Вровень

Вровень

Скат ушёл на палец.

Матвей увидел это, когда слез с лестницы и отошёл к краю пожни глянуть на работу издали, как глядят на чужую. Новые тесины легли плотно, одна к одной, а свес у них вышел ниже старого. На палец, не больше. Сено под такой крышей перезимует и ничего не заметит, да и Никифор, случись ему мимо, не заметил бы. А Матвей заметил и теперь уже не мог не видеть: край крыши, который должен был идти одной чертой, посередине ломался, как ломался этим летом голос у Федьки, то басом, то петухом.

Солнце стояло над лесом на ладонь. Уйти он собирался, когда оно будет на ладонь, вот оно и было. Он полез обратно.

Две тесины пришлось поддеть и снять, одну подтесать по кромке: обратно она уже не хотела ложиться, как лежала. Матвей тесал её прямо наверху, у конька, прижав коленом, и на свежем срезе, светлом и мокром, через всю кромку остался тонкий рубчик. Он провёл по нему пальцем. Щербина на лезвии: задел, видно, гвоздь, когда отдирал старое. Дома выправить.

Когда он спустился во второй раз и отошёл, черта была чистая. Солнце тем временем село. За ельником ещё горело, а на пожне свет стал серым, без теней, и Матвей увидел свой выдох, первый в эту осень. К утру заморозит.

Он убрал лестницу под стреху, сунул топор за пояс, пустой узелок из-под хлеба за пазуху и нащупал там жестянку со спичками. Правое плечо, которым он весь день махал на скате, затекло и не хотело подниматься. Ладони были в смоле, портянки сырые после утренней росы, а есть хотелось так давно, что он перестал об этом думать ещё к обеду.

Дома Анисья оставит щей в печи. Завтра прийти ещё раз, прибить ветровую доску и взять Федьку, пусть подаёт, а не стоит. При мужиках парень этим летом всё больше молчал, стеснялся, что голос подведёт.

До развилки он дойдёт засветло, а от развилки до деревни полторы версты, их он прошёл бы и ночью.

Дорога шла то пожнями, то лесом, старая, накатанная, в две колеи, и в колеях после дождей стояла вода. Матвей не смотрел под ноги. Он знал, где колея держит, а где сапог уйдёт по щиколотку, и переходил с колеи на колею раньше, чем видел воду. Шёл он ходко, но не спеша, как ходят по своей дороге, и, сам того не замечая, считал повороты: этот, за ним ручей, за ручьём горелое место, за горелым — развилка.

У ручья поперёк дороги шёл лосиный след, утренний, уже оплывший по краям: прошла лосиха с телком к воде, телок отставал и догонял. Матвей прочёл это на ходу, как прочёл бы что угодно на этой дороге.

Сумерки его не тревожили, он их рассчитал ещё на пожне. В лесу стемнело раньше, чем на открытом, но дорога светлела между стволами, и по ней можно было идти хоть до ночи.

За горелым лес отступил, и открылось всё сразу, как он и ждал.

Дорога здесь расходилась надвое. Своя, деревенская, шла прямо, а вправо от неё забирала другая, на Сельгу. Между ними остался еловый клин, широкий там, дальше, и острый здесь, у самой развилки. Мальчишками их пускали туда за рыжиками одних, без старших: в клину не заблудишься, с двух сторон дорога. Матвей пробегал его насквозь, от дороги до дороги, пока считаешь до ста.

На остром конце клина стояла старая ель, выше всех кругом, тёмная, с сухими сучьями понизу. По ней в округе мерили путь: «до ели», «за елью», «от ели до деревни полторы версты». Значит, почти дома.

Слева, напротив клина, от самой развилки начиналась изгородь пожни, жерди на кольях в три ряда. Жерди эти Матвей менял в июне: старые сгнили, и они с Никифором нарубили новых тут же, в клину, из молодого ельника, и прошли всю линию, кол за колом. Верхняя жердь приходилась ему по грудь. Поравнявшись с крайним колом, он по привычке положил на жердь ладонь — сухая, держит — и убрал руку.

У старой ели, на обочине, стоял человек.

