перестанут умирать».

Священник замолчал, опустив голову. В студии повисла тягостная тишина. Ведущий попытался что-то сказать, пробормотать про уважение ко всем мнениям, но его голос звучал фальшиво и потерянно.

Михаил фыркнул и с силой нажал на кнопку пульта. Телевизор захлопнулся темным безразличным экраном. «Какая-то мракобесная чушь», — подумал он с раздражением, вставая, чтобы нести тарелку в раковину.

Утром на дверях больницы висело новое объявление, возможно напечатанное на том же самом принтере, который Михаил заправлял два дня назад: «УВАЖАЕМЫЕ ПАЦИЕНТЫ! ПРИЕМ ТОЛЬКО ДЛЯ СРОЧНЫХ И НЕОТЛОЖНЫХ БОЛЬНЫХ. ОСТАЛЬНЫЕ ОБРАЩЕНИЯ ВРЕМЕННО НЕ ПРИНИМАЮТСЯ. РЕГИСТРАТУРА НЕ РАБОТАЕТ».

Внутри была непривычная пустота. Михаил прошел к лифту и увидел на доске объявлений листок, приколотый канцелярской кнопкой. От руки, капиллярной ручкой, был набросан список фамилий. Примерно треть персонала. Напротив некоторых стояли пометки: «УХОД ЗА РЕБ.», «БОЛ.», «НЕ ЯВ.». Он отвернулся и нажал кнопку вызова. Поднявшись к себе, он обнаружил на столе заявку: «Не работает компьютер в гинекологическом отделении, каб. 308. СРОЧНО».

Он вздохнул, взял отвертку, запасной блок питания для диагностики и пару кабелей. Гинекология находилась в старом корпусе, соединенном с основным длинным переходом. Коридор был пуст. Ни медсестер, ни санитаров, ни пациенток. Тишина стояла гулкая, нарушаемая только скрипом его собственных подошв по линолеуму. Это было неудивительно - раз принимали только срочных, значит, и обычного потока людей здесь не было.

Михаил подошел к матовым стеклянным дверям с надписью «Отделение гинекологии и патологии беременности». Уже собираясь толкнуть ручку, он замер. На ручке и на полу под ней - темные, почти черные, липкие на вид пятна. Похоже на разлитую густую патоку. Или на что-то другое. Да конечно же это кровь, откуда тут патока?

Михаил осторожно надавил. Дверь поддалась бесшумно.

Первое, что он увидел, был широкий, свежий кровавый мазок на светлой стене прямо у косяка, будто кто-то вытер об нее окровавленную руку. Взгляд сам понесся дальше по коридору. Метрах в десяти от входа, возле белого столика для пеленания, лежало тело женщины в медицинском халате. Она не двигалась.

Михаил застыл в дверном проеме, слишком все напоминало фильм ужасов. Несчастный случай?

Спустя пару ударов сердца от тела женщины отделилось что-то небольшое, темное и стремительно понеслось к нему, цокая по напольному покрытию. За этим существом волочилась по полу мокрая, блестящая веревка.

Паника ударила в виски, пересилив логику. Михаил рванулся назад, выдергивая себя из дверного проема, и со всей силы захлопнул дверь. В ту же секунду в матовое стекло на уровне его живота что-то тяжело ударилось.

Сердце бешено колотилось. Он, уперся в дверь, надеясь, что сможет её удержать от открытия.

На ручке с обратной стороны цепко держалось существо. Новорожденный ребенок. Тело было красным, в сгустках крови и прозрачной слизи. Теперь, вблизи, он понял: это не веревка. Это была пуповина.

Сквозь матовое стекло было видно лицо младенца. Черты казались грубыми, скулы шире, челюсть массивнее. Глаза воспаленные, красные, а в их центре зрачки были не круглыми. Они сузились в тонкие вертикальные щели, как у -рептилии. Рот был приоткрыт, и внутри, на деснах, отчетливо виднелись острые, белые, уже прорезавшиеся зубы. Клыки.

Ребенок не плакал. Он уставился на Михаила через матовое стекло неподвижным, чуждым взглядом. Потом резко, с глухим стуком, ударился лбом в дверь. Тук. Потом еще раз. Тук. На стекле оставались кровавые размазанные отпечатки. Потом он внезапно замер, будто изучая преграду или прислушиваясь к чему-то. И спрыгнул с ручки, исчезнув из поля зрения.

В голове у Михаила, поверх гула страха, пронеслась единственная ясная мысль: У новорожденных не бывает зубов.

Он отступил еще на шаг, дрожащими руками нащупывая в кармане телефон. Нашел в контактах главврача, набрал.

- Иван Петрович, это Михаил, компьютерщик - его голос сорвался на хрип. - В гинекологии… здесь кровь и кажется труп. И еще ребенок. Новорожденный, но с ним что-то не так. Он прыгает и у него зубы. Я возле дверей, что мне делать?

- Что? Какой ребенок? Не неси ерунду, - послышался раздраженный, усталый голос.

- Я не шучу. Женщина в коридоре лежит на полу. А ребенок… с зубами. И глаза у него не человеческие

- Ладно, жди меня, я иду.

Михаил прислонился к противоположной стене, не сводя глаз с двери. Прошло несколько долгих минут, прежде чем появилась фигура главврача, Ивана Петровича. Тот бросил на него недовольный взгляд и потянул ручку.

- Не надо! - вырвалось у Михаила, но было поздно.

Главврач заглянул внутрь, увидел кровь на стене, сморщился. Он осторожно шагнул в отделение, подошел к телу женщины, наклонился, проверил пульс на шее. Покачал головой и выпрямился. В этот момент из глубины коридора, откуда-то из-за угла или из открытой палаты, донесся быстрый, легкий топот. Не чечетка, а именно топот маленьких босых ног.

Иван Петрович замер, потом резко отпрянул к двери. - Эй! - крикнул он вглубь коридора, и голос его прозвучал неуверенно. - Кто здесь есть? Отзовись!

В ответ из темноты отделения донесся долгий, нечеловеческий звук. Не крик, не плач, а что-то среднее между шипением и визгом, протяжный и полный чистой, немотивированной злобы.

Лицо главврача побелело. Он выскочил наружу, захлопнул дверь и, озираясь, схватил стоящий у стены пластиковый стул для посетителей. Подпер им ручку. - Твою мать… - выдохнул он, тяжело дыша. Он вытащил телефон. - Алло? Светочка? Немедленно обзвони всех из гинекологии! Врачей, медсестер, всех! Узнай, что там черт происходит, почему никого нет?

Он слушал ответ, кивая, потом резко бросил трубку в карман халата. Его взгляд упал на Михаила. - Иди домой, - сказал Иван Петрович глухо. - На сегодня… рабочий день окончен. Но будь на связи. На всякий случай.

Михаил кивнул, не в силах вымолвить слова. Он повернулся и пошел прочь, спиной чувствуя пристальный взгляд главврача и глухую, запертую за стеклянной дверью тишину, которая в любой момент могла обернуться жутким звуком.

Дома он первым делом напился. Не то, чтобы он любил пить, но в холодильнике была водка, стояла уже пара месяцев, одна почти полная бутылка, и её то он выпил за несколько подходов, без закуски. Мысли притупились. Сколько времени он сидел, глядя просто в стену сказать трудно, но когда он полностью пришел в себя и включил телевизор, то там уже шел вечерний выпуск новостей. Дикторша в темном строгом жакете говорила о вводе армейских подразделений в города для поддержки полиции, которая не справляется с масштабом беспорядков. Потом ее голос изменился, стал менее официальным, в нем появились надтреснутые нотки. - Сегодня по дороге на работу, - сказала она, глядя не в камеру, а куда-то вбок, - я видела детское тело. Просто лежало на тротуаре у подъезда. И люди шли мимо. Мы все идем мимо. У меня… у меня дочь. Была. Семь лет.

Женщина замолчала, ее горло сглотнуло. Потом она посмотрела прямо в камеру, и в ее глазах была не печаль, а пустота, выжженная дотла. - Я не могу так больше, - тихо, но отчетливо произнесла она.

Она достала из-под стола длинный канцелярский нож, именно такой, какими в больнице вскрывали упаковки со стерильным материалом. Быстрым, решительным движением она провела лезвием по горлу. На экране на секунду брызнула алая струя, прежде чем женщина рухнула на стол.

Камера не сдвинулась. Она показывала этот немой кадр. Темный жакет. Светлую поверхность стола. Искаженное, почти невидимое лицо в луже, которая медленно, но верно расползалась из-под головы, меняя цвет с алого на темно-бордовый. Прошло пять секунд. Десять. Пятнадцать. В студии было тихо. Слишком тихо. Потом с края стола, прямо на глазах у Михаила, упала первая тяжелая капля. Она растеклась по полу темным, почти черным пятном. За ней - вторая. Медленный, размеренный стук капель в мертвую тишину. Эфир не перекрывали. Михаил сидел, не двигаясь. Шок от увиденного в больнице наложился на этот, и граница между экраном и реальностью исчезла. Он понял: на студии никого не осталось в живых. Или тем, кто остался, уже было всё равно.

Он поднялся, подошел к окну. В одном из домов в отдалении бушевало пламя. Никаких сирен, мигалок, суеты. Просто горело. Никто не тушил.

Михаил смотрел на пожар, и взгляд его упал на собственное отражение в темном стекле. Усталое, осунувшееся лицо. И глаза. Белки были в красных прожилках от недосыпа и напряжения. А зрачки… они были не круглыми. В отблесках далекого огня он разглядел, что они сузились в вертикальные щели. Точь-в-точь как у того существа в больнице. Как у хищника, приглядывающегося к добыче в темноте.

Он не отшатнулся. Стоял и смотрел на своё отражение.

А что, если священник был прав? Даже не так. Божественная искра ушла… а дьявольская - осталась. Без первой человек - просто зверь.

Он стоял так еще несколько минут, глядя на горящие окна и на свое лицо. Потом на его лице появилась улыбка. Очень широкая, неестественная, обнажающая зубы. Беззвучная. Он повернулся от окна.

Прошел на кухню. Открыл нижний ящик. Среди ложек и половников лежал большой поварской нож с широким лезвием. Он взял его. Взвесил в руке. Металл был холодным и удивительно приятным.

Не меняя выражения лица с этой застывшей, чужой улыбкой, он направился к входной двери. Открыл ее. Постоял на пороге, вслушиваясь в шум улицы

Сделал шаг вперед и стал медленно спускаться по лестнице. Дверь в квартиру осталась открыта.

Родинка

Конференц-зал был залит тусклым светом от проектора, в котором лениво плясали пылинки. Монотонный голос начальника, Виктора Петровича, бубнил что-то о квартальных отчётах и планах по оптимизации. Алексей сидел, делая вид, что ему не всё равно, но весь его мир сузился до одного участка на левом плече, чуть ниже ключицы. Новая рубашка, купленная накануне и казавшаяся такой удобной в магазине, теперь была настоящим орудием пытки. Жёсткий шов на плече впивался в кожу, а ткань, которая утром казалась приятно прохладной, теперь натирала, будто рубашка внезапно села на несколько размеров.

Он елозил плечом о спинку стула, пытаясь унять раздражение, но становилось только хуже. Родинка, оказавшаяся прямо под тканевым швом, сегодня чувствовалась инородным, живым существом - горячей, выпуклой горошиной, впившейся в тело. «Вот чёрт, - с тоской подумал он, - надо было надевать старую, привычную одежду».

Его взгляд непроизвольно соскальзывал к большим настенным часам. Стрелка ползла с невыносимой медленностью. В очередной раз, когда он поднял глаза, взгляд Виктора Петровича, холодный и недовольный, уже был устремлён на него. Начальник на секунду прервался, давая повиснуть в воздухе неловкой паузе. - Алексей, у Вас, я вижу, более важные дела, чем наши квартальные показатели? - прозвучало едким голосом, который был слышен всему залу. - Нет, Виктор Петрович, простите, - пробормотал Алексей, чувствуя, как краснеет под взглядами коллег.

Справа, положив аккуратную головку на изящную руку, дремлет Ирина из отдела кадров, при этом её лицо выражало томную, показную заинтересованность. Умение дремать, показывая всем окружающим, что ты, якобы, слушаешь оратора, было очень желанным, но увы, Алексей им не обладал. Слева, через одного, молодой новичок Максим внимательно конспектировал каждое слово начальника, изредка бросая на Алексея снисходительный взгляд. Алексей сжался. Он снова попытался почесаться, на этот раз притворно поправляя воротник, но жгучий зуд лишь усиливался.

После окончания планёрки он рванул в туалет, щёлкнул замком в кабинке и, расстегнув рубашку, впился взглядом в отражение в зеркале. Родинка и впрямь казалась более выпуклой и красной, чем обычно. «Аллергия,- отчаянно убеждал он себя. - Просто аллергия на крахмал или на саму ткань. Надо будет постирать эту чёртову рубашку или вообще больше никогда не надевать».

Оставшиеся до окончания рабочего дня время стало для него адом. Он не слышал ни слова коллеги не отвечал на телефонные звонки, вся его воля была сосредоточена на том, чтобы не извиваться на стуле и не вгрызаться в собственное плечо ногтями. Как только наступило шесть часов вечера — Алексей сорвался с места, не глядя ни на кого, и пулей вылетел из кабинета.

Он мчался по улице, не замечая ни людей, ни машин. Единственной мыслью, стучавшей в его висках в такт шагам, было: «Домой. Скорее домой. Скинуть эту рубашку. Сжечь её». Он влетел в подъезд, взбежал по лестнице, с дрожащими руками вставил ключ в замочную скважину. Дверь, наконец, отворилась, впуская его в желанную тишину и одиночество, где он может сорвать с себя раздражающую одежду и вволю, до красноты начесаться. Он швырнул портфель в угол и, не сдерживаясь больше, с силой стянул с себя ненавистную рубашку, чувствуя, как по коже плеча разливается долгожданное, прохладное облегчение. Но оно было недолгим.

Перед зеркалом в ванной, последние надежды, что это быстро проходящая реакция на новую ткань, растаяли, как дым. Прижавшись лбом к прохладному стеклу, Алексей впивался взглядом в свое отражение. Родинка и впрямь изменилась. Из едва заметной точки она превратилась в выпуклую, темно-бордовую горошину, искажавшую рельеф кожи. Воспаленный розовый ореол вокруг нее казался неестественно ярким при свете лампы. "Аллергия", - сипло прошептал он, пытаясь убедить собственное отражение.

Родинка неуловимо пульсировала и проходить не собиралась.

Ночь не принесла облегчения, она превратилась в непрерывный кошмар. Стоило ему, измученному, провалиться в тяжелый сон, как его выдергивало обратно ощущение даже не зуда, а как будто укуса, словно злобный комар кусал его в плечо, приникая на несколько сантиметров вглубь тела металлическим раскаленным жалом. Остро, целенаправленно, прямо в центр воспаления на плече. Алексей вздрагивал, швырял одеяло, судорожно хватая себя за кожу, но под пальцами не было ничего, кроме разгорающегося пожара. Зуд был живым, он грыз и скребся изнутри, будто под кожей копошился рой слепых, одержимых голодом личинок. К утру простыня была скомкана и пропитана липким потом, а под глазами образовались синяки.

Утро не принесло ответов, только новый виток паники. Подойдя к зеркалу, Алексей с трудом узнал свое осунувшееся лицо. А потом взгляд упал на плечо, и сердце на мгновение замерло, прежде чем заколотиться с бешеной силой. На его теле, отчетливо видимое в сером утреннем свете, красовалось багрово-синее образование размером с грецкий орех. Оно было плотным, обожжено-горячим на ощупь, и ему показалось, что оно слабо, но заметно вибрирует, в такт пульсу, живя при этом своей собственной, чужеродной жизнью.

Руки сами потянулись к телефону. Набрав номер офиса, он с трудом выдавил хриплое "алло". "Марья Ивановна, это Алексей... - он сглотнул ком в горле. - У меня... несварение. Да, сильное. Не смогу сегодня выйти. Да, спасибо".

Бросив трубку, он тут же открыл в телефоне карту и нашел ближайший частный медицинский центр. "Платный, так платный", - прошептал он, уже не веря в "аллергию", и стал торопливо собираться, чувствуя, как по спине бегут ледяные мурашки.