Стоял он лицом к ельнику, боком к дороге, будто остановился по своей надобности или ждал кого-то из лесу. Руки опущены, тёмная шапка надвинута низко, кафтан тоже тёмный. Матвей попробовал узнать его по плечам, по тому, как держит голову: на десять вёрст кругом он узнал бы любого и со спины. Не узнал. С Сельги, может, или из дальних, по своему делу.

Он поравнялся с ним шагах в двух.

— Здорово, — сказал Матвей, не сбавляя шага.

Тот не ответил и головы не повернул. Лица под шапкой Матвей не разглядел, да и не глядел особо: у человека своё дело, у него своё. Глухой, может, или сердит на что. Матвей прошёл, и человек остался за спиной, а это всегда неудобно, когда за спиной стоит чужой.

Уже на ходу он подумал, что тот даже не шелохнулся. Как стоял, так и стоял.

Шагов через тридцать Матвей понял, что не слышит его. Он ждал, сам того не зная, какого-нибудь звука: что тот сойдёт с места, пойдёт своей дорогой на Сельгу, кашлянет, хрустнет веткой, крикнет вслед что-нибудь запоздалое. Слышно было, как чавкают в колее его собственные сапоги и постукивает о пряжку топорище. Сзади не было ничего.

Он оглянулся просто так, как оглядываются на собаку, которая увязалась.

Человек был позади, шагах в двадцати, на дороге. Значит, тоже в деревню. К кому бы? Матвей перебрал на ходу: к Ершовым ездят с Сельги, к старосте ходят всякие, у Лукерьи сын в отходе, мог передать с кем… Перебирать было спокойно, дело обычное. Рослый только. Матвей не запомнил его таким рослым; видно, дорога там шла бугром.

Шагов его слышно не было. А шаги у человека слышно всегда: Матвей по шагам в сенях узнавал, кто пришёл, раньше, чем откроют дверь.

Он отвернулся и прибавил: идти с чужим в паре было незачем. Из деревни издалека донёсся мерный стук, кто-то колол на ночь дрова. Матвей прошёл быстро шагов пятьдесят, слушая, и оглянулся опять.

Тот был там же, шагах в двадцати, не ближе и не дальше. Значит, тоже прибавил. Только полы кафтана висели у него ровно, как у человека, который стоит на месте.

Тогда Матвей примерился, как примерялся ко всякой вещи, в которой не был уверен. Тот был как раз против изгороди. Жерди Матвей ставил сам и знал, что верхняя ему по грудь. Он посмотрел на жердь, потом на того, потом опять на жердь.

Жердь была тому по колено.

Не так было и ещё что-то, и Матвей не сразу понял что. Глаз, который тридцать лет без отвеса говорил ему, где палец, а где полпальца, теперь не мог сказать, далеко тот или близко. Склон, канава, сумерки — он перебрал всё, что могло быть, а жердь всё равно оставалась тому по колено.

Он пошёл дальше. Бежать не бежал, только шаг сам собой сделался длиннее. Шагов через сто он оглянулся в последний раз и примеряться уже не стал, и так было видно. У обочины там росли молодые ёлки, каждая в два его роста. Голова того была среди их верхушек.

Сумерки сделались густые, синие, ёлки стояли в них плоско, как вырезанные, и голова среди них тоже. Матвей отвернулся. Он больше не хотел видеть, какой она станет в следующий раз.

Ноги хотели к деревне. До неё оставалось меньше полутора вёрст, до первой избы и того меньше. Он увидел разом, не глазами, избу, Анисью у печи, Федьку, малых на полатях, и как сам он идёт по деревне к своему крыльцу, а позади, шагах в двадцати, среди верхушек…

Домой его не поведу.

Решилось это само, прежде чем он успел подумать. Клин был по правую руку, с краю частый молодой ельник. Шагнуть за стволы, переждать, пусть идёт мимо, куда шёл. А не пойдёт мимо, так клином, поперёк, выйти на Сельгинскую, там видно будет. В клину не заблудишься.

Он отвёл рукой лапу, переступил корень, сделал четыре шага, не больше, и присел за стволом, спиной к коре. Дорога светлела у него за спиной.

Дышал он в рукав, чтобы не было слышно, и в какую-то минуту ему стало стыдно: хозяин, мужик, сидит на корточках за ёлкой в четырёх шагах от дороги, как баба от быка.

Он ждал, когда тот пройдёт по дороге. Никто не прошёл, даже колея нигде не чавкнула. Он сосчитал до ста, как в детстве, потом ещё раз до ста и обернулся.

Дороги не было.

Стояли еловые стволы, частые, серые, за ними сумрак, а за сумраком опять стволы.

Матвей встал и сразу рассердился на себя. Четыре шага, он их помнил: лапа, корень, шаг, шаг. Видно, вертелся, пока сидел, и развернулся не туда. Надо назад.

Он обошёл ель, за которой сидел, и прошёл четыре шага туда, где была дорога. Там стояли стволы. Он прошёл ещё четыре, потом восемь, двенадцать, остановился, повернул, прошёл обратно и в сторону, и с каждым разом шагал короче, боясь проскочить. Дороги не было ни через восемь шагов, ни через двадцать. Не светлело и меж стволов, как светлеет всегда с края леса: края не было.

— Будет, — сказал он вслух и сам себе не понравился: в ельнике голос вышел глухой и маленький.

Он присел и стал искать свой след. Мох здесь был толстый, сырой, и след в нём держался: продавлено каблуком, сбито, сломана веточка, излом свежий, светлый. Матвей пошёл по следу, нагибаясь, и шёл по нему куда дольше, чем можно идти по следу, оставленному в четырёх шагах от дороги. Тогда он остановился. След уводил от дороги.

Он выпрямился и прислушался: на дороге всегда что-нибудь да слышно. Было тихо. Только очень далеко брехала собака, а откуда, не понять.

Не было и пней. Жерди на изгородь они с Никифором рубили здесь, с краю, сорок с лишним ёлок, и пни остались свежие, июньские, на них садились перекусить. Матвей обошёл кругом, ведя рукой по стволам: мох, валежник, старые ели. Ни одного пня.

Тогда он перестал метаться. Метаться — дело того, кто не знает, как лес водит, а Матвей знал: в лесу ни глазу, ни ноге верить нельзя, верить можно линии, если её держать. Он выбрал ель потолще, вынул топор и двумя ударами стесал кору на уровне глаз, как ставил всякую метку, чтоб потом не искать. Под корой ель была белая, мокрая, густо пахнуло смолой. Он провёл по срезу пальцем и нащупал рубчик. Такую метку ни с чьей не спутаешь.

Потом выбрал два ствола, один точно за другим, и пошёл на них, держа в одну линию. У первого нашёл третий, за вторым, у второго четвёртый. Так по створу и ходят те, кто знает: держишь линию, и нога не уведёт.

Стволы вставали один за другим там, где им полагалось. Он считал шаги. Сто, а клин поперёк и есть сто шагов. Сто пятьдесят, двести. Выходит, взял вдоль; вдоль клин длиннее, но и вдоль кончается. Прямая держала, и Матвей почти успокоился: сейчас будет край, будет дорога, своя ли, Сельгинская, всё одно, и ещё посмеётся он потом с Никифором, как плутал в трёх ёлках.

Впереди на стволе светлело. Он подошёл: белый срез, мокрый, пахнет смолой. Положил на него палец и нащупал рубчик.

Затёс он делал на уровне глаз. Теперь, чтобы дотронуться, пришлось поднять руку.

Матвей обошёл ель кругом. Не та, мало ли кто тут тесал: охотники, мужики с Сельги, ребятишки. Он оглядел соседние стволы, нет ли рядом другого затёса, старого, похожего. Другого не было. Он отвернулся и снова, не глядя, положил палец на срез, и палец нашёл рубчик там же.

Во рту пересохло, вдох выходил короткий. Руки искали, за что взяться, и он взялся за топорище. Всё он сделал как надо, как делали отец и дед, а вышло вот что.

Темнело, как он и рассчитал ещё на пожне. Ели сделались одного серого цвета с небом, потом пропали дальние стволы, за ними ближние, и наконец он поднёс руку к лицу и не увидел её. Вверху, между вершинами, небо ещё держалось, и в нём проступали звёзды.

Ночью по лесу не ходят, это знает всякий, кто вырос возле леса. А утром клин будет виден насквозь, от дороги до дороги, сколько тут, сотня шагов. Матвей нащупал ель, сел под ней на корни, спиной к стволу, подтянул колени. Под лапами было сухо: под елью всегда сухо, хоть неделю лей.