Частный медицинский центр "Эскулап" встретил его стерильным блеском. Холл был отделан светлым мрамором, повсюду стояли дорогие пальмы в кадках, а из динамиков тихо лилась успокаивающая музыка. Алексей, сгорбившись на кожаном диване, не замечал этой роскоши. Он чувствовал лишь одно - огненное пятно на своем плече, которое пульсировало и горело, заглушая все вокруг.

Когда его наконец пригласили в кабинет, он едва слышал, как миловидная медсестра предлагала ему кофе или воду. Кабинет врача был оснащен по последнему слову техники - ультрасовременный ноутбук, дисплеи для дерматоскопии, хромированные инструменты разложены в идеальном порядке. Алексей молча расстегнул рубашку, его пальцы дрожали.

Врач, представившийся Артемом Сергеевичем, оказался молодым мужчиной с внимательным взглядом. Он натянул стерильные перчатки. "Сейчас посмотрим", - ровным голосом сказал он, приложил ко лбу пациента какой-то приборчик и добавил, -"температура у Вас повышенная, 38,2 небного упало содержание кислорода в крови, зато сахар просто отличный, а теперь разрешите осмотреть Вашу проблему",- и с этими словами поднес к родинке дерматоскоп. Алексей замер, затаив дыхание. Врач молчал дольше обычного. Его брови медленно поползли вверх. "Странно", - наконец пробормотал он, отводя прибор. - "Очень странно. Структура ткани абсолютно нетипичная. На меланому не похоже, но и на доброкачественную опухоль тоже".

Алексей почувствовал, как по его спине пробежал ледяной пот. Комната поплыла перед глазами. "Что это значит?" - выдавил он. "Значит, что нужно делать биопсию. И как можно скорее. Мы возьмем образец ткани на анализ. Результаты будут готовы завтра к вечеру". "А пока что?" - голос Алексея сорвался на шепот.

"Сначала обезболим", - врач уже набирал в шприц прозрачную жидкость. - "Укол местной анестезии. Будет не больно". Ощущение тонкой иглы, входящей в кожу рядом с родинкой, было почти благословением на фоне того ада, который он испытывал последние сутки. Через минуту плечо онемело, и мучительный зуд наконец отступил, сменившись призрачным холодком.

"Как придете домой, выпейте обычного аспирина или парацетамола, это собьет температуру, затем используйте до завтра эту мазь", - врач протянул ему тюбик с невзрачной упаковкой. - "Мазь "Дермасепт-Х", мощный антисептик и обезбол. Снимет воспаление. Но предупреждаю, пахнет откровенно плохо, сероводородом. Лучше вне дома не использовать, чтобы окружающих не смущать. И, если Вам станет плохо до завтра, не стесняйтесь вызывать скорую".

Алексей взял тюбик, не глядя на него. Ему было все равно на запах. Ему было все равно на стерильный блеск клиники и современное оборудование. Единственное, что он хотел - чтобы этот кошмар закончился.

Вернувшись домой, Алексей почувствовал себя немного спокойнее. Врач ведь посмотрел, назначил лечение, сделал укол. Он методично, почти ритуально, выполнил все, что ему назначили. Сначала парацетамол, две белые таблетки, проглоченные почти не разжевывая и запитые водой прямо из-под крана. Потом он заставил себя разогреть и съесть вчерашний суп, хотя есть не хотелось вовсе. Еда казалась безвкусной, но он действовал на автомате, убеждая себя, что организму нужны силы.

Затем был душ. За бессонную ночь он сильно пропотел, утром даже не помылся, и как только его врач осмотрел. Мылся осторожно, одной рукой, растягиваясь и изгибаясь, лишь бы только пена и вода не попали на больное место на плече. Он смотрел на припухлость, и пытался убедить себя, что она даже немного уменьшилась.

После душа сразу лег и заснул, чувствуя как тревога отступает. Но спустя пару часов, когда действие больничного укола начало слабеть, его настигло возмездие. Проснулся от острой вспышки боли. Потом боль начала нарастать, превращаясь в глубокую, пульсирующую волну, будто под кожей что-то живое и могучее ворочалось, приходя в ярость от постороннего вмешательства. Боль быстро стала рвущей, невыносимой.

Вспомнив про мазь, он почти побежал в ванную, сорвал с тюбика крышку. Едкий, густой запах сероводорода и йода ударил в нос, но сейчас это был запах спасения. Он густо, щедро намазал вонючий гель на зловещий нарост, размазывая его аккуратными движениями. Сначала, на пару драгоценных минут, стало легче. Но затем боль вернулась, удесятеренная. Она прожигала плечо, выкручивая суставы. Алексей почувствовал, как по всему телу разливается свинцовая слабость, а перед глазами заплясали черные и багровые пятна. Последнее, что он успел осознать, был резкий, режущий спазм, будто ему под кожу вогнали раскаленный докрасна нож и с силой провернули. Его ноги подкосились, и он рухнул на пол перед ванной, в полной тишине, если не считать оглушительного звона в ушах.

Сознание вернулось к нему медленно и нехотя, вынырнув из темноты, в которой не было ни снов, ни мыслей. Первым ощущением стала холодная, липкая лужа под щекой. Собственная слюна. Голова раскалывалась, будто по ней методично били молотком. Он лежал ничком в прихожей, и его первым осмысленным движением была инстинктивная, дрожащая рука, потянувшаяся к плечу.

Под пальцами не было знакомой твердой выпуклости. Вместо нее пальцы погрузились во что-то мокрое и податливое, а само прикосновение вышло весьма болезненным, но все равно эта боль намного слабее чем раньше. Он с трудом поднял голову, сел и увидел это. На месте родинки зияла мокнущая язва, сочащаяся желтоватой сукровицей с примесью алой крови. Но это было не самое страшное. Вокруг язвы, по всему плечу, словно роса дьявола, рассыпались десятки мелких, черных, идеально круглых точек. Они выглядели как маковые зерна, вживленные под кожу. И все они, абсолютно все, отчаянно чесались, вызывая желание разодрать плоть до мяса.

С животным криком ужаса Алексей вскочил. Скорая. Нужно вызвать скорую. Он нащупал в кармане штанов телефон. Экран ярко вспыхнул, показывая время и сигнал отсутствия сети. Этого не могла быть, ведь его квартира была пусть и не в центре города, но и не далеко от него. Тут никогда не было проблем со связью. Может быть телефон повредился, когда Алексей упал? Другого телефона у него не было, но чувствовал он себя намного лучше, чем утром, и решил, что сможет до больницы дойти пешком, тут ведь совсем не далеко. Главное, ни в коем случае не надевать чертову новую рубашку.

Машинально, он взглянул на потолок и замер, забыв дышать.

Потолок коридора был покрыт тончайшей, сложной вязью, напоминающей сеть капилляров. Но эти "капилляры" были цвета запекшейся крови и, что самое ужасное, они пульсировали, наполняясь и сжимаясь в мерзком, нечеловеческом ритме.

Алексей сдавленно, по-детски вскрикнул и отшатнулся, ударившись спиной о стену. Его парализованный взгляд упал на подоконник. Там, на фоне ночного города, сидела ОНА. Бывшая родинка. Теперь это было нечто иное. "Кровавый Орех" - пульсирующий, глянцевитый шарик, увенчанный несколькими длинными, суставчатыми лапками, которые заканчивались лезвиями, отточенными до бритвенной остроты. Тварь издала низкочастотный, вибрирующий стрекот, от которого зачесались кости.

Волна слепой, животной ярости, смешанной с всепоглощающим отвращением, накатила на Алексея, сметая страх. Он, не отрывая взгляда от твари, медленно стал двигаться в сторону коридорной тумбочки, где стояла небольшая металлическая статуэтка, просто так, для красоты. Схватив её, Алексей метнул этот снаряд в тварь.

Существо даже не попыталось уклониться. В последний миг, прежде чем тяжелая штуковина врезалась в окно, не разбив его, так как стекло оказалось тоже оплетено тонкой, только сейчас ставшей заметной паутиной, оно молниеносно спрыгнуло, оттолкнувшись от подоконника и приземлилось на потолок. Будто демонстрируя свое превосходство, мгновенно перебежало к Алексею и прыгнуло уже на него. Пытаясь защититься, он вскинул руки, но мелкие острые лапки твари, с размаху, без усилия, вспороли ему кожу и мышцы от запястья и почти до локтя. Алексей увидел на мгновение ослепительную белизну собственной лучевой кости, прежде чем хлынувшая алая кровь скрыла шокирующую картину. С громким, полным ненависти ревом он отшвырнул тварь от себя целой рукой.

Словно ошпаренный, он рванулся к входной двери, хватая дрожащими пальцами за ручку. Дверь не поддавалась. Она была затянута той же красной, живой паутиной, что и потолок. Он вцепился в липкие нити, пытаясь разорвать их, сорвать, но они оказались невероятно прочными, как стальная проволока, лишь впиваясь в ладони и оставляя на коже тонкие порезы.

С отчаянным криком он бросился в спальню, к своему последнему окну, выходившему во двор. Но тварь была быстрее. Она, словно тень, пронеслась по потолку коридора и уже сидела на оконной раме, развернувшись к нему. Ее бритвенные лапки впились в дерево, а все тело напряглось в агрессивной позе, стрекот стал пронзительным, предупреждающим. Тварь не нападал, но и не давала покинуть квартиру, превратив её в ловушку. Нужно было собраться с мыслями, придумать план, но где? Почти сразу Алексей понял, что паутина была и в комнате и в коридоре и на кухне, и через приоткрытую дверь в ванну было видно, что и там имеются кровавые нити. Единственным местом, где возможно паутины не было, был туалет, ведь дверь в него была закрыта, а значит тварь туда попасть не могла.

Алексей ринулся в туалет, быстро открыл и с силой захлопнул за собой дверь. Взглянув вверх он убедился, что паутины там и правда не было. Прислонившись спиной к холодной стене, он скользнул на пол. Из раны на руке по-прежнему сочилась алая струйка, окрашивая кафель. Найдя половую тряпку, он с трудом, зубами и одной здоровой рукой, оторвал кусок ткани и начал лихорадочно перевязывать рану, стараясь хоть как-то остановить кровь. Ну а что он еще мог сделать, ведь спал то в одних трусах, не трусами же перевязывать? Да, скорее всего будет заражение, но оно будет потом, а остановить кровь надо сейчас.

Но новая беда уже давала о себе знать, "родинки" на его коже горели адским огнем. Под тонким слоем кожи он четко чувствовалось шевеление, будто десятки личинок пытались прогрызть себе путь наружу. Это мешало думать, мешало составлять план. К тому же, за дверью клекотала главная родинка, и новые образования пульсировали все сильнее, будто пытаясь ответить. В припадке чистого отчаяния он сорвал с руки ремешок часов. На пряжке были металлические пластины с острыми, защелками. Стиснув зубы, он приставил острую кромку к одной из черных точек на плече и с силой провел. Новая кровь брызнула на кафель. Содрав с себя все "зернышки", он с болезненным облегчением смыл их в унитаз.

Алексей в изнеможении прислонился к стене и смотрел на закручивающуюся воду. И в этот момент услышал новый звук. Тихий, но массовый. Скребущий, царапающий, доносящийся прямо из унитаза. Из сливного отверстия, по влажным стенкам, одна за другой, выползали смытые им твари. Они выросли, возможно от воды? Теперь каждая была размером с кедровый орешек. Их крошечные, острые лапки от четко стучали по фаянсу.

Он в панике отпрянул от унитаза, но было уже поздно. Первая из тварей, мокрая и скользкая, прыгнула с ободка, впившись ему в голень. Боль была не острой, но неприятной. Алексей с размаху ударил по гадине ладонью, но существо ловко отскочило, оставив на коже кровоточащую царапину. Еще одна прыгнула на него, цепляясь за бедро, третья допрыгнула до предплечья.

Он бил кулакам, стараясь раздавить их, но они были невероятно проворны. Не атаковали в лоб, а прыгали, меняли направление, отталкиваясь от стен, снова прыгали, оставляя на его теле все новые и новые царапины. Через пару минут его руки, ноги, торс были покрыты сетью мелких, но глубоких порезов, сочащихся кровью. Он понял, что не справится. В туалете его сожрут, как стая пираний.

Мысль о том, что в коридоре всего одна тварь, хоть и большая, показалась ему спасением. Собрав последние силы, он рванул на себя дверь. Но проем уже был плотно заделан той же красной паутиной, упругой и липкой. Отчаяние придало ему силы. С треском, похожим на рвущиеся сухожилия, паутина оторвалась от косяка, и он, не удержав равновесия, грузно рухнул в коридор.

В тот же миг что-то тяжелая, влажная и живая масса обрушилось на него с потолка. Это была основная паутина, которая, словно разумная сеть, набросилась на него, опутывая с головы до ног. Он оказался в коконе из пульсирующих, липких нитей, не в силах пошевелиться.

И тогда он услышал звук. Сухой, массовый клекот. Стрекот, который шел уже не из туалета, а со всех сторон. Со стен, с потолка, по полу, все ближе и ближе. И в ту же секунду он почувствовал, как десятки, хоботков и челюстей впиваются в его плоть одновременно. Они не просто кусали, а жрали. Отрывали маленькие кусочки, погружались глубже в мышцы.

И тут до него дошло. Именно поэтому родинка не выпускала его. Она не просто охраняла свою территорию. Она охраняла пищу. Он был инкубатором, а теперь станет кормом для выводка. Эта последняя, ясная и чудовищная мысль стала единственной, прежде чем волна невыносимой боли и ужаса накрыла его с головой.

На следующий день лестничную площадку заполнила небольшая толпа. Двое парней в синей форме МЧС, больше похожих на рабочих с ближайшей стройки, чем на спасателей из блокбастера, с видимым недоумением разглядывали дверь квартиры Алексея. Их комбинезоны были в мелких потертостях и пыли, а каски казались неудобными и надетыми для галочки. Молодой боец, совсем мальчишка, нервно теребил в руках пожарный топорик, а его напарник, мужчина лет сорока с усталым лицом и нашивкой "Игнатов" на груди, скрестил руки и хмуро изучал странный нарост.

Дверь была не просто заперта. Она была затянута плотным, коконом из красноватых переплетенных нитей, напоминавших мышечную ткань или спутанные кровеносные сосуды. От них исходил густой, сладковато гнилостный запах, от которого слезились глаза.

Я Вас вызывала! Голос соседки с нижнего этажа, Людмилы Степановны, дрожал, гранича с истерикой. С утра еще звонила, это же просто ужас какой-то!

Игнатов тяжело вздохнул, как человек, видавший всякое, понимающий, что надо что-то делать, но что? - Эй, там кто есть? Отзовитесь! его голос, привыкший командовать на пожарищах, гулко прокатился по подъезду. В ответ стояла гнетущая, мертвая тишина.

Плюнув, Игнатов взял у напарника монтировку и решительно поддел ею край странного нароста, пытаясь оторвать его от косяка. В этот момент кокон над дверью неестественно вздулся, как переполненный волдырь, и лопнул с мягким, чавкающим звуком. Из него на пол хлынул, живой, стрекочущий поток. Сотни существ, похожих на кровавые, влажные орехи с тонкими суставчатыми лапками, выкатились на лестничную клетку.

На секунду все, включая спасателей, застыли в шоковом оцепенении. Тишину разорвал душераздирающий, животный крик Людмилы Степановны. После этого начался хаос. Твари не атаковали целенаправленно. Они ринулись прочь, как перепуганные тараканы. Одни потоком понеслись вниз, в темноту подвалов, другие, шурша хитином, устремились вверх по ступеням, немедленно начиная забиваться в щели под другими дверями. Несколько существ, оказавшихся под ногами у обезумевших соседей, впились им в лодыжки и голени короткими, но невероятно острыми хоботками.

Боец Игнатов, машинально отбиваясь тяжелым сапогом, увидел, как основной поток этих тварей, даже не замедляясь, пронесся мимо, словно река, и хлынул в распахнутое настежь окно лестничной клетки. Снизу, со двора, раздались первые крики...

Секция 0

Александр любил ходить в магазин поздно вечером. После работы он находил в этом почти медитативное успокоение: свет от ламп, запах хлеба, ряды аккуратно расставленных товаров. Людей в это время было мало, что ему особенно нравилось. Без суеты, без толпы. Просто ты, тележка и список покупок, иногда записанный в телефоне, но чаще всего просто существующий в голове.