В просвете между лапами он отыскал Кол, звезду, которая не ходит: сперва узнал соседние, потом и его. Кол стоял где положено, высоко над северной стороной.

Деревня под Колом, своя дорога идёт на него от самой развилки, прямо, как по шнуру. Утром он пойдёт на Кол. Не теперь: по Колу ходят в поле, а под лапами неба не видно, три шага — и потерял.

За пазухой брякнула жестянка. Он вынул её, нашарил у ствола сухих веточек, наломал горсть и на ощупь сложил у колена шалашиком. А жестянку так и не открыл. Огонь ночью в лесу видно далеко, с версты, и не одним людям. Он посидел с ней в руке и убрал обратно за пазуху.

Пот, которым он изошёл днём на скате, а потом в клину, остыл под рубахой, и Матвея стало трясти мелкой дрожью. От холода, сказал он себе. Мокрая нога в сапоге застыла и перестала чувствоваться. Анисья, верно, давно стоит за воротами, смотрит на дорогу. Время не шло, и он сидел не шевелясь, чтобы не стало холоднее.

С лапы сорвалась капля и щёлкнула по мху. Он слушал своё дыхание, потом перестал: за ним ничего другого не было слышно. Далеко, там, где, может, была дорога, а может, и ничего не было, хрустнуло сухое, один раз. Зверь так не ходит: зверь, хрустнув, идёт дальше.

Потом закричали. Далеко, слов не разобрать, только протяжно, с подъёмом в конце, так зовут. Матвей перестал дышать.

Крикнули снова, ближе:

— Тя-а-ать!..

На конце голос сорвался петухом, как срывался всё это лето.

Матвей и не помнил, как оказался на ногах. Рот был открыт, в груди стояло готовое «Федька!», и он уже набрал воздуху. И тут почувствовал на запястье материну руку. Он был тогда меньше Федьки, они брали бруснику за Сельгой, кто-то кричал им с болота, и мать стиснула ему руку так, что стало больно.

«В лесу на голос не ходи. Покуда не увидишь, кто кличет, — не ходи. И не отзывайся».

Он закрыл рот. Лет тридцать он про это не вспоминал, бабьи страхи. Только за эти тридцать лет ни разу не было, чтобы за спиной у него рос человек и дорога пропадала за четыре шага.

А может, и правда Федька. Его хватились, давно должны были хватиться: к ужину он всегда дома. Анисья послала Федьку, тот взял кого из мужиков, пошли по дороге к сеннику. Всё сходилось. Так петухом срывался только Федька, сколько раз Матвей видел, как парень краснел на пожне, сорвавшись при мужиках. Такого не подделать. А если можно?

Если оно знает, как ломается голос у его сына, оно знает и то, где его сын спит.

Матвей стоял, держа воздух в груди, пока не стало больно, и выпустил его медленно, в рукав, без звука. Пальцами другой руки он держался за кору у себя за спиной и не заметил, как сорвал ноготь.

— Тя-ать!..

Уже левее и дальше, будто кричавший успел пройти полдороги. Потом другой голос, хриплый, мужицкий:

— Матве-е-ей!..

Матвей узнал и этот голос, и от этого стало только хуже: оба знакомые, и оба идут не останавливаясь. Живой, когда ищет, крикнет и стоит, слушает, а эти шли и шли, ответа не дожидаясь. Знали, что ли, и так, где он?

Если это Федька, он уходит всё дальше. Покуда не увидишь… Значит, надо увидеть.

Он пошёл на голос, не отзываясь, не ломая веток, ставя ногу на носок, как подходят к глухарю. Голос позвал впереди и опять сорвался тем же петухом, и у Матвея опять подкатило к горлу. Он переждал и пошёл дальше. Голос позвал левее, потом совсем далеко, тонко, и стих. Матвей остановился и ждал, но голос больше не позвал.

Впереди, между вершинами, был клок неба со звёздами, и посередине клока, сверху донизу, шла полоса, где звёзд не было, прямая, выше вершин. А выше вершин в клину ничего не росло, этот клин он знал.

Матвей сделал два шага в сторону. Ближние стволы сдвинулись, как им и положено, а чёрная полоса в клоке почти не сдвинулась. Значит, далеко. Значит, оно…

Оно стояло там, где стих голос.

Он побежал, хоть и знал, что бежать нельзя. Лапы хлестали по лицу, сапог ухнул в воду по колено, он выдрал ногу и бежал дальше, придерживая топор, чтоб не потерять. Потом попался корень или валежина, и он упал лицом в мох.

Он лежал, сердце било в мох, и он слушал, нет ли за ним шагов, треска. За ним никто не бежал. Позади, где он проломился, качалась задетая ветка, потом и она перестала. Он лежал долго. Холод от мха шёл в грудь, в живот, Матвея трясло всего, и он не пытался унять дрожь.

Потом он перевернулся на спину и увидел, что вершины над ним светлые. Внизу была та же темень, в которой не видно руки, а дальние вершины с одного бока тронуло светом. Свет шёл сбоку, от самого края неба, а стволы ниже уходили в черноту.

Внизу дороги не найти, это он уже понял. А сверху видно дорогу, пожни, огни в деревне, если там ещё не спят. И снизу не достанут. До света можно пересидеть на суку: мальчишкой он лазил на ёлки за шишками, а на стропилах бывает каждый день. К тому же наверху было светло.

Он пошёл туда, где светлее, и выбрал самую большую ель, какую увидел, с частыми толстыми сучьями; вершина её стояла в бледном свете. Постучал по стволу костяшками, нет ли гнили. Ствол отозвался плотно, глухо: здоровая.

Нижние сучья были сухие и ломались, браться приходилось у самого ствола. Кора мокрая, смола липла к ладоням поверх дневной, хвоя сыпалась за ворот. Топор цеплял за сучья и тянул вниз; на третьем суку Матвей вынул его из-за пояса, подержал и бросил. Слышно было, как он стукнулся внизу о корень.

Он лез и считал сучья. Один хрустнул под сапогом и ушёл вниз, Матвей повис на руках и слышал, как сучок долго падает сквозь лапы. Нашёл ногой другой, у самого ствола, подождал, пока уймётся дрожь в руках, и полез дальше. Предплечья горели. Вниз он не смотрел. С каждым сучом делалось светлее.

Сажени на четыре с лишком над землёй из ствола выходили рядом два толстых сука. Матвей устроился между ними, как на стропилах, когда нужны обе руки: спиной к стволу, одна нога на толстом суку, другая перекинута через нижний и зажата. Так держишься и без рук. Он попробовал: держится.

Сначала он только дышал, рвано, после лазанья, и белый пар клубами уходил вверх — его было видно. Тогда Матвей поднял голову: здесь было светло.

Вершины кругом стояли в свету. За плечом у него, низко над дальними макушками, висела половина луны, и свет шёл сбоку, вдоль леса, по самым верхам. Ниже лес уходил в черноту до самой земли.

Лес шёл во все стороны, вершина к вершине, до самого края неба. Где-то за ним должны были быть пожни, развилка, деревня, но сперва Матвей не увидел ничего, кроме леса.

Дыхание выравнивалось, пар шёл ровнее. Руки держались за кору, за сук, и дрожь понемногу уходила из них. Он сидел высоко, его было не достать, и вокруг было видно.

Внизу, так далеко, что он не сразу поверил, светлела через черноту полоса, дорога или пожня. Матвей прикинул по-плотницки, не думая, как прикидывал всякое расстояние: с версту, не меньше. Отошёл от дороги на четыре шага и оказался от неё в версте. Думать об этом он не стал, сейчас надо было сидеть.

По полосе шёл огонёк, маленький, жёлтый, и покачивался, как фонарь в руке у идущего. Люди.

Матвей выдохнул так, что заныло в груди: он, оказывается, с самой развилки дышал вполгруди. Может, его и ищут.

Кричать он не стал: с версту не докричишься, да и услышат не одни они. До свету досидит, а там пойдёт прямо на огонь, по полосе, днём, когда всё видно.

Он смотрел на огонёк и по тому, как тот качается, считал шаги идущего, а пар у него изо рта шёл ровный, редкий. Внизу, у корней, лежал топор. Утром подберёт, а дома выправит щербину.

Огонёк дошёл до чего-то и пропал, будто зашёл за ствол. Матвей подождал, где он выйдет: за стволом это недолго, шаг-другой. Огонёк не показывался. Матвей повёл глазами туда, где тот должен был выйти, чуть вбок, чуть выше, по светлой полосе, по черноте над ней…

Напротив были глаза.