Сегодня вечер был как обычно. Холодная осенняя сырость окутывала улицы, но в супермаркете было тепло и уютно. Александр протянул руку, чтобы взять корзину у входа, и отправился по привычному маршруту. Овощи — мясо — молочные продукты — и, может быть, что-нибудь сладкое на десерт.

Он знал этот магазин как свои пять пальцев. Ходил сюда годами и даже шутил, что мог бы провести экскурсию для тех, кто здесь впервые. Ничего удивительного — это был ближайший супермаркет к его дому.

Пройдя мимо витрины с фруктами, Александр свернул в отдел с консервами. Он задумался, какую марку тунца взять, когда его мысли прервал странный звук. Не громкий, скорее даже еле уловимый — как если бы где-то далеко поскрипывала дверь. Александр огляделся, но никого поблизости не было. На другом конце отдела стояла женщина в длинном пальто, склонившаяся к полке с овощными консервами. Мужчина пожал плечами и снова вернулся к своему выбору.

Когда он наконец положил банку тунца в корзину, женщина в пальто исчезла. Это его не смутило — возможно, она ушла в другой отдел. Александр направился к молочным продуктам.

На полпути к холодильникам Александр внезапно остановился. Что-то было не так. Магазин, ещё несколько минут назад наполненный еле слышным гулом разговоров, шуршанием тележек и негромкой музыкой из динамиков, стал… тихим. Абсолютно.

Он обернулся. Ни одного покупателя. Ни одной тележки. Даже кассиры за прилавками куда-то исчезли. Александр выдохнул, глядя на свои руки, словно проверяя, не снится ли ему. Но всё было слишком реально: холодные витрины, запах чистящих средств, яркий свет.

«Может, эвакуация? — подумал он. — Но почему ничего не объявили?»

Он вернулся назад, в отдел с консервами. Пусто. Александр прошёл вдоль ряда, заглядывая в соседние коридоры. Там, где раньше была женщина в пальто, теперь стоял… манекен. Пластиковая фигура без лица, одетая в красное платье. Она была неподвижна, но её появление вызвало у мужчины острое чувство тревоги.

«Откуда он здесь?»

Александр подошёл ближе. Манекен был как из обычного магазина одежды, но его присутствие в продуктовом супермаркете казалось неуместным и пугающим. Он протянул руку, чтобы прикоснуться к пластиковому плечу, но замер, услышав новый звук. Шорох. Едва различимый, словно кто-то двигался в соседнем отделе.

Александр отдёрнул руку и торопливо пошёл в сторону выхода. Его шаги отдавались эхом в пустом магазине. Сердце начинало биться чаще, хотя он не мог объяснить себе, чего именно боится.

Он вышел к кассам. Пустота. Кассовые аппараты стояли выключенные, ленты неподвижны. Александр направился к автоматическим стеклянным дверям, ведущим наружу. Они не открылись.

Мужчина провёл рукой по стеклу — двери были закрыты намертво. Он осмотрелся, надеясь найти кнопку аварийного выхода, но её не было. Вдобавок ко всему, за стеклянными дверями не было улицы. Вместо неё виднелась сплошная стена.

«Чёрт…»

Александр начал нервно изучать стену за стеклом, но выхода не находил. Он ударил ладонью по стеклу — оно даже не дрогнуло. Тогда он толкнул дверь плечом, но она не поддалась.

И тут снова появился звук. Позади него. Шорохи, лёгкие, как движение ветра, но внутри здания. Александр обернулся. В нескольких метрах от него, среди касс, стояли ещё несколько манекенов. Они не двигались, но их позы изменились. Один слегка повернул голову. Другой вытянул руку вперёд.

Горло сжалось от страха.

«Что за чёрт…?»

Александр попятился, не сводя глаз с манекенов. Он не знал, двигались они сами или это было плодом его воображения. Но было что-то жутко неправильное в их позах, словно они пытались что-то сказать или сделать, но застыли в процессе.

«Это не может быть реальным», — шептал он себе.

Его спина упёрлась в холодное стекло дверей. Он оглянулся ещё раз, пытаясь найти хоть какой-то способ выбраться. Взгляд упал на ближайшую кассовую ленту, на которой лежала пластиковая бутылка с водой. Александр схватил её и с силой бросил в стекло. Раздался глухой звук, но стекло осталось целым.

Он разозлился. Взяв корзину для покупок, он обрушил её на стеклянную дверь. И только тогда заметил странное. Стекло треснуло, но трещины не выглядели естественно. Они расходились, как кольца паутины, четкими геометрически идеальными линиями, настолько правильными, что их просто не может быть. С каждым ударом эта паутина становилась всё больше, и наконец дверь осыпалась осколками, осыпалась сразу вся, и да, за дверью действительно была стена.

«ЧТО ТУТ ПРОИСХОДИТ?»

Крик разлетелся эхом, но ответа не последовало. Только тихий скрип — как будто что-то тяжёлое медленно двигалось позади него. Александр обернулся.

Манекены были ближе. Теперь их было больше. Они стояли в проходах, между кассами, вдоль прилавков. Их лица всё ещё отсутствовали, но фигуры казались более выразительными, будто они вот-вот оживут.

Александр ударил в стену, но та не шелохнулась. Ещё несколько ударов тоже не привели ни к какому результату. Шум от этих ударов растворялся в пространстве, и казалось, что одновременно с этим шумом что-то скрипит и шаркает в торговом зале, но стоило перестать стучать в стену, как пропадали и звуки из зала. Обернувшись, он понял что манекены абсолютно точно стали чуть ближе.

Александр больше не мог сдерживать паники. Он рванул вглубь магазина, подальше от манекенов. Ему казалось, что если он просто продолжит двигаться, то найдёт выход.

Он миновал отделы с хлебом, замороженными продуктами, алкогольные полки… Всё выглядело привычно, но было мёртвым, холодным.

«Тут должен быть выход. У каждого магазина есть выход!» — убеждал он себя.

Но, чем дальше он шёл, тем меньше находил что-либо знакомое. Отделы начинали меняться, становились шире, полки выше. Знаки на табличках перестали быть читаемыми, слова выглядели как бессмысленные символы.

И снова — звук. Тихий, но неумолимый. Шаги. Александр обернулся, но не увидел ничего. Или никого.

— «Держись, ты сможешь…» — пробормотал он и ускорился.

Вдруг, впереди, он заметил что-то похожее на свет. С надеждой он побежал туда, с трудом переводя дыхание. На его пути оказался большое окно, за которым был обычные осенний вечер, немного промозглый, горели фонари и проходили пешеходы. Это не дверь, но тоже выход!

Подбежав ближе, Александр схватил первый попавшийся предмет с прилавка, им оказалась банка тушенки, и кинул в стекло. Оно потемнело и часть видимого за окном пропала. Стало ясно, что это не окно, а огромный, невероятно реалистичный экран. Мужчина яростно нанёс ещё удар и ещё, пока не проделал дыру, через которую можно было пролезть. Он перелез через края экрана и оказался в новом пространстве. Или не новом.

Полки с товарами, но ни одного человека. Ни звука. Похоже, это был другой магазин. С непродовольственными товарами. Какие-то лейки, канистры, похоже на магазин садового инвентаря.

«Нет… только не это…»

Сначала он стоял, переводя дух. Но через несколько секунд он заметил странность: полки не имели конца, исчезая вдалеке, как бесконечный коридор.

Звук позади вынудил его сорваться с места. Он не знал, что именно издало этот звук, но заметил ещё и движение краем глаза, и страх снова погнал его вперёд.

Александр пробежал несколько рядов со стеллажами и ему показалось, что полки слегка сдвинулись. Он замер, и они снова стали неподвижными.

Сзади раздался звук, от которого у него перехватило дыхание. Это были шаги. Александр резко обернулся. В проёме, через который он только что пролез, начали появляться фигуры. Манекены. Они двигались медленно, почти неуловимо, но с каждым мигом становились ближе.

— Нет… оставьте меня! — закричал он, отступая.

Он бросился вдоль бесконечных рядов, сворачивая влево, затем вправо. Но пути не заканчивались. Полки тянулись, словно сами подстраивались под его движение.

Впереди мелькнул яркий свет. Надежда снова вспыхнула в его груди. Пробежал еще пару рядов, повернулся и увидел очередной манекен. Он стоял в конце ряда, снова неподвижный, но повернутый прямо к нему. Александр остановился.

— Уходи… — прошептал он, но сам не двинулся с места.

Манекен медленно поднял руку. Пластиковый палец указывал в сторону света.

Александр двинулся к свету, хотя ноги не слушались его. Он чувствовал себя, как человек, плывущий к водовороту — зная, что это может погубить его, но не в силах остановиться.

Свет оказался не дверью, не окном, а огромной белой аркой. За ней виднелась бесконечная чёрная пустота.

— Это выход? — пробормотал он, глядя на арку.

Внезапно позади него раздались тяжёлые шаги. Он обернулся — манекены шли к нему, уже не скрывая движения. Их пластиковые тела издавали хруст, когда они двигались.

Александр шагнул в пустоту.

Его охватило чувство невесомости. Он падал, но не чувствовал земли под ногами. Вокруг была только тьма.

Где-то вдалеке раздался голос. Глухой, механический: — Запуск перезагрузки. Эксперимент завершён.

Александр открыл глаза. Он снова стоял у входа в магазин. Всё выглядело нормально: покупатели ходили с тележками, кассиры пробивали товары, из динамиков звучала лёгкая музыка.

— Приснилось? — спросил он себя, дрожа.

Но тут он заметил нечто странное. Покупатели двигались слишком синхронно. Одна женщина взяла с полки пачку макарон, и через секунду несколько других повторили её движение, как под копирку.

Он посмотрел на стеклянные двери. За ними больше не было улицы. Там была лишь белая пустота.

И в отражении дверей он увидел, как пластик медленно покрывает его собственное лицо.

Случай в пионерлагере

День клонился к вечеру, а дела в агентстве «Ваш Праздник» шли своим чередом. Сергей, его единственный владелец и сотрудник, подбивал расчеты в экселе. Работал он за простеньким компьютером, на котором в свободное время запускал такие же простенькие игры. К сожалению, свободного времени становилось все больше и больше. Нет, не потому что он был плохим организатором мероприятий, просто времена наступили такие, что люди все чаще и чаще задумывались об экономии, какие уж тут праздники.

В дверь постучали. На пороге стоял мужчина лет пятидесяти, представившийся Виктором Петровичем. Одетый в добротную, но неброскую ветровку, он выглядел как самый обычный человек. Ничего примечательного.

Виктор Петрович объяснил суть своего визита. Клуб исторической реконструкции планировал отметить День советской пионерии - девятнадцатого мая. Местом выбрали заброшенный пионерлагерь «Дружба». По его словам, территория лагеря уже приведена в порядок, коммуникации работать не перестали, вода, электричество всё было в наличии.

" - Основную программу мы берем на себя, - спокойно сказал Виктор Петрович, положив на стол плотный конверт. - Но нам требуется ведущий, человек со стороны. Проведете нечто вроде викторины, проверите знания наших ребят. Список вопросов предоставим, но можете что-то добавить и от себя, для разнообразия. Понимаете, это будет праздник для подростков, а не для их родителей, так что взрослых на мероприятии будет немного, Я, вы, несколько человек охраны и еще пара человек, которые просто хотят вспомнить времена своего детства".

Он достал из конверта пачку денег. Сумма была более чем достойной за пару часов работы. Половину - сейчас, как аванс. Остальное - по завершении. Сергей мысленно прикинул расчеты, кивнул. Они пожали руки.

" - Еще от Вас нужны мерки, размеры одежды, мы вам подготовим костюм советского периода, как приедете - переоденетесь, это чтобы больше соответствовать атмосфере мероприятия, и еще, для аутентичности, пожалуйста, не используйте телефон или современные часы. Не подумайте ничего плохого, конечно же берите их с собой, без телефона сейчас как без рук, просто не носите его напоказ, положите в карман и включите беззвучный режим, ну и по возможности просто не доставайте его, пока все не закончится".

Просьба была немного странной, но подумав, Сергей решил, что это и правда логично. Какие сотовые во времена СССР?

Кроме денег, Виктор Петрович оставил папку с программой праздника, списком вопросов, указаниями какие выдавать призы за правильные ответы, как реагировать на нештатные ситуации и прочие важные ЦУ. Работа Сергея сводилась в четкому следование этому плану, справится с этим мог кто угодно, ничего сложного.

" - До встречи на месте", - кивнул Виктор Петрович и вышел. Сергей убрал деньги в ящик стола и погрузился в чтение.

Дорога до лагеря «Дружба» не заняла много времени. Сергея даже порадовало отсутствие серьезных ям на подъездной дороге. Его микроавтобус уверенно катил по асфальту, перевозя в багажнике рабочий набор: баллон с гелием, коробку сувениров для викторины, переносную колонку и рулоны декоративной бумаги - базовый арсенал для создания настроения.

Вскоре асфальт сменился грунтовкой, которая, в свою очередь, привела к внушительному забору. Высокий бетонный массив был увенчан небольшими металлическими пиками, будто за ним был не пионерлагерь, а секретное производство. Ворота были железными, массивными и изящными одновременно, сейчас такие можно увидеть только по телевизору, когда показывают виллы наркобаронов или высокопоставленных чиновников.

Внутри, на территории, царил порядок, от которого стало как-то не по себе. Чистота была не просто идеальной - она была казенной, надраенной до стерильного блеска. Это было непохоже на ухоженный парк или музей. Сергея вдруг резко дернуло в прошлое, в армейские годы - там, в части, вот так же всё всегда вылизывали до неестественного лоска перед высоким начальством. Та же казенная аккуратность, та же тишина, в которой слышно собственное сердцебиение.

Дорожки, утрамбованные свежим гравием, вели к зданиям с безупречно покрашенными фасадами. Ни пылинки, ни трещинки. И эта абсолютная тишина - ни птиц, ни шороха листвы. Она давила. Весь лагерь казался не живым местом, а макетом, бутафорией, замершей в ожидании какой-то неведомой команды. Брр.

У входа в здание стоял пикап, из которого пара человек носила коробки в раскрытые двери. Там же стоял и Виктор Петрович, которые приветственно замахал руками, а потом и вовсе пожал Сергею руку и повел его к месту, где предстояло работать. Столовая встретила их прохладой и легким запахом свежей краски. Сергей методично осмотрел зал. Антураж соответствовал обещаниям: на стенах висели красные знамена, портреты вождей и разные лозунги. Он прошелся взглядом по алой полосатке ткани с буквами. «ЧЕСТЬ, ЕДИНСТВО, ДОЛГ», - гласила одна. «ВСЕГДА ВЕРЕН», - утверждала другая, вместо привычного «Всегда готов!».

«Интересный подход к исторической достоверности», - мысленно отметил Сергей, чувствуя некоторое дежавю, несмотря на неточности окружение уже напоминало ему коммунистическую действительность. Вскоре шары, наполненные гелием, плавно устремились под потолок. Затем он разложил сувениры на столе, проверил работу колонки - та отозвалась ровным гулом. Люди, носившие коробки, притащили небольшую деревянную трибуну, от которой прямо-таки несло старостью, но не ветхостью. Все было готово.

Закончив подготовку, Сергей вышел на крыльцо и закурил, окидывая взглядом застывшую в идеальном порядке территорию. Вдоль дорожек белели гипсовые фигуры пионеров, их сохранилось намного больше чем пара штук. Исчезло ощущение неправильности, теперь окружение напоминало на военную часть, а съемочную площадку с декорациями.

Обзор улицы прервал голос сзади.

"Скоро начинаем. Пора переодеваться".

Он обернулся и на мгновение застыл. Виктор Петрович был одет в форму офицера КГБ образца семидесятых - темно-синий китель с красными кантами, галифе навыпуск. Взор приковывал кобура из коричневой кожи, из которой торчала рукоять массивного пистолета. "Интересно, настоящий? - мелькнула у Сергея дурацкая мысль. - Или так, для антуража?". Сам заказчик тоже изменился, на лице появились приклеенные усы и бородка, сделав его похожим на Феликса Дзержинского, каким его изображали на портретах

"Пройдемте", - не предложив, а приказав, Виктор Петрович повел его обратно в сторону столовой, но не в основной зал, а в небольшую служебную комнату рядом. Там на вешалке висел костюм. Не карнавальный, а тяжелый, добротный, сшитый из плотного шерстяного габардина с тонким вертикальными полосками. Примерно такой, который носили партийные работники и директора заводов. На лацканах пиджака были темно-зеленые петлицы - места для погон, но самих погон не было. Костюм явно ждал своего часа с советских времен.