Они были на уровне его лица, сажени за три, может за четыре. Между ним и глазами висели две тонкие еловые лапы, и сквозь лапы, в лунном свете, глаза смотрели на него.

Первое, что он подумал: человек. И чуть не засмеялся. Кто-то залез на соседнюю ель, мужик, ищет его, полез глянуть сверху, как и он сам, и вот сидят два дурака друг против друга, в лесу, ночью.

Он стал искать, на чём тот сидит.

Ниже глаз было лицо: нос, тень под носом, подбородок. Обыкновенное мужицкое лицо, такое встретишь на любой дороге и не оглянешься. Под лицом начиналась темнота, и в темноте не было ни ствола, ни сука. Соседней ели там не было, вообще никакого дерева. Только далеко внизу, в лунном свете, торчали верхушки молодых ёлок, маленькие, какими ёлки видятся с крыши.

А глаза были здесь, вровень с его глазами, над пустотой.

Край шапки, тёмной, надвинутой низко, Матвей видел вечером у ели, в сумерках. Это был тот же. И, как тогда, в лице ничего не шевелилось. Смотрел он только на Матвея.

Матвей выдохнул. Пар белым облачком поплыл к лицу сквозь лапы и растаял, не долетев. Он выдохнул ещё раз, и пар опять растаял. Между ними в лунном свете висел только его пар. Лицо напротив не выдыхало.

Он медленно, по вершку, ушёл плечом за ствол, чтобы лапа закрыла его хоть наполовину. Глаза повели за ним без спешки, вершок в вершок.

Больше ничего не происходило. Оно не придвинулось и не открыло рта; моргало ли, он не видел. Глаза всё время были здесь, через три сажени пустоты, и под лицом ничего не было.

Губы сами, без голоса, выговорили: «Живый в помощи Вышняго…» Что дальше, он знал всю жизнь, там было про кров, про Бога, а теперь не мог вспомнить ни слова. Начинал снова и всякий раз упирался в то же место.

Он зажмурился, как в детстве. Тут же нога поехала с сука, пальцы скользнули по мокрой коре и еле поймали. Вслепую было не удержаться, надо было открыть глаза. Он сосчитал до трёх, потом ещё раз до трёх и открыл.

Глаза были там же.

Сердце ударило тяжело, в самое горло, ещё раз, ещё, а потом не ударило. Он ждал, держась, а оно не било, и слышно было только, как трётся о кафтан хвоя. Потом ударило разом, на всю грудь, и снова надо было ждать.

Вдох не набирался: воздух входил на палец и дальше не шёл. Пар изо рта рвался клочьями и пропадал. Пальцы стали чужие. Он велел им держать, и они держали, но коры он больше не чувствовал.

Внизу, с самого краю, по полосе опять шёл огонёк, уже по ту сторону, и уходил.

С краёв стало темнеть: ушёл огонёк, потом лапы, потом светлые вершины, и в середине того, что осталось, были глаза.

Только не сорваться. Внизу у того ноги.

Матвей держался и вдыхал на палец.

Глаза были напротив.

* * *

Нашли его утром. Вышли затемно, вчетвером, и шли от деревни медленно, глядя по обочинам: при свете далеко видно. Солнце встало, когда подходили к развилке, и первым тронуло вершины на остром конце клина. У старой ели Никифор остановился: в подросте под елью лежал топор.

Матвей был наверху, сажени на четыре с лишком от земли, между двух толстых сучьев. Сидел, привалившись спиной к стволу, одна нога на суку, другая перекинута через нижний и зажата, потому и не упал. Голова его была повёрнута к развилке, к дороге, глаза открыты. На шапке и на плечах лежал иней, как на хвое кругом.

Когда его сняли, ран не нашли: ободранные о кору ладони да царапины от хвои на лице, как у всякого, кто лазил на ель. Кафтан цел.

Следы его нашли тут же, в клину: сбитый мох, поломанный подрост, место у ствола, где он сидел, и горсть сухих веточек, сложенных шалашиком, незажжённых. Далеко следы не уходили.

С вечера Федя с Никифором ходили его искать с фонарём, этой дорогой до сенника и назад, звали, развилку прошли дважды. Ответа не было. Федя к утру охрип.

Потом от ели до колеи мерили шагами. Вышло одиннадцать.