Переодевшись, Сергей почувствовал себя скованно и неловко. Тяжелая ткань давила на плечи. Он вышел в основной зал и замер.

Столовая была полна. За столами сидели подростки в пионерской форме, но их лица скрывали маски. Не страшные, а самые обычные, карнавальные - зайчики, волки, мишки. И в тот момент, когда он вошел, все эти маски разом повернулись в его сторону. Десятки пустых глазниц, десятки застывших улыбок уставились на него в полной тишине. В горле пересохло. Это выглядело... жутковато. Сделав вид, что он совсем не испуган, Сергей прошел к трибуне.

"Приветствую всех… Ну что, начнем с разминки? Первый вопрос: как звучал главный пионерский девиз?"

Ответ пришел мгновенно. Не от кого-то одного, а от всей толпы разом, гулким, словно заранее отрепетированным хором, который искажался, проходя через маски: "Всегда готовы!"

"Правильно", - отреагировал Сергей и продолжил: "Следующий вопрос: какими были законы юных пионеров?"

Снова хор, но уже не такой слаженный: "Пионер предан Родине. Пионер чтит память Пионер честен".

Спустя несколько подобных вопросов, разминка закончилась, и началась вторая часть.

"Товарищи пионеры, сейчас я выберу нескольких из вас, разобью на команды и мы проведем небольшую викторину, каждый правильно ответивший получит небольшой приз, а команда, которая даст больше всего таких ответов получит главный приз - бюст самого Ленина!". Зачем кому-то сейчас может понадобиться бюст Ленина, Сергей не понимал, но программу придумывал не он.

Спустившись в зал, он наугад выбрал двадцать человек, пытаясь сначала соблюдать гендерное равенство, чтобы мальчиков и девочек было поровну, но с удивлением понял, что в зал девочек то вовсе нет! Тогда он решил выбирать так, чтобы было одинаковое количество масок, типа шесть зайчиков, шесть мишек, шесть лисичек, или лучше называть их лисами, ведь они не девочки, но ведь лисы - это тоже женское обозначение? Но это тоже оказалось глупостью, ведь двадцать никак не делилось на три вида масок. Тогда Сергей плюнул и просто выбрал подростков равномерно со всего зала, не обращая внимания на маски.

Выбранные дети вышли к трибуне, и тогда ведущий разбил их на команды, используя старые считалки, которые ему тоже заранее подготовили хозяева этого мероприятия.

"Вышла мышка как-то раз

Посмотреть, который час.

Раз, два, три, четыре,

Мышка дернула за гири.

Вдруг раздался сильный звон.

Выходи из круга вон."

и

"Чтоб лететь нам на планету,

Смастерили мы ракету.

Раз, два, три –

Полетишь сегодня ты!"

Закончив с этим, Сергей приступил к новой порции вопросов.

" - В каком году был запущен первый искусственный спутник Земли?»

"- В тысяча девятьсот пятьдесят седьмом», - последовал немедленный ответ из-под маски волка.

"Верно!" Сергей вручил отвечавшему маленькую металлическую модельку «Волги» ГАЗ-21.

Затем последовали остальные вопросы: о пионерах-героях, о фестивале молодежи и студентов, о БАМе. Дети отвечали быстро, изредка сразу несколько человек и Сергею приходилось выбирать первого ответившего. Пару раз ответить не смог никто. За правильные ответы выдавались призы из коробки: значки с ракетами, модели танков, самолетов и гражданской техники времен СССР.

После вручения бюста Ленина, рядом с Сергеем появился Виктор Петровичи произнес:

"- Призы достались не всем, но не расстраивайтесь, каждый получит подарок, посмотрите на ваши стулья, у каждого снизу, под сиденьем скотчем прикреплён памятный блокнот с портретом Сталина! А пока вы их достаёте, я объявляю о начале банкета!"

"- Сергей, отдохните несколько минут и тоже присоединяйтесь", с этими словами Виктор Петрович вышел из столовой.

Посидев пару минут в гардеробной, Сергей решил сходить в туалет и немного освежиться перед возвращением в столовую.

Он вышел в коридор и нахмурился. Странно. Он отчетливо помнил, что несколько часов назад стены здесь были просто побелены. Теперь же они были увешаны портретами. Не только знакомыми лицами вождей, но и какими-то неизвестными мужчинами и женщинами в строгой одежде 50-х годов, смотрящими со строгим, суровым выражением. А в нише, где раньше был огнетушитель, теперь стоял настоящий автомат с газировкой, тот самый, с сиропом за три копейки. "Ну и бюджет у этих реконструкторов", - с долей зависти подумал Сергей.

Туалет, к его облегчению, нашелся быстро. И здесь, прямо над писсуарами, красовался слегка выцветший лозунг: «ЧИСТОТА — ЗАЛОГ ЗДОРОВЬЯ ПИОНЕРА!». Сергей фыркнул. Ну хоть юмор у них какой-никакой имеется.

Сделав свои дела и с любопытством разглядывая старинный сушитель для рук, он направился обратно. Ему даже стало интересно, чем же будут кормить на этом банкете. Наверняка что-то аутентичное - салат Оливье, килька в томате, компот из сухофруктов в алюминиевых кружках. Может, и винегрет. Он уже почти предвкушал этот кулинарный экскурс в прошлое.

Он толкнул дверь в столовую. И обомлел.

Картина была вырвана из самого кошмарного сна. Часть столов были перевернуты, скатерти, еще недавно белые, были заляпаны алыми, влажными пятнами, ужасно напоминавшими кровь. На одном из уцелевших столов лежала большая, сырая туша какого-то животного, с которой обильно стекала на пол красная жижа. Но самое жуткое были «дети». Их пионерская форма была в тех же багровых подтеках. Маски зайчиков, мишек и волков были испачканы и по ним стекали темные капли. Все это было будто кадром из дешевого фильма ужасов

В воздухе стоял тяжелый, медный запах крови и сырого мяса.

За трибуной, как ни в чем не бывало, стоял Виктор Петрович. Его костюм и наклеенная бородка Дзержинского оставались безупречно чистыми. Он смотрел в зал и улыбался.

Когда дверь за спиной Сергея захлопнулась, все маски разом повернулись к нему. Десятки окровавленных звериных морд уставились на него в гробовой тишине.

"А вот и наш ведущий присоединяется к празднеству!" - раздался голос Виктора Петровича, звучный и радостный, будто он объявлял о начале эстафеты. Он широким жестом обвел зал. "Сергей, вы же не откажетесь порадовать наших юных пионеров? Они так ждали основного блюда, и пока что вы им очень нравитесь!".

Слово «блюдо» прозвучало для Сергея как сигнал к действию. Он рванулся назад, к двери, и выскочил в коридор, резко захлопнув ее за собой. Из-за двери тут же донесся нарастающий гул из криков, рычания и топота десятков ног.

Он помнил, что главный выход был где-то справа. Сергей бросился туда. Массивные двери, ведущие на улицу, были заперты. Он несколько раз ударил по ним плечом, отчаянно дернул ручки - всё бесполезно. Замки не поддавались.

Топот становился все ближе. Нужно было искать другой выход. Решение пришло мгновенно - найти комнату с окном. Любую комнату с окном!

Он побежал дальше по коридору, дергая ручки всех дверей. Первые две были заперты. Третья поддалась. Сергей влетел внутрь и замер от неожиданности. Это была не комната, а склад или подсобка. И она была заполнена гипсовыми фигурами. Десятки статуй пионеров - с горнами, барабанами и знаменами. Они стояли в тесных рядах, упираясь в потолок. У некоторых, вместо лиц были надеты карнавальные маски - зайцев, волков, мишек, как у детей в столовой. Слепые маскированные лица смотрели на него в темноте. По спине пробежал холодок. Он резко выскочил назад, захлопнув дверь.

Топот был уже совсем рядом. Он рванул следующую дверь - открылась! Это был кабинет с письменным столом. И с окном! Сергей подбежал к нему, схватился за ручку - створки не поддавались. Он огляделся в поисках чего-то тяжелого. Защелки не было, нужно было разбивать стекло.

И тут его взгляд упал на предмет, стоящий на столе. Тот самый гипсовый бюст Ленина, который он вручал команде-победительнице. «почему..? мелькнула часть мысли, но так и не сформулировалась окончательно, не до этого!» - мелькнуло в голове. Времени на раздумья не было.

Он схватил бюст и размахнувшись, изо всех сил ударил по стеклу. Окно с грохотом разлетелось на мелкие осколки. Прохладный ночной воздух ворвался в комнату.

Одновременно дверь в кабинет с шумом распахнулась. В проеме, стояли дети в окровавленной пионерской форме. Их маски были в бурых пятнах, а в свете коридорной лампы за их спинами было видно, что за их спинами стоят гипсовые фигуры из соседней комнаты.

Не думая, Сергей вскочил на подоконник и прыгнул в проем, усеянный осколками. Приземление было неудачным - он подвернул ногу, но боль тут же перекрыл адреналин.

Поднявшись, он бросился к тому месту, где оставил свой микроавтобус.

Сергей бежал, не разбирая дороги, припадая на подвернутую ногу. Главное - добраться до микроавтобуса. Это была его единственная мысль, его спасение.

Вот уже его машина виднеется впереди, на площадке у столовой. Но рывок к машине замер на полпути. Сергей споткнулся и едва удержался на ногах, в ужасе вглядываясь в полумрак.

Рядом с его машиной, словно часовые, стояли несколько «пионеров» в безупречно чистой форме, без единого кровавого пятна. Но не это заставило кровь стынуть в жилах. У их ног, на корточках, сидели твари. Существа, отдаленно напоминавшие овчарок, но со слишком длинными и цепкими передними лапами. Их шкура была гладкой, серой, а морды украшали карнавальные маски, закрывая только верхнюю часть, оставляя открытыми пасти, усеянные рядами желтых, почти человеческих зубов. Одна из тварей облизнулась, и по воздуху пронесся влажный, чавкающий звук.

Мысль о машине испарилась, сменившись животным, неосознанным страхом. Сергей рванул прочь, к главным воротам - к свободе.

Ворота были рядом. Он увидел спасительный проем, увидел грунтовую дорогу за прутьями… и массивный висячий замок, тускло поблескивавший в лунном свете. Он был заперт. В отчаянии Сергей схватился за железные прутья решетки.

Яркая, жгучая боль пронзила его ладони и предплечья. Его отбросило от ворот, и он с размаху приземлился на гравий. Ток. Ворота были под напряжением!

За спиной слышались крики и шум погони, оглядываться было страшно.

Сергей вскочил, обезумев от ужаса. Забор! Надо перелезть забор! Он подбежал к бетонной стене, ухватился за выступы, пытаясь зацепиться за металлические пики наверху. Острая, как бритва, кромка одного из шипов глубоко разрезала ему ладонь. Он вскрикнул, сорвался вниз, и теплая кровь хлынула из раны. Надо найти другое место, наверняка где-то должен быть участок без острых железяк сверху.

И тут он увидел ЭТО. Пробегая мимо очередной гипсовой фигуры пионера, он на мгновение встретился с ее взглядом. А потом статуя, с тихим скрежетом камня по камню, повернула голову, провожая его бег. Она двигалась. Кусочки камня или побелки падали со статуи на землю, будто тяжелый пепел. Сергей отшатнулся, побежал дальше, и краем глаза уловил движение другой статуи, её рука начала подносить горн ко рту, будто статуя хотела подать сигнал.

Этого не может быть. Этого не может быть! Но это было. Лагерь просыпался.

Через несколько минут Сергей придумал, что можно накинуть на забор пиджак, примерно так сбегали заключенные, накинув на колючую проволоку какие-нибудь тряпки. Остановившись и стянув с себя пиджак Сергей понял, что попался. Погоня его догнала. Из кустов выскочило несколько детей с "собаками" и остановились, глядя на него.

Одна из "собак" рванулась с поводка с тихим урчанием. Она впилась зубами ему в ногу, чуть выше щиколотки. Хруст, невыносимая боль, и он с криком рухнул на землю. Миг - и на нем уже оказался клубок тел. Они валили его, давили весом, тупые удары сыпались по ребрам, спине. Он захлебнулся, пытаясь кричать.

Через минуту над его избитым и поломанным телом склонились окровавленные маски. Заячья, медвежья, волчья. Он видел их пустые глазницы, смотревшие на него без мысли, без эмоций. И он с ужасом, последним в его жизни, подумал: как? Как они будут есть, если маски закрывают их рты?

Ответ пришел мгновенно. Руки в белых, залитых кровью рубашках поднялись к завязкам. И медленно, очень медленно, стали стаскивать маски.

Няня.

Лена обновила свое объявление на сайте, подняв его в поиске. Она привычно поставила галочку напротив имени "Алена". Раньше, в самом начале, она честно указывала - "Лена". И заказов было заметно меньше. Почему-то людям, видимо, требовалась именно "Алена". Было в этом имени что-то домашнее, вызывающее доверие. Няня Алена. Звучало солидно, по-взрослому, как будто за ним стоял не просто человек с руками и ногами, а некий эталон заботы и компетентности. Словно "Алена" априори знает больше детских колыбельных, никогда не опаздывает и умеет готовить идеальную манную кашу без комочков. Няня Лена… ну, Лена, она и есть Лена. Обычная. А Алена - это уже как бы бренд, квалификация. Она с легкой усмешкой покачала головой - глупости, конечно, но если это работает, почему бы и нет?

Звонок раздался после обеда. Мужской голос в трубке прозвучал не громко, но властно, и в его интонациях сквозило легкое, фоновое раздражение, будто этот человек постоянно сталкивался с тем, что мир недостаточно быстро вращается вокруг его воли.

«Добрый день. Вы сможете сегодня поработать? Нужно к восьми вечера. Посидеть с сыном, уложить».

«Да, конечно, - автоматически ответила Лена. - А на какой адрес?»

«Поселок Зеленый Бор, улица Кедровая, дом пятнадцать», - отчеканил он.

Пока он говорил, Лена уже успела одной рукой открыть карту на телефоне и вбить адрес. На экране появился район с большими участками и добротными частными домами, явно не для низкого достатка. Это был хороший знак. Такие клиенты обычно платили без проблем.

«Да, я смогу, - уже более уверенно сказала она. - А какие обязанности?»

«Стандартные. Накормить ужином, всё необходимое есть в холодильнике, просто разогрейте. Побыть с ним до нашего возвращения. Договорились?»

«Договорились», - кивнула Лена в трубку.

«Ждем в восемь», - произнес он и положил трубку, закончив разговор без прощаний.

Дорогу ей подпортила совершенно неожиданная пробка. В это время, ближе к вечеру, движение на этом участке обычно было свободным, но сегодня все встало. Ее маршрутка медленно ползла в густой веренице машин, и вскоре причина стала ясна. Спереди, на перекрестке, горели аварийные огни, мелькали проблесковые маячки скорой и гаишной машины. Сердце Лены неприятно сжалось.

По мере приближения открылась вся картина. Искореженный черный автомобиль врезался в столб. Лобовое стекло разлетелось на мелкие осколки, а на асфальте, прямо у обочины, лежало тело, накрытое куском брезента такого грязно-оранжевого цвета. Край этого покрывала отлетел, и пока маршрутка с замиранием проезжала мимо, Лена, застыв у окна, успела разглядеть то, что осталось от лица. Один глаз был закрыт, а на месте второго зияла темная, влажная впадина, из которой по щеке стекала струйка крови, смешанная с чем-то прозрачным и густым. Она резко отвела взгляд, в горле встал ком. Сотрудники скорой заносили в свой микроавтобус носилки со вторым телом, возможно та жертва еще была жива.

Поняв, что он не успевает, Алена начала звонить заказчику. Тот ответил не сразу. Его голос был ровным, но в нем слышалось ледяное нетерпение.

«Я понимаю, вы задерживаетесь. Мы не можем вас ждать, нам нужно уезжать прямо сейчас. Ключ я оставлю под ковриком у черного хода. Вы сможете воспользоваться им. Или позвоните в дверь, Матвей откроет. Но предупрежу сразу, сами вы никому дверь не открывайте, мы никого не ждем! И из-за вашего опоздания, разумеется, мы обсудим уменьшение оплаты, думаю процентов на десять. Как приедете, обязательно скиньте смс что все нормально!».

Он положил трубку, не попрощавшись. Лена опустила телефон на колени, глядя в слегка запотевшее стекло. Глухое раздражение на себя и на всю ситуацию подступило к горлу. Эти десять процентов - не астрономическая сумма, конечно, но блин, она же не виновата!

Дом и правда оказался солидным, даже внушительным. Кирпичная кладка, высокие окна, дорогая отделка. Лена наклонилась и задрала тяжелый коврик у массивной двери. Под ним лежал ключ. Он был неожиданно тяжелым и крупным, с витиеватым узором и сложными бороздками. Сразу было понятно, что он от серьезного замка, под стать самому дому. Она сначала нажала кнопку звонка, подождала. Никто не ответил. Тогда она с некоторым усилием вставила ключ в замочную скважину, повернула его с глухим щелчком и толкнула дверь.

Войдя внутрь, она оказалась в просторном холле. Откуда-то доносился ровный, приглушенный гул телевизора. Лена прошла дальше, в гостиную. Помещение было обставлено дорогой, но какой-то безличной мебелью. На стене висел огромный, почти телевизор, на котором плясали черно-белые фигуры. Мальчик, сидевший на диване спиной к ней, не обернулся на звук шагов. Он был полностью поглощен мультфильмом, который Лена видела впервые. Изображение было четким, современным, но сама картинка была не цветной, будто его нарисовали много лет назад. Детализированные, анатомически точные черепа с пустыми глазницами беззвучно преследовали маленького мальчика по запутанному, казалось бы, бесконечному каменному лабиринту.

Лена осторожно кашлянула, привлекая внимание. «Привет, я Алена. Няня. А тебя как зовут?»

Мальчик медленно, почти нехотя, повернул голову. Его лицо было странно спокойным, без тени детского любопытства или настороженности. «Матвей», ровно ответил он и тут же вернулся к просмотру.

«Приятно познакомиться, Матвей», сказала Лена, чувствуя легкую неловкость.

Она достала телефон и быстро набрала сообщение заказчику: «Я в доме. С Матвеем все в порядке». Ответа не последовало.

Решив дать мальчику время привыкнуть к ее присутствию, Лена присела в кресло поодаль и тоже принялась смотреть мультфильм. Прошло минут двадцать, полчаса. Матвей не шевелился, уставившись в экран. Лене стало скучно, да и чувство долга взяло верх. Пора было кормить ребенка ужином.

«Матвей, я пойду на кухню, приготовим тебе поесть», объявила она, поднимаясь.

Он никак не отреагировал. Лена вышла из гостиной и нашла кухню. Комната была современной и при этом чем-то напоминала больничную палату, как их показывали в фильмах. Белые потолочные светильники, все очень чистое, ни крошки на столе, вся посуда в красивых шкафчиках с полупрозрачными дверцами и серебристо-блестящая техника. Ее взгляд упал на массивный холодильник. Открыв его, она ожидала увидеть полуфабрикаты, готовые блюда в контейнерах или хотя бы продукты для их приготовления. Но нет. Холодильник был забит под завязку. Полки ломились от десятков, если не сотен, одинаковых маленьких стеклянных баночек с томатным соком. Больше внутри не было абсолютно ничего. Ни одной другой бутылки, ни пакета, ни яйца. Это было... странно.

Лена взяла одну из баночек. Она была холодной и влажной от конденсата. «Матвей, тут только томатный сок», крикнула она в сторону гостиной. «Ты будешь сок?»

«Его надо разогреть», донесся его ровный, лишенный интонаций голос.

Лена, пожав плечами, открутила крышку, поставила баночку в микроволновую печь и нажала кнопку. Потом взяла еще одну баночку, открыла и попробовала содержимое. Это и впрям был томатный сок. Пока микроволновка тихо гудела, ее взгляд блуждал по кухне и остановился на нескольких рамках, висевших на стене между шкафчиками. Фотографии. Кто вообще вешает семейные фото на кухне, да еще в таком, явно дорогом, доме?

Она вернулась в гостиную с подогретым соком в кружке. Матвей взял ее, не глядя, сделал один маленький, почти церемонный глоток и поставил на столик, его внимание всецело принадлежало экрану. Лене стало не по себе от этого мертвого, беззвучного зрелища. Черно-белые черепа продолжали свою безмолвную, навязчивую погоню. Чтобы как то отвлечься, она взяла пульт и нажала кнопку переключения канала.

Ничего не изменилось. На следующем канале те же самые черепа преследовали того-же мальчика в том-же лабиринте. И на следующем. И на следующем. Сердце Лены начало биться чаще. Она лихорадочно, с нарастающей паникой, стала пролистывать десятки каналов, один за другим. Но везде, абсолютно везде, была одна и та же жутковатая картинка. Тревога, тугая и холодная, сжала ей горло, стало трудно дышать.

«Матвей, что это за мультик?» голос ее дрогнул. «Почему он везде?»

«Отстань, безразлично бросил он, не отводя взгляда от экрана. Мешаешь смотреть».

Тревога не отпускала. Чтобы успокоить нервы, Лена судорожно вытащила свой телефон. Она открыла приложение с короткими роликами, надеясь, что знакомые глупые звуки и смех вернут ее к реальности. Однако едва она включила звук, Матвей тут же нахмурился, не глядя в ее сторону, и властно произнес: «Выключи». Лена, опешив, послушно убавила громкость почти до нуля. Теперь она сидела в гробовой тишине, разбавленной лишь легким гулом телевизора, и бессмысленно скроллила ленту, глядя на тихо прыгающих в ее руке блогеров. Так, в гнетущей атмосфере, прошло еще около получаса. Скука и тревога, смешиваясь, стали совершенно невыносимыми.

Ребенок почти не шевелился, застыв перед мерцающим экраном, словно кукла. Чтобы отвлечься от нарастающей тревоги, она решила осмотреться, пройтись по дому. Лена вышла в коридор, и ее взгляд сразу же привлекла целая галерея фотографий в аккуратных рамках, висевших на стене. Сначала она скользнула по ним рассеянно, но потом ее внимание зацепилось за детали. Она остановилась и начала вглядываться.

И тут до нее начало медленно, неумолимо доходить. На всех снимках, больших и маленьких, был один и тот же Матвей. Но вот интерьеры на них кардинально различались. На одной фотографии была советская обстановка с ковром на стене и громоздким телевизором в деревянном корпусе. На другой сверкала ультрасовременная кухня с хромированной техникой. На третьей за окном виднелся осенний парк, усыпанный желтой листвой, а на четвертой стояла зима с сугробами. Менялась мебель, обои, даже эпохи, судя по всему. Но он, Матвей, оставался неизменным. Совершенно таким же, каким она только что видела его в гостиной. Он не взрослел. Ни на день. Ее взгляд упал на самую старую, пожелтевшую и потрескавшуюся фотографию в углу, сделанную явно десятилетия назад. И на ней был все тот же шестилетний мальчик с тем же спокойным, недетским выражением лица.

Лену резко бросило в жар, по спине пробежали мурашки. В ушах зазвенела тишина, нарушаемая лишь ровным гулом телевизора из гостиной. «Я будто в фильм ужасов попала», пронеслось в ее голове. С нестареющим мальчиком, который питается томатным соком. Может он вампир? Но ведь она и сам пробовала содержимое холодильника и убедилась, что это именно сок. Быстрей бы уже родители вернулись, оставаться в этом доме не хотелось. Кстати, а почему на фото нет родителей? От мысли, что надо возвращаться в гостиную, в ту самую комнату, где под мертвенным светом экрана сидел этот вечный ребенок, ей стало неуютно. Вместо этого она почти бегом прошла на кухню, заперлась там и, тяжело дыша, оперлась к холодной поверхности столешницы. Чтобы прийти в себя, она открыла еще одну банку томатного сока. Сок оказался на удивление вкусным, густым и насыщенным, с едва уловимой остротой, и его вкус понемногу начал возвращать ее к реальности. Лена села на стул, уткнулась в телефон и начала бесцельно листать ленту социальных сетей, стараясь заглушить внутреннюю панику яркими картинками и знакомыми лицами. Постепенно острая тревога отступила, сменившись легкой настороженностью. Пару раз она украдкой заглядывала в гостиную, чтобы убедиться, что с Матвеем все в порядке. Он все так же неподвижно сидел перед телевизором. Примерно через час, глянув на время, Лена с обреченной решимостью отложила телефон. Пора было укладывать его спать.

Она вошла в гостиную и, стараясь говорить как можно более обыденно, объявила: «Матвей, уже поздно. Пора спать».

К ее величайшему удивлению, он без единого слова подчинился. Молча поднялся с дивана, выключил телевизор, и в доме наконец воцарилась полная, оглушительная тишина. Он повел ее на второй этаж по широкой лестнице. Его комната оказалась обычной детской спальней с игрушками на полке и постерами на стенах, никаких гробов и вообще ничего мрачного. Матвей улегся в свою кровать с высоким деревянным изголовьем, застелил одеяло и уставился на нее большими, темными глазами, в которых не читалось ни капли сонливости.

«Расскажи сказку», тихо попросил он.

Лена, чувствуя себя нелепо от своих страхов, сделала глубокий вдох и начала рассказывать. Она выбрала самую простую и известную сказку, ту самую про колобка, который ушел от бабки с дедкой. Ее голос прозвучал неуверенно и глухо в тишине комнаты. Она едва закончила, как Матвей, не моргнув глазом, тут же вынес свой вердикт.

«Неинтересная», констатировал он ровным тоном, в котором не было ни каприза, ни разочарования, лишь констатация факта.

Она попыталась снова, с новой надеждой в голосе, начав историю про теремок и зверей, которые в нем поселились. Она даже попыталась изобразить разные голоса для мышки и лягушки. Но едва последнее слово сорвалось с ее губ, последовала та же холодная реакция.

«Скучная», произнес он, и это слово прозвучало как приговор.

Лена почувствовала, как по ее спине пробежала нервозная дрожь. Она была в тупике. «Ну тогда, может, спою колыбельную?» предложила она, уже почти отчаявшись найти к нему подход.

Она тихо, слегка фальшивя, начала напевать старую добрую колыбельную про уставшие игрушки. Но она не пропела и двух строчек, как Матвей резко, почти отрывисто поднял руку, резким жестом останавливая ее.

«Что за фигня?» его голос врезался в тишину, и в нем впервые прозвучало что-то кроме равнодушия легкое, но несомненное презрение. «Настоящие колыбельные совсем не такие».

У Лены от его тона и этого недетского слова ёкнуло сердце, а в груди стало холодно и пусто. «А… а какие же?» сумела она выдавить из себя, и ее собственный голос показался ей слабым и испуганным.

В ответ мальчик медленно положил ладонь на резное деревянное изголовье своей кровати. И начал отбивать по нему ладонью странный, сбивающий с толку такт. Он был лишен всякой мелодичности, это был не ритм, а набор прерывистых, аритмичных ударов, которые резали слух, но все же в них была своя гармония. Потом он начал петь. Его голос был тихим, ровным и монотонным. Он тянул слова на незнакомом, гортанном языке, полном странных шипящих и щелкающих звуков. Мелодия, если это можно было так назвать, была пронизывающе чужой, древней и бесконечно далекой от всего, что Лена когда либо слышала.

И Лену вдруг с невероятной силой потянуло в сон. Это было не естественное желание отдохнуть, а тяжелая, неодолимая волна, накатывающая на сознание. Она захотела крикнуть «Хватит!», но с ужасом обнаружила, что не может пошевелить ртом. Ее губы будто срослись, став монолитной частью лица. Паника, острая и леденящая, ударила в виски. Спать уже не хотелось, хотелось бежать, кричать, но ее тело стало чужим, тяжелым и неподвижным, будто его залили бетоном.

И тут до нее дошло еще кое-что, простая деталь, которую она раньше не замечала. В комнате не было окон. Ни одного. Ни щели дневного света, ни отблеска уличного фонаря. Лишь гладкие, безмолвные стены увешанные постерами.

Ее взгляд, словно ища спасения, упал на зеркало на дверце старого шкафа. И в его отражении она увидела кошмар. На месте ее рта была идеально гладкая, белая кожа. Ни щели, ни швов. Это место на лице пульсировало и неестественно вздувалось, будто под тонким слоем кожи билось что-то живое, что то, что отчаянно пыталось прорваться наружу, растягивая плоть в жуткой, безмолвной гримасе.

В тот же миг Матвей встал с кровати. Его движение было стремительным и абсолютно неестественным. Он не отталкивался руками и не сгибал колени. Просто перетек из положения лежа в положение стоя, как существо без костей, его тело изогнулось плавной, резиновой волной. Черты лица были словно нарисованными, восковыми и застывшими, а кожа неестественно гладкой, как у фарфоровой куклы. Он бесшумно подошел к ее креслу. В зеркале Лена увидела, что она опутана тонкими, почти невидимыми белесыми нитями, намертво привязывающими ее к креслу, хотя кожей она ничего не чувствовала, просто не могла пошевелиться.

Мальчик прекратил свое монотонное пение. «Ну как, моя колыбельная, правда лучше?» тихо спросил он, и его губы растянулись в неестественно широкой улыбке, обнажив множество мелких, острых как иглы зубов, в количестве явно большем, чем должно быть у человека.

«Но ведь это ты должна за мной следить, продолжил он, и его голос прозвучал назидательно и обиженно. Ты должна обо мне позаботиться. Накормить и усыпить. А пока что… ты даже не накормила меня».

Его пасть вдруг растянулась до невероятных, невозможных размеров, превратившись в бездонную черную воронку. Она надвинулась на Лену, заслонив собой весь мир. Последнее, что она успела почувствовать, обволакивающий и леденящий запах томатного сока.

Курьер.

Андрей потёр глаза, пытаясь стряхнуть сонливость. Часы на приборной панели машины показывали 01:12. За окном редкий ночной трафик — только фары встречных автомобилей напоминали, что город всё ещё живёт. Ночной график работы давно стал для него привычным, и, хотя усталость иногда брала своё, заказы не позволяли расслабиться.

Телефон, прикреплённый к держателю, вспыхнул. Новое уведомление.

— Так, посмотрим, что на этот раз, — пробормотал Андрей, протянув руку к экрану.

На дисплее высветился новый заказ. Адрес: окраина города, район практически неизвестный. В описании значилось: "Доставить лично в руки. Если никто не откроет, оставить у двери, предварительно постучав три раза."

Плата за заказ была выше среднего, и это немного насторожило. Но Андрей привык к странностям клиентов: кто-то боялся контактировать, кто-то просил оставить еду на капоте машины, а иногда даже требовали доставить посылку в совершенно неожиданные места.

— Ладно, посмотрим, что за приключение, — сказал он, принимая заказ.

Однако был ещё один нюанс. Посылку нужно было забрать из камеры хранения на одном из вокзалов города. Редкое требование, но Андрей уже сталкивался с подобным.

Через двадцать минут он припарковался у вокзала. Ночной вокзал выглядел особенно угрюмо: длинные коридоры, мигающие лампы, редкие прохожие, торопливо направляющиеся к перронам. Указания в приложении направляли его к ячейке 117.

Андрей нашёл камеру хранения и ввёл предоставленный код. Дверца щёлкнула, открывая тяжёлую металлическую коробку.

— Значит, это тебя надо доставить, — сказал он сам себе, вытаскивая посылку.

Коробка была увесистой и неожиданно холодной, как будто её только что достали из морозильника. На ней не было никаких обозначений, только чёрная изолента, плотно обматывающая края.

Вернувшись к машине, Андрей положил коробку на пассажирское сиденье и снова посмотрел на телефон. Навигатор проложил маршрут в старую часть города.

— Ну, в добрый путь, — пробормотал он и нажал на газ, выруливая на пустую трассу.

По мере приближения к цели, мурашками по спине, начало ползти беспокойство. Сначала в машине неожиданно сломалось радио. Вместо музыки динамики стали издавать странные помехи, из которых временами можно было различить будто бы отрывки фраз. Андрей выключил радио, решив, что просто сбоит сигнал.

Затем, на очередном перекрёстке навигатор неожиданно перенаправил его на другую дорогу. Вместо освещённых улиц он свернул в совершенно пустую часть города, где фонари не горели, а дома выглядели заброшенными.

— Что за чертовщина… — он снова проверил телефон. Сигнал пропал, но маршрут всё ещё отображался.

Капли дождя начали стучать по лобовому стеклу, усиливая гнетущую атмосферу. Когда он наконец добрался до нужного района, дорога закончилась у старых ворот. За ними возвышался двухэтажный дом. Обшарпанный, когда-то весьма неплохой, он словно застыл в своём времени. Окна были тёмными, за исключением одного — на втором этаже виднелся слабый свет.

Андрей взял коробку с пассажирского сиденья.

Подойдя к двери, он внимательно осмотрелся. Ни звука, ни признаков жизни. Указания в заказе были предельно чёткими.

— Ладно, три раза, как велено, — сказал он, постучав в дверь.

Звук был глухим и будто бы утонул в тишине дома. Через мгновение дверь медленно, беззвучно открылась. Внутри дома было темно, только слабый свет откуда-то со второго этажа освещал лестницу. Воздух казался затхлым, пахло сыростью и чем-то знакомым, но не понятным.

— Есть кто? — позвал Андрей, пытаясь сделать голос уверенным.

Ответа не последовало. Но с верхнего этажа донёсся лёгкий звук шагов.

Стараясь не паниковать, он поднялся по лестнице, доски которой угрожающе заскрипели под его весом. На втором этаже, в дальнем конце коридора заканчивающегося окном, он увидел старика, сидящего в кресле, рядом с журнальным столиком. На потолке горело пару ламп.

— Ваш заказ, — сказал Андрей, подходя ближе.

Старик не отвечал, только слегка качал головой, как будто что-то отрицал.

— Эй, мне нужно подтвердить доставку! — Андрей поднял голос.

Но ответа не последовало. Лишь когда он положил коробку на столик, рядом с креслом, старик повернул голову на несколько градусов. Его лицо выглядело мёртвенно-бледным, а глаза будто утонули в тени.

Отступая назад, Андрей услышал снизу звук захлопывающейся двери.

Обнаружив, что выход из дома закрыт, Андрей почувствовал, как страх холодной волной накрывает его. Он бросился к лестнице, но теперь путь вниз перекрывала закрытая дверь, которой раньше не было.

Вдруг он заметил коробку на полу перед собой. Ту самую, которую он оставил у старика. Она была уже вскрыта.

— Что за… — он замер.

Из коробки на него смотрела человеческая голова. Это было его лицо. Но самое страшное, что глаза головы начали медленно открываться.

Шёпот наполнил воздух.

"Ты опоздал… теперь ты — часть дома…"

Андрей задохнулся от ужаса. Его ноги отказывались двигаться, а разум лихорадочно пытался объяснить происходящее. Голова в коробке выглядела слишком реальной, слишком знакомой. Шёпот вокруг стал громче, будто голоса раздавались из самого воздуха.

— Нет! Это… невозможно, — прохрипел он, отступая от коробки.

Шёпоты сменились скрипом. Андрей оглянулся и увидел, как стены коридора начали удлиняться и изгибаться. Двери по обе стороны исчезали в темноте, а свет ламп стал слабеть.

Он бросился бежать, не понимая, куда его ведёт инстинкт. Коридор становился всё уже, пол скрипел под ногами, будто вот-вот проломится. Андрей сумел открыть дверь одной из комнат и забежал внутрь, но изменения не прекратились и шёпот стал только громче. В комнате были другие двери, и Андрей, в панике открыл одну из них и побежал дальше, сначала в новый коридор, потом в другую комнату и оттуда в следующую комнату..

Забежав в очередное помещение, он понял, что в комнате только одна дверь, зато на стенах висели старые чёрно-белые фотографии. На них были изображены люди, в одежде разных времён, но у все была общая черта, они что-то держали в руках, один нёс корзину, другой снимал со спины большой рюкзак, третий просто держал дорожный чемодан. Это курьеры, понял Андрей. Их лица выглядели испуганными, глаза в большинстве случаев были размыты, а под каждым снимком стояла дата. Последняя фотография была пустой, только надпись: "Сегодня."

— Чёрт, это какой-то больной розыгрыш! — закричал он, схватив со стены последнюю рамку и швырнул её об пол.

В этот момент в соседней комнате послышался тяжёлый скрежет, словно кто-то с трудом передвигал мебель.

Собрав остатки храбрости, Андрей медленно обернулся. Комната оставалась почти пуста, за исключением старого деревянного сундука возле двери. Оттуда доносились шорохи, как будто внутри что-то двигалось. Чтобы выйти из комнаты, надо было пройти мимо сундука.

Не успел он приблизиться, как дверь захлопнулась. Шёпоты вернулись, но теперь они складывались в отдельные слова: "Ты здесь не случайно…"

Сквозь шёпот раздался низкий, дрожащий голос:

— Всё, что ты видел, было предупреждением. Дом выбирает. Дом забирает.

Андрей обернулся и увидел старика, которого он встретил ранее. Теперь его лицо было обезображено: кожа выглядела обугленной, а глаза горели пустотой.

— Что тебе нужно от меня? — закричал Андрей.

Старик протянул руку в сторону коробки, которая каким-то образом снова оказалась здесь, и сказал:

— Открой правду.

Андрей снова увидел коробку, но теперь она была иной: покрытая старыми символами, которые будто бы светились. Не в силах противостоять неведомой силе, он открыл её.

Внутри не было головы. Вместо этого он увидел густую чёрную жидкость, которая шевелилась, словно была живой. Едва он отступил назад, жидкость начала выливаться на пол, принимая жуткие очертания человеческой фигуры.

— Это ты… — прошептала фигура голосом, который эхом отдавался в его голове. — Ты должен был быть следующим.

Андрей бросился к двери, но она исчезла. Теперь перед ним была только стена.

Андрей резко открыл глаза. Вокруг была тишина. Он сидел за рулём своей машины, как будто ничего не случилось. Руки дрожали, на лбу выступил холодный пот. Взгляд упал на часы на приборной панели — 01:12.

— Это был сон? Только сон… — выдохнул он, пытаясь отдышаться.

Но взгляд тут же зацепился за коробку на пассажирском сиденье. Она была открыта. Пустая. Та самая коробка.

— Нет-нет-нет, этого не может быть… — Андрей потянулся к коробке, но остановился.

Его ладонь не поднялась с руля. Он попробовал другой рукой, но и она будто приросла к кожаной поверхности. Сердце забилось сильнее. Попытка пошевелиться вызвала лишь усиливающуюся боль в руках и ногах.

— Что за чёрт…?

Он снова напрягся, пытаясь вырвать руки, но руль, как-будто стал частью него самого. Сиденье давило на спину, будто втягивало его в обивку. В зеркале заднего вида его лицо начало искажаться, расплываясь в размытых контурах, словно отражение в мутнеющей воде.

Машина тихо заскрипела. Андрей почувствовал, как она становится меньше, сжимается вокруг него. Педали под ногами ушли в пол, потолок опустился, прижимая голову.

— Помогите! Кто-нибудь! — закричал он, но голос прозвучал глухо, будто его проглотила пустота.

С каждой секундой пространство вокруг сжималось. Вокруг стало темно. Полностью. Андрей больше не чувствовал сиденья под собой. Он перестал чувствовать своё тело. Тишина была абсолютной, глухой, как в самой глубокой яме.

Внезапно раздался голос. Тихий, но чёткий. Он звучал со всех сторон, как будто исходил извне этой чёрной пустоты, и был удивительно знаком:

"Значит, это тебя надо доставить."

Пришло понимание, что это его собственный голос, а затем сознание Андрея полностью погасло.

Печеньки

Лиза успела отчаяться. Деньги почти закончились, счета за телефон и квартиру начинали нависать дамокловым мечом, а ее резюме упорно игнорировалось всеми компаниями, куда она их высылала. От скромного ужина из зеленого чая и простого хлеба, даже не бутерброда с чем-либо, её отвлек звук пришедшего сообщения. Прочитав которое Лиза преисполнилась оптимизма. Завтра её звали на собеседование. К сожалению не одна из тех контор, в которых она хотела бы работать, а незнакомая ей фирма, которая вроде как случайно наткнулась на её резюме на одном из сайтов, которые Лиза массово посещала в последнее время. Это была организация, торгующая разными сладостями, печеньками, конфетами, рулетиками и т.п. продукцией, и приглашали её на работу простой продавщицей, но с учетом бедственного финансового положения, отказываться от этой работы не стоило. К тому же, место работы находилось совсем не далеко от дома, буквально в 10 минутах ходьбы, что уже было плюсом. Вторым же плюсом было то, выйти на работу можно было уже завтра, сразу после собеседования, с самого утра.

Собеседование в восемь утра прошло замечательно. Женщина за столом, представившаяся Марьей Ивановной, смотрела на нее усталыми, невыразительно-рыбьими глазами. - Работа несложная, - голос у нее был плоским и невыразительным, без эмоций. - Принимать товар, расставлять по полкам, взвешивать и выдавать покупателям то, что они просят, сдачу считать. Прошлая девушка, Аня... не вышла. Сбежала, видимо. Даже не предупредила. Поэтому продавец нам нужен срочно, сможешь выйти сегодня? И у тебя же указано, что есть санкнижка,все верно? Лиза кивнула, не вдаваясь в подробности. Ей было всё равно, куда сбежала Аня. Важно было то, что здесь платили. В результате, уже в девять часов она, вместе с Марьей Ивановной, стояла за прилавком, слушала инструкцию по работе с кассой и указания, какие товары где лежат. Затем последовала совсем короткое объяснение, как принимать товар, на что надо обратить внимание, чтобы поставщик не обманул и не привез засохшие булочки или с истёкшим сроком годности, после чего Марья Ивановна оставила Лизу одну в кондитерском отделе.

Первый раз это случилось почти сразу после ухода работодательницы. К прилавку подошла женщина лет пятидесяти, с сумкой-тележкой. - Девушка, «Анютины глазки» уже выкладывали? - Не знаю, - честно ответила Лиза. - Я сегодня первый день. Может, еще не привезли. Женщина кивнула с таким видом, будто получила ожидаемый, но неприятный ответ, и отошла.

Через двадцать минут ее спросили снова. Потом еще раз. К 11 утра название «Анютины глазки» звучало раз восемь, если не больше. Все спрашивали одно и то же, все одинаково разочарованно отходили от прилавка, услышав, что печенья нет. Вопросы были как ритуал, в котором она невольно участвовала, просто находясь здесь.

Особенно запомнился мужчина в костюме, говоривший по телефону. Он подошел, быстрым взглядом окинул полки, и, не прерывая разговора («Да, Сергей, я понимаю, срочно!»), бросил Лизе: - «Анютины глазки»? - Нет. - Жаль. Без них - как без кофе, - отчеканил он и тут же ушел, снова уткнувшись в телефон.

Эта постоянная повторяемость начала действовать на нервы. Она стояла здесь, чтобы продавать, а вместо этого раз за разом произносила одно лишь «нет», чувствуя себя бесполезной преградой. В конце концов, она набрала номер своей начальницы. - Алло? - сказала она, понизив голос. - Меня тут все время просят какие-то «Анютины глазки». Их нет в наличии. Вы не знаете, когда будут? Голос в трубке ответил не сразу, словно вспоминая. - А, эти... Должны были быть с утра, но поставщик задерживается. Сказали, подвезут после обеда. Или завтра. Не забивай голову, продавай, что есть, предлагай людям другие варианты, твоя задача продать как можно больше.

Лиза положила трубку. Хорошо, хоть какая-то ясность. Она попыталась забыть об этих дурацких «глазках» и продолжила расставлять коробки с обычным, никому не интересным печеньем. Но тихая раздражающая нота уже засела в сознании. Почему все их так ждут? Что в них такого особенного?

Примерно через час после ее разговора с начальницей, Лиза как раз пыталась справиться с упрямой картонной коробкой, от которой во все стороны летели крошки ванильного песочного печенья, как сзади раздался скрип резиновых колес.

Обернувшись, она увидела курьера – угрюмого парня в потертой куртке, – который катил тележку с несколькими картонными коробками. Он молча поставил одну из них на прилавок, прямо перед Лизой.

- Это что?

- "Анютины глазки", три коробки. Распишитесь, - он протянул бланк, в котором был указан всего один вид товара.

- Давайте я сначала проверю что в коробках, начала говорить Лиза, но курьер её оборвал

- Если чего-то будет не хватать, просто сообщите. Вы же расписываетесь за количество коробок, а не за их содержимое. До сих пор ошибок не было. Давайте не будем терять время.

- Решив не спорить в первый рабочий день, Лиза расписалась, и курьер ушел.

Коробка была запечатана скотчем. Разрезав его канцелярским ножом, Лиза увидела сверху несколько аккуратно свернутых картонных коробочек, вроде тех, в которых выдают детям подарочные конфеты на новый год, но раскрашенных в розовый цвет и, с хаотично нарисованными в разных местах, изображениями глаз. Не цветов, а именно глаз. Это было странно. Отложив картонки Лиза рассмотрела и сами печеньки.

Каждая печенюшка, размером с пряник, была в маленькой коробочке, закрытой сверху кристально прозрачной, натянутой как барабан плёнкой. Сквозь нее печенье выглядело как музейный экспонат - идеально круглое, с глянцевой поверхностью цвета спелой малины, при этом, кроме редкого цвета, ничего особенного. Но вот индивидуальная упаковка придавала печенькам какую-то элитарность. Она взяла одну маленькую коробочку и поняла, что та весит намного больше чем пряник. Скорее как камень, а не кусочек теста. Через несколько минут, наклеивая ценник, Лиза на секунду задумалась. Это была самая высокая цена в отделе, почти в пять раз дороже шоколадных трюфелей. «Кто вообще покупает одно печенье по такой цене?» - промелькнуло у нее в голове.

Она еще не успела выложить ни одной коробочки на специально отведенную для «глазок» полку с подсветкой, как к прилавку подошла та самая женщина с сумкой-тележкой. Ее взгляд сразу упал на открытую папку. - Наконец-то, - выдохнула она, и в ее глазах вспыхнул неприкрытый азарт. - Дайте мне три. В упаковке, конечно.

Лиза, все еще не веря в происходящее, аккуратно уложила три мини-коробочки в нарядную упаковку. Женщина расплатилась, не глядя на сдачу, и почти побежала к выходу, прижимая покупку к груди.

И тут началось. Как будто все эти люди дежурили у магазина в ожидании сигнала. Очередь выстроилась мгновенно. Парень в наушниках купил шесть штук - два подарка. Пожилая пара, с виду более чем скромная, взяла четыре, расплачиваясь мелкими купюрами. Большинство же брало по одной штуке.

Первая коробка опустела меньше чем за двадцать минут. Когда Лиза начала распаковывать вторую, на душе было немного тревожно. Ну не могут какие-то печеньки продаваться с такой скоростью. Тем более такие дорогие. Сама бы она лучше конфет взяла. В голове даже возникла мысля, может это и не печеньки вовсе, а какая-то наркота, спрятанная внутри? Захотелось разломать и посмотреть, ну и конечно же попробовать, что это за такой вкус, что его так разбирают, но быстро одумалась. Она ещё не заработала даже на одну печенюшку.

Третья коробка была распродана за пару часов до окончания рабочего дня.

Домой Лиза шла уставшая, но в целом довольная. До аванса оставалось меньше двух недель, к тому же удалось немного перекусить на работе, не крошками, но обломками разных сладостей. "Анютины глазки" попробовать не удалось, но другие, не имеющие такой упаковки сладости, она "поклевала".

Дни быстро слились в однообразную рутину: утренняя поставка, ажиотаж, пустые полки к вечеру. Две недели пролетели быстро, завтра должны дать первую зарплату, и предвкушая это, Лиза поняла, что так и не попробовала столь популярное у её покупателей лакомство. Поэтому твёрдо решила, что одну печеньку завтра точно купит.

Однако, получая очередные коробки, курьер сообщил, что больше этого печенья не будет, закончился какой-то ингредиент, который заказывали за рубежом. Зато Лизе достается бонус, не денежный, а как-раз в виде последних печенек. Конечно она может и не забирать, решать ей самой, но если ей это интересно, то пусть она подъедет на склад после работы и получит свою упаковку. Это было немного странно, но позвонив Марье Ивановне она узнала, что такое действительно случается. Разные поставщики иногда выдают подобные бонусы, но обычно привозят их сразу в отдел, но изредка могут пригласить и вот так, к себе.

Офис поставщика находился в соседнем районе, в здании бывшей кондитерской фабрики «Восход». Массивное сооружение из темного кирпича стояло в глубине участка, отчужденное и молчаливое. Его многочисленные окна были глухими и темными, словно глаза спящего существа. Лишь одно, на третьем этаже, тускло светилось грязно-желтым светом, как единственная не выключенная лампочка в огромном цехе.

Через широкую арку, над которой еще угадывалась старая вывеска, Лиза вошла во внутренний двор. Под ногами хрустел мелкий гравий. Воздух пах пылью и остывшим металлом. Табличка у тяжелой двери с облезлой краской сообщала, что помещения сдаются в аренду.

Дверь была не заперта. Она вошла в просторный холл. В воздухе висела прохладная, неподвижная тишина. Стены были голыми, лишь кое-где виднелись следы от демонтированных конструкций. Было пусто, безлюдно и на удивление чисто. Все вместе создавало довольно мрачную атмосферу, и Лиза даже усомнилась, стоит ли идти дальше.

И тут, разрывая тишину с оглушительной резкостью, из репродуктора в углу донесся шипящий, искаженный голос: - Лиза? - Проходите, пожалуйста. Ваша коробка с бонусом ждет на складе. Проходите, подпишите акт, что забрали,- и свободны. Четко щелкнул замок, открывая неприметную дверь. Сердце заколотилось где-то в горле. «Уйти, - кричал внутренний голос. - Беги!» Но мысль о печеньках, которых она так никогда и не попробует, была сильнее. «Одним глазком, - убеждала она себя. - Если что-то не так - развернусь и уйду. Успею»

За дверью была лестница, ступени которой громко скрипели под ногами. Воздух становился все гуще, и появился миндально-сладкий запах, именно такой шел от коробок с "Анютиными глазками". И тут, с оглушительным грохотом, дверь наверху захлопнулась.

Паника, острая и слепая, ударила в виски. Она рванулась назад, дергая ручку. Намертво. Телефон показал, что сети нет. Полная тишина, нарушаемая лишь навязчивым гулом, доносящимся из глубины подвала. Постояв пару минут у закрытой двери и убедившись, что никто на неё не нападает, Лиза немного успокоилась и решила идти дальше. Да и какой был выбор, стоять тут пока дверь не откроет кто-то из работников и не увидит тут испуганную девушку?

Внизу ее встретило не складское помещение, а кухня, рожденная в кошмаре. Стерильный, бездушный свет неоновых трубок выхватывал из полумрака гигантский зал. Воздух вибрировал, и это колебание передавалось ее собственному телу, заставляя зубы стучать в такт мерному лязгу и шипению. Посреди этого хаоса, как алтарь, тянулась широкая лента конвейера, выползая откуда-то из стены и ползущая к огромному чану.

Возле ленты, в такт этому индустриальному сердцебиению, двигались фигуры. Высокие и очень тонкие, настолько, что походили не на человека, а на какое-то худое насекомое. Существа в белых халатах, забрызганных розовыми подтеками. Их движения были синхронными, выверенными до миллиметра. Один из них обернулся на ее движение.

И у него не было лица. Там, где должны были быть глаза, нос, рот, лежала идеально гладкая, розовая, резиновая маска.

Ледяной ужас пронзил ее насквозь. Горло сжалось. Она отпрянула, ударившись спиной о стену. Но они уже были тут. Молча, беззвучно скользя, они окружили ее. Их пальцы, холодные, как мясо из морозилки, впились в Лизины руки. Она закричала - дикий, животный вопль, который потонул в грохоте окружающей машинерии.

Она отбивалась с силой обреченной. Локтем с размаху ударила в грудь одного из них. Удар пришелся во что-то упругое и неподатливое - грудь не провалилась, а лишь чуть прогнулась, а затем с неестественной, тугой силой выпрямилась, отбросив ее локоть с онемевшей болью. Она вцепилась в руку, сжимавшую ее предплечье, и в отчаянии вонзила зубы в резиновую кожу. Хватка не ослабла, но на ее язык хлынул тошнотворный привкус - химической горечи, смешанной с чем-то старым, затхлым и кроваво-металлическим, словно она укусила кусок протухшего мяса.

Их было слишком много. Они не дышали, не издавали звуков. Ее оторвали от пола и с размаху швырнули на холодный, движущийся металл конвейера. С шипением выстрелили стальные ремни, сдавив запястья и лодыжки с такой силой, что кости затрещали. Она оказалась прикованной, распятой на ленте.

Перед ней открывался вид на источник кондитерского запаха. Огромный чан, из которого пузырилась и булькала густая, розовая масса. Тесто. Оно клокотало, как лава, и огромные пузыри с гулким хлопком лопались на его поверхности, выпуская новые волны сладковато-трупного миазма. Лента двигалась, поднося ее прямо к этому кипящему, живому котлу.

И тогда она увидела это. Из потолочного мрака, с оглушительным скрежетом гидравлики, начал опускаться гигантский штамп - идеально отполированная стальная плита с таким же завитком, который украшал коробки с печеньками. Он медленно, величаво приближался, заполняя собой все зрение. Последнее, что она успела осознать, прежде чем розовая, обжигающая жижа поглотила ее голову, - это собственное искаженное отражение в смертельно блестящей стали.

На следующее утро в кондитерский отдел вышла новая девушка. Алёна. Она только-только повесила свой халат, когда услышала скрип тележки. Курьер поставил на прилавок коробку, на этот раз перевязанную алой лентой.

- Новый вкус, - сипло бросил он, указывая подбородком на коробку. «Лизонька». Всем, кто про «Анютины глазки» спрашивать будут, - это предлагай. Цвет - чуть посветлее, но суть та же. Вкус - не хуже.

Алёна кивнула. Внутри, на бархатной подложке, лежали мини-коробочки с новым печеньем.

Алёна аккуратно выложила несколько коробочек на видное место. «Лизонька»... Мило звучало. Она расправила складки на халате. Работа есть работа. Нужно было начинать раскладывать остальной товар.

Карма

Деревянную калитку сбили с петли, но она всё ещё держалась на второй, упёршись нижним углом в землю, и теперь висела криво, под корявым углом, царапая землю при движении. Роберт Иванович щёлкнул языком, ещё не выходя.

- Опять нищета, - буркнул Ильдар, поправляя свою форменную фуражку.

Они вышли. Воздух был тихим, вечерним, но в нём плавала едкая, царапающая горчинка. Перцовка. Земля рассказывала историю случившегося без слов: скомканный куст помидоров, разбитый горшок с каким-то цветком, и тёмные, почти чёрные брызги на серой плитке дорожки, что вела от калитки к дому.

Скорая приехала раньше и фельдшер, парнишка лет двадцати, с сосредоточенным видом обрабатывал рассеченную бровь женщине. Она сидела на ступеньке крыльца, зажмурившись от боли и света фонарика, держась за щеку ладонью, будто ещё и зуб болел. Рядом стоял мужчина, ,и как только увидел приближающихся полицейских, сделал шаг навстречу.

- Это я вызывал, - сказал он сразу, голос сдавленный, но ясный. - Сергей. Моя жена, Наташа.

Он был бледный, но в глазах - не испуг, а какое-то лихорадочное, чёткое желание, не понятно какое.

Роберт достал блокнот. Ну-с, начинаем.

Сергей заговорил, не спотыкаясь, как будто заранее отрепетировал:

- Братья Саттаровы с соседнего участка. Пьяные или под веществами. Вломились через калитку, пока Наталья, жена, поливала грядки. Набросились. Я услышал крик, выскочил из дома. Оттащил её, выхватив из кармина баллончик. Брызнул им в рожи. Пока они, рыча и матерясь, отползали, утирая глаза, я заволок Наталью в дом. Успел захлопнуть дверь, повернуть ключ, задвинуть старый железный засов.

- А они? - спросил Роберт, не глядя, чиркая каракули в блокноте.

- Ломились, - голос Сергея стал глуше, хриплым. - Ломились в дверь. Били по ней чем-то металлическим и пинали. Кричали, что сейчас добьют. Мы с Наташей упирались спинами.

Он замолчал, глотнул воздух.

- Потом... Потом услышали сирену. Скорую, которую я вызвал сразу, как дозвонился до полиции. И всё сразу стихло. Они убежали.

Роберт кивнул, закрыл блокнот. История как история. Грязная, бытовая, с перцовкой и синяками. Он повернулся к Ильдару, который стоял чуть поодаль, оценивающе оглядывая участок.

- Иди к соседям, - сказал Роберт тихо, без эмоций. - Послушай, что они нам споют. Оформи первичку. Я тут пока.

Взгляд Ильдара встретился с его взглядом. Мелькнуло что-то понимающее.

- Понял, - коротко бросил Ильдар и зашагал к соседнему, скрытому за высоким забором дому Саттаровых.

Роберт остался. Сделал вид, что осматривает следы, постоял рядом со скорой, кивнул фельдшеру. Минут десять тянулось это тягомотное молчание, нарушаемое только сдавленными всхлипами Натальи. Сергей молча смотрел куда-то в темноту сада, сжимая и разжимая кулаки.

Потом послышались шаги. Ильдар возвращался. Лицо его было невозмутимым, каменным, каким оно всегда становилось при решении рабочих вопросов. Он подошёл, кивнул Роберту в сторону, подальше от крыльца, к разбитому горшку.

- Ну что там? - спросил Роберт, когда они отошли.

Ильдар закурил. Выдохнул дым струйкой.

- Там, у этих... Саттаровых, - произнёс он с лёгкой, чуть насмешливой интонацией. - Версия, знаешь, интересная. Оказывается, ничего не было. Никакого нападения.

Роберт поднял бровь.

- Серьёзно?

- Ага. Говорят, женщина сама упала. Споткнулась. Ну и ударилась о землю. - Ильдар посмотрел на Роберта прямо. - И аргументы у них... серьёзные. Очень убедительные.

И тут, быстрым, почти невидимым движением, он приоткрыл полость своей служебной куртки. На мгновение в его пальцах мелькнул толстый, слегка помятый по углам конверт, самый обычный, в котором дарят деньги на праздники. Плотный, набитый. Мелькнул и исчез, упрятанный во внутренний карман. Говорить больше ничего не нужно было. Взгляд Ильдара был красноречивее любых слов: сумма приличная, дело ясное.

Роберт почувствовал, как в кармане у него сами собой разжались пальцы. Он кивнул, один раз, коротко. Принято к сведению, после чего развернулся и пошёл обратно к крыльцу. Походка его изменилась - стала твёрже, официальнее. Он подошёл к Сергею, который смотрел на него с немым вопросом.

- Вот что, - начал Роберт, и голос его стал безэмоциональным, протокольным. - Ваши соседи дали совершенно другие показания. Они категорически отрицают факт нападения.

Сергей замер. Казалось, он не понял.

- Как... отрицают? Они же... они же тут были! Наташа! Дверь!

- Они утверждают, что ваша супруга, сама упала, получив травмы, - продолжил Роберт, не повышая тона. - И, знаете ли, как лица, ранее неоднократно судимые, они хорошо осведомлены об ответственности за дачу заведомо ложных показаний. Поэтому их слова, в данной ситуации, выглядят... мм... более взвешенными.

Он сделал паузу, давая впитаться. На лице Сергея медленно, как кинокадр, сменялись эмоции: непонимание, потрясение, осознание. И наконец - та самая ледяная, тихая ярость, от которой мурашки побежали бы по коже, будь у Роберта совесть.

- Свидетелей, кроме вас, нет, - закончил Роберт, разводя руками. - Видеонаблюдения на улице нет. Оснований не доверять словам ваших соседей и возбуждать дело... я, к сожалению, не вижу. Инцидент исчерпан.

Он ждал крика, ругани, слёз. Но Сергей не закричал. Он отстранил руку жены, которая потянулась к нему, и шагнул вперёд. Глаза его были сухими и страшными.

- Вы решили защитить бандитов. Думаете, что вам ничего не будет. Но раз уж вы на их стороне, то ответите так-же. Совести у вас явно нет, а теперь и удачи не будет. Кончилась.

Он сделал ещё шаг, и продолжил - Вам её больше не видать. Ни тебе, Роберт Иванович. Ни твоему напарнику. Вы будите вечно гореть.

Сергей бросил взгляд на Ильдара, который стоял в стороне, наблюдая. Роберт почувствовал, как внутри что-то дёрнулось от злости. Сука. Ещё и угрожает.

Он фыркнул, громко, с презрением.

— Мне угрожаешь? Это уже статья. Радуйся, что я тебя за угрозу сотруднику полиции пока не забираю. Сидите тихо. Всё кончено.

Он резко развернулся, спиной к этому взгляду, к этой тишине, наэлектризованной ненавистью. Плечом почувствовал, как Ильдар, не говоря ни слова, последовал за ним к машине. Дверцы хлопнули. Мотор заурчал. В зеркале заднего вида остались две фигуры на фоне освещённого крыльца: сгорбленная женщина и мужчина, стоящий навытяжку, словно на параде.

Машина тронулась, отъехала за поворот. Только тогда Ильдар, сидевший на пассажирском сиденье, вздохнул, достал из внутреннего кармана тот самый конверт и пересчитав содержимое быстрыми, привычными движениями, разделил её на две неравные, но примерно похожие стопки. Одну, потолще, сунул обратно в конверт и убрал себе. Другую протянул Роберту.

- Держи. Их «аргументы».

Роберт взял деньги. Бумага была чуть шершавой, прохладной. Он не стал пересчитывать, просто сунул пачку в карман.

- Нормально поработали, - пробормотал Ильдар, глядя в окно на проплывающие огни.

- Да, - коротко бросил Роберт.

Он прибавил газ. Впереди был отдел, рапорт о ложном вызове и конец смены. Всё как обычно. А слова того мужика, Сергея, уже казались просто гневным лепетом, пустым звуком, который растворился в рёве двигателя. Таких Сергеев каждый день по несколько штук встретить можно.

Машина с выцветшим служебным номером на боку подкатила к знакомому серому зданию РОВД. День уже выдохся, сдавленное сумерками небо наливалось свинцом. Роберт, заглушил двигатель, и взял пачку сигарет в бардачке. Подождал пока напарник выйдет из машины и закрыл замки с брелка. Сигналки на машине не было, да и какой дебил полезет к полицейской тачке?

Сверху, со стороны клёна, росшего у парковки, донесся резкий, хлопающий звук крыльев. Что-то жидкое и тёплое плюхнулось Роберту прямо на форменный рукав, с густым, неприятным шлепком. Одновременно Ильдар, собиравшийся стрельнуть сигарету сматерился и отпрянул.

- А, чтоб тебя! - вырвалось у него. Белая, едкая жижа стекала по козырьку его фуражки.

Роберт, брезгливо сморщившись, вытер рукав о машину, ну этого оказалось недостаточно. Неподалеку , усаживаясь на ветку, ворковал сизый голубь, с таким выражением морды, словно собирался повторить калометание.

- Есть бумажка? - спросил Роберт напарника, на что тот, стряхивая гадость с фуражки, ответил фразой из древнего анекдота: - А зачем, жопа то улетела! - и сам засмеялся своей шутке., после чего продолжил: - это к счастью, примета такая есть.

Покурить не получилось, нужно было торопиться в туалет и там чиститься, пока все не засохло.

Через полчаса он уже заканчивал рапорт. «Состав преступления не усмотрел… показания сторон противоречивы… оснований для возбуждения дела нет». Каллиграфический почерк, сухой канцелярит.

Начальник, подполковник Семёнов, принимал рапорт, не глядя. Он разбирал кипу других бумаг, лицо усталое, одутловатое.

- Ладно, Роберт, свободен, - буркнул он, кладя рапорт в стопку.

Роберт уже было развернулся к выходу, когда Семёнов как бы случайно добавил, листая папку:

- А, да… Пока ты на выезде был, пришла бумага. Из прокуратуры.

Роберт замер.

- По твоим старым делам. Помнишь, там, по тому автосервису на выезде из города? Где ты ущерб… ну, как бы это… пересчитал в пользу владельца?

Роберт помнил. Помнил очень хорошо. И конверт, и то, как ловко он переквалифицировал статью.

- Так вот, - Семёнов посмотрел на него поверх очков. — Возобновляют проверку. Инициатива сверху. И, - он откашлялся, - штраф тебе выписывают. За халатность при первоначальном оформлении.

У Роберта похолодело под ложечкой. Не страх даже, а бешеная, беспомощная злость. Чёрная, липкая волна, подкатившая к горлу.

- Почему? - выдавил он. - Дело же закрыто! Прошло уже…

- Не мне тебе объяснять, откуда ветер дует, - Семёнов закрыл папку, ясно давая понять, что разговор окончен. - Исправляй. И плати. Неприятно, но такова наша жизнь.

Выйдя из кабинета, Роберт упёрся в стену коридора. В висках стучало. «Чёрная полоса. Началась, сука. И этот урод… этот Сергей…» В памяти чётко, как на плёнке, всплыло лицо мужика и его слова: «Вам её больше не видать». Он тряхнул головой, будто отгоняя муху. «Бред. Совпадение. Просто не повезло с бумагой».

Но кислый осадок остался.

Перед самым концом смены надо было сдать табельный пистолет. Оружейная комната пахла оружейным маслом, пылью и спёртым воздухом. Дежурный сержант, усатый, вечно сонный дядька по кличке Михалыч, протянул руку.

- Давай, Иваныч, разряжай.

Роберт, думая о штрафе, о бумаге из прокуратуры, действовал на автомате. Отсёк магазин, потянул затвор, чтобы извлечь патрон из патронника. Вроде бы всё как всегда.

И тут грянул выстрел.

Грохот в замкнутом бетонном помещении был оглушительным. Роберт не понял сразу, что произошло. Он лишь почувствовал резкий, горячий удар по плечу, будто его с силой дёрнули за рукав, и услышал звонкий, визгливый звук рикошета где-то у левого уха.

- Мать твою! - взвыл Михалыч, шарахнувшись за свой стол.

В ушах стоял звон. В воздухе повис едкий запах пороха. Роберт, ошеломлённый, посмотрел на своё плечо. Рукав формы был разорван. Из-под ткани проступала длинная, неглубокая, но кровавая ссадина. Пуля, срикошетив от металлического стеллажа с оружием, лишь чиркнула по нему, оставив на железе свежую, серебристую зазубрину. Ещё сантиметр - и ему могло прострелить руку насквозь, повезло что осталась только царапина.

Поднялась беготня, крики. Вызов начальника. Объяснения. Глаза Семёнова, в которых читалось не столько беспокойство, сколько раздражение от лишних проблем. Выговор. Сухой, лаконичный приказ о служебном расследовании. «За нарушение правил обращения с оружием. Не разрядил перед сдачей. Статья, Иваныч. Ты меня совсем не бережёшь».

Физическая боль от царапины была ерундовой. Гораздо хуже была боль от унижения и леденящего, животного страха, который впервые за долгие годы сковал его изнутри. Могло ведь в голову срикошетить, а не в руку. Однозначно повезло.

Вечер, который должен был стереть дурной день, стал его продолжением. На парковке он обнаружил свой личный, видавший виды седан с безнадёжно спущенным левым передним колесом. Боковина была аккуратно, почти профессионально, разрезана - след от острого ножа, а не от гвоздя. Возиться в сумерках с домкратом, с больным плечом, не хотелось, но что делать?

Когда запаска была на месте, он сел за руль, повернул ключ. В ответ - только усталое, протяжное «ррр-ррр» стартера. Аккумулятор. Севший в ноль. После третьей попытки он в ярости ударил кулаком по рулю, раздавив сигарету в пепельнице. Плюнул в открытое окно, вылез, пнул резиновый бок шины и, матерясь, вызвал такси.

В своей квартире на пятом этаже его встретила тишина и сухой, безжизненный звук, когда он повернул кран на кухне. Ни капли. В аварийке сказали, что авария к теплоколлектре, весь микрорайон без воды будет как минимум пол-ночи.

Роберт сварил в последней воде из чайника горсть пельменей, которые оказались полу сырыми внутри. Запивал их тёплым, отдающим палёным пивом из ларька у дома. Того самого ларька, хозяин которого ежемесячно платил ему «за спокойствие». Горькая, тупая злоба пузырилась в нём, как газ в этой жидкости. По вкусу пиво было не очень, на грани. «Сучье отродье… просрочку подсунули… Я с тебя, сволочь, за это три шкуры спущу».

Ночь стала адом. Спазмы в животе начались часа в три. Сначала просто неприятно, потом - режущие боли, заставляющие скрючиваться на постели. Он метался, покрытый липким потом, в темноте, и каждый новый виток боли сопровождался одной и той же мыслью: пиво, ларёк, взятка, проклятие. Они сплелись в один тугой, ядовитый узел где-то под рёбрами.

Утром, глядя в зеркало на своё землистое, осунувшееся лицо и запавшие глаза, он чувствовал себя не человеком, а какой-то затравленной тварью.

В отдел Роберт приехал на такси. Ощущал на себе странные, скользящие взгляды коллег. В воздухе витало то специфическое напряжение, которое бывает, когда все знают что-то важное и печальное, а ты - ещё нет. Даже секретарша в приёмной смотрела не на монитор, а куда-то вбок, с неестественной сосредоточенностью.

Его вызвал Семёнов почти сразу. Лицо начальника было непроницаемо-официальным.

- Садись, Иваныч.

Роберт сел, предчувствуя недоброе. Может, ещё один штраф? Или из прокуратуры новая бумага?

- Вчера вечером, после твоего ухода, случилось несчастье, - начал Семёнов, глядя на столешницу. — Погиб твой напарник. Ильдар.

Слова повисли в воздухе. Роберт не понял. Не сразу.

- Как… погиб?

- Шёл домой. В темноте. На улице Горького, шли ремонтные работы. Не заметил, упал в технологический люк. С кипятком.

Семёнов поднял на него глаза. В них не было ни злорадства, ни сочувствия. Только усталая констатация факта.

- Скончался на месте. От ожогов. Сварился заживо, ужасная смерть, раньше так грешников убивали.

Тишина в кабинете стала густой, давящей. Роберт ощутил, как по спине, от копчика до самого затылка, медленно, неотвратимо пополз ледяной, смертельный холод. В ушах зазвучал, нарастая, как набат, тихий, хриплый голос: «Удачи не будет. Ни тебе, Роберт Иванович. Ни твоему напарнику».

Проклятие. Оно не было метафорой. Оно не было бредом. Оно работало. Оно уже забрало Ильдара. Аккуратно, жестоко, по-инженерному точно - утопив в кипятке из той самой аварии, что оставила его, Роберта, вчера без воды.

Мысли об Ильдаре, о кипятке, о том, как человек может свариться заживо, вгрызались в мозг, как ржавая пила. Роберт сидел, тупо глядя на трещину в штукатурке над окном. Он пытался прицепить к событиям логику - цепь диких, но всё же совпадений. Не выходило. Слишком чётко складывалось. Слишком…

Его спас от этого ступора сам подполковник Семёнов. Глянул на него уставше-неодобрительно и бросил:

- Иваныч, я понимаю, завтра, если надо, можешь взять выходной, но сегодня нужно немного поработать. Я тебе нашел вызов, не сложный, но займёт минимум полдня. На пустыре за «Новыми полями» нашли тело. Неопознанное. Поезжай, оформи. Свежий воздух тебе проветрит башку.

Роберт кивнул, не глядя. Да, свежий воздух. Уехать подальше от этих стен. Можно было понять, если пуля или наркоман порезал, но вот так, в кипятке, когда идешь и тут бац, падение, дикая боль, ведь не сразу же умираешь а варишься, мясо отходит, жалко Ильдара, но с другой стороны, он ведь тоже жил не далеко и вполне мог вчера пройти там-же. Тогда вариться уже пришлось бы самому. Так что, получается ему повезло?

Дорога за городом вначале действительно принесла облегчение. Он открыл окно, в салон ворвался ветер, принеся свежеть и запах скошенной травой. Роберт жадно закурил. Может, правда, всё ерунда? Нервы сдали. Черти с ним, с проклятием. Сейчас надо составить новый рапорт, типовой, про бомжа или пропойцу. Дело быстрое, но дорога туда-обратно и правда займет несколько часов.

Он почти убедил себя.

Впереди по трассе, покачиваясь на неровностях, полз старый бортовой «ЗИЛ». Его кузов был завален длинными, ржавыми трубами, метра по четыре каждая. Они не были как следует закреплены. Две толстые кирпичины под передним концом, какая-то грязная верёвка, болтающаяся сзади, для подчеркивания габаритов. Трубы звенели и перекатывались на каждой кочке, грохоча, как костяшки большого домино.

Роберт машинально заметил это, затормозил, выдержал дистанцию. «Идиот», - подумал он без злости, глядя на кузов. Он собирался обогнать эту каракатицу на следующем прямом участке.

В этот момент у него в кармане зажужжал телефон. Не служебный, а личный. Вибрация отдалась в бедре, заставив вздрогнуть. Кто сейчас? Он на секунду отвел глаза от дороги, скосив взгляд вбок, пытаясь на ощупь достать аппарат. Увидел на экране незнакомый номер с кодом города.

И в эту самую секунду «ЗИЛ» наскочил на глубокую колдобину, скрытую в луже. Кузов качнуло, подбросило. Одна из длинных труб, та, что лежала сверху, резко соскользнула. Её толстый, запачканный грязью конец швырнуло назад, в пустоту.

Роберт не увидел движения. Он лишь услышал короткий, свистящий вой в воздухе и резкий, как хлопок, удар стекла.

Что-то огромное и тёмное влетело в салон. Лобовое стекло не разбилось, а превратилось в мутную паутину с дырой посередине. Роберт почувствовал не удар, а скорее страшный, сокрушительный толчок в правую часть груди. Его отбросило к дверце. Боль была настолько всепоглощающей и яркой, что на миг мир погас, сменившись белым, ревущим ничто.

Затем сознание просочилось обратно сквозь вату. Он услышал скрежет металла, вой шин. Машина, лишённая управления, сорвалась вправо, проломила жалкий придорожный кустарник и с глухим, костяным ударом впечаталась в бетонный столб старого, неработающего фонаря. Удар пришёлся сбоку, со стороны водителя. Рёбра затрещали. Движение прекратилось.

Тишина. Глубокая, оглушительная. Потом в неё ворвался звук - шипение, похожее на злость огромной змеи. Пар из пробитого радиатора. И запах. Резкий, сладковатый запах бензина.

Роберт пытался дышать. Каждый вдох отдавался во всём теле лезвием ножа. Он посмотрел вниз. Рядом с ним, пройдя в сантиметре от его бока, застряв в сиденье пассажира и в приборной панели, торчала та самая труба. Её рваный конец был в полуметре от его лица. Она прошла навылет через всю машину. Если бы он сидел ровнее, если бы не наклонился к телефону… Его бы не было. Ему опять повезло.

Он был жив. Сквозь туман боли и шока пробился инстинкт. Запах бензина. Шипение. Из-под смятого капота повалил густой, чёрный, едкий дым. Огонь. Сейчас будет огонь.

Паника, острая и адреналиновая, заставила его двигаться. Он упёрся руками, пытаясь отодвинуться. Дверь со стороны водителя была смята столбом, её не открыть. Он рванулся к пассажирской, через ту самую трубу, сквозь осколки стекла и пластика. Боль выла в груди, но страх гореть заживо был сильнее. Он вывалился наружу, упал на колючую, сухую траву у обочины. Воздух ударил в лицо - пыльный, но бесконечно желанный.

Роберт лежал, давясь кашлем, каждый приступ которого выжимал слёзы из глаз. Надо было встать. Пришло понимание, что авария не прошла без последствий, он не чувствовал ног. Надо было позвать на помощь.

Он поднял голову. Дорога была пустынна. Грузовик исчез. На горизонте - ни одной машины. Он попытался встать на ноги, но ноги все еще не слушались. Ушиб, вывих, может, хуже. Он пополз к дороге, волоча нижнюю часть тела, оставляя на траве тёмный, влажный след.

«Телефон». Мысль пронзила сознание. Телефон в машине. В машине, из-под капота которой уже вырвался первый, робкий язычок пламени, лижущий краску.

«Нет!» - хотел он крикнуть, но издал только хрип. Он замер, глядя, как огонь набирает силу, перекидываясь на обшивку салона. Всё. Связь с миром, спасение - всё там, в этом огне.

Тогда он повернулся к дороге, подняв окровавленную руку. «Остановитесь!» - бормотал он, не слыша собственного голоса. Вдали показались фары. Он замахал руками, пытаясь встать. Легковушка пронеслась мимо, даже не сбавив хода. Вторая - тоже.

И тут фары третьей машины, ехавшей с той же стороны, что и он, не пронеслись. Они замедлились. Замерли. Машина, старая, серая «Тойота Королла», остановилась метрах в двадцати перед ним.

Сердце Роберта ёкнуло. Надежда, дикая и безрассудная, вспыхнула в нём ярче того пламени за спиной. Он попытался подползти ближе.

Из машины вышел человек. В простых джинсах и тёмной ветровке. Он неторопливо закрыл дверцу и пошёл к нему, не спеша, как будто шёл не к месту страшной аварии, а на прогулку.

Когда он подошёл достаточно близко, и свет фар его же машины упал на его лицо, Роберт перестал дышать.

Это был Сергей.

Он выглядел почти так же, как в тот вечер. Только теперь на его лице не было ни ярости, ни страха. Было спокойствие. Холодное, абсолютное, как у монаха во время медитации.

- Вызови… скорую… - прохрипел Роберт, протягивая к нему окровавленную руку. - Быстрее… Пожалуйста…

Сергей остановился в двух шагах. Он посмотрел на пылающую машину, на валяющиеся обломки, и наконец - на Роберта.

- Трупам скорая не помогает, Роберт Иванович, - сказал он ровным, тихим голосом.

Слова не сразу дошли. Потом они вонзились, острее любой трубы.

- Это ты… - зашипел Роберт, и в его голосе прорвалась смесь ужаса и бешеной ненависти. - Ты всё подстроил! Как?! Как ты мог?!

Сергей слегка наклонил голову, будто рассматривая интересное, но не слишком важное явление.

— Я? Нет. Я просто приехал посмотреть.

Роберт закашлялся, к горлу подступила тошнота. Он чувствовал, как силы покидают его, утекают вместе с кровью, сочившейся на землю.

- Ты… — он выплюнул красную слюну. - Ты меня сейчас добьёшь? Добей, тварь! Давай!

Сергей покачал головой. Почти с сожалением.

- Зачем? - спросил он так же тихо. - В этом нет нужды.

Он сделал паузу, глядя куда-то за спину Роберта. Потом медленно вернул взгляд на него.

- Оглянись.

Это было сказано не как приказ, а как констатация. Как предложение посмотреть на что-то самоочевидное.

Роберт, превозмогая боль, сжав зубы, заставил себя повернуть голову. Он посмотрел на свою машину.

Огонь уже вовсю бушевал в салоне. Яркие, жёлто-оранжевые языки лизали потолок, пожирали обивку. И сквозь это пляшущее зарево, сквозь паутину треснувшего стекла, он увидел.

На водительском месте сидел человек.

Сидел прямо. Не пытаясь выбраться. Голова была запрокинута на подголовник, рот приоткрыт. И из его груди, точно в области сердца, торчала тёмная, прямая линия, уходящая к приборной панели. Труба.

На лице этого человека, освещённом адским светом пламени, было застывшее выражение последнего мгновения - шока, непонимания и бездонного ужаса.

Это было его лицо. Лицо Роберта Ивановича.

Он смотрел на свой собственный труп.

Мысль не приходила. Она ударила, как молот. Он уже мёртв. Он стоит здесь, на дороге, а его тело - там, в огне. Это то, что от него осталось. Он уже ничего не чувствовал ни боли в груди, ни холода земли. Только леденящий, всепоглощающий ужас от этого знания.

Он услышал за спиной шаги. Сергей уходил. Он шёл к своей машине.

Роберт попытался крикнуть, обернуться, но не смог. Его дух, его сознание, всё, что ещё оставалось от него, было приковано к тому, что горело в салоне. Он не мог пошевельнуться. Он мог только смотреть.

Он услышал, как хлопнула дверца «Тойоты». Зазвучал ровный, негромкий шум двигателя.

И тогда донёсся голос. Тихий, спокойный, беззлобный. Тот самый голос, что произнёс проклятие. Он прозвучал чётко, как будто говорящий стоял прямо у него за спиной:

- Ну что, Роберт Иванович? Помогла тебе та взятка?

Машина тронулась.

А Роберт остался. На краю пустой дороги, не в силах оторвать взгляд от костра, который когда-то был машиной и который теперь пожирал его тело. Звуки мира уходили. Оставался только треск огня, запах горелой резины и плоти, и это вселенское, абсолютное понимание, что гореть ему теперь очень долго.