Время гнева

Глава 1

Герман через плечо посмотрел на лежащие навзничь трупы, окруженные суетящимися полицейскими. Утренний свет, косыми лучами падающий сквозь застекленные своды заброшенного цеха, театральными прожекторами освещал место преступления. Шесть мертвецов. Пятеро скончавшихся на месте бандитов и одна замученная ими до полной неузнаваемости жертва, окровавленное тело молодого парня, прикрученное к стулу. Пол вокруг стула также был заляпан кровью, зато тела мучителей не имели ни единого повреждения.

Переведя взгляд на рабочий планшет в руках, Герман скептически оценил набросанные им в текстовом редакторе заголовки: «Неминуемое возмездие», «Удивленная преступность», «Быть преступником становится смертельно опасно». Сморщился от недовольства, одним движением пальцев перевернул стилус и широким кончиком стер эти идиотские заголовки с экрана.

- Фигня какая-то, - пробормотал он.

- Что, журналюга, муки творчества? – раздалось из-за спины.

Герман лениво повернулся. Николай был в штатском, но любой более-менее опытный человек без труда опознал бы в нем человека, имеющего отношение к силовым структурам. Коротко стриженый, с острым, пронизывающим взглядом, чуть склоненной к груди головой и широко расставленными ногами, Николай всегда производил впечатление человека упертого и своенравного. Он таким и был. Этот опер очень не любил журналистов, но одного из пишущей братии он готов был терпеть – корреспондента криминальной хроники Германа. Потому что тот почти никогда не врал.

- Что, опять «удивленные»? – поинтересовался Герман.

- Угу. Я бы сказал, очень удивленные. Банда Гогика Крестоносца. И сам там лежит. Впрочем, Крестоносец одним удивлением не отделался. – Николай сплюнул себе под ноги. – Очередное дерьмовое утро.

- О! Что-то новенькое? – оживился журналист. – Пустишь посмотреть?

Опер задумался на несколько секунд. Посмотрел в сторону работающей группы. Кивнул:

- Только сильно не приближайся, не мешай. Со стороны глянь, и так все поймешь.

Герман вскинул руки перед собой:

- Обижаешь, начальник. Я буду аккуратен, как в операционной.

Приблизившись к трупу главаря банды, Герман поверх спин двух работающих криминалистов внимательно изучил его взглядом.

Вроде все как обычно. Жмур и жмур, мало ли криминальных жмуров каждый день в любом большом городе. Из обычной картины выбивались лишь широко распахнутые в безмерном, каком-то даже детском удивлении глаза бывшего вора в законе. Удивление, из-за которого, собственно, и пошло название жертв этой безумной серии, было намертво впечатано в лицо покойника (Герман уныло ухмыльнулся нечаянному каламбуру), как и в лица почти всех покойников последней недели, которых набралось уже немало. И не только в этом городе. И даже не только в этой стране.

Так, а это, кажется, то самое, на что намекал Николай. На груди Гогика, там, где всегда болтался его огромный золотой православный крест, давший грузинскому вору погоняло Крестоносец, одежда была обуглена. И на почерневшей коже четко были обозначены широкая дугообразная полоса из запекшейся крови и глубокая крестообразная рана. Из глубины ран тускло отблескивало в солнечных лучах.

- Это что? – Герман, не веря своим глазам, указал на грудь покойника.

Один из экспертов, обернувшись к журналисту, усмехнулся:

- Это? Это, приятель, золото. Обычное расплавленное золото. То, что было цепью и крестом.

- Как? – поразился Герман. – Это причина смерти?

- Вот и мы думаем – как? Помер-то он, как и все прочие, от остановки сердца. А при температуре плавления золота Гогик в пепел должен был превратиться. Так нет же, лежит вон… удивляется, наверное, тоже этому.

Криминалисты тихо засмеялись над шуткой. Видно, совсем уже привыкли за неделю к этой непостижимой серии смертей.

Впрочем, им-то, профессиональным циникам, что? В морги завозили все больше закоренелых преступников – убийц, насильников, матерых воров. Многие скончались во время совершения своих грязных делишек. Поначалу даже решили, что какие-то секретные госструктуры получили отмашку на «чистки» криминалитета или, как минимум, частные любители домашнего правосудия с цепи сорвались. Хотя такие слухи пошли сильно позже начала серии. Потому что все погибшие скончались от одного – моментальной беспричинной остановки сердца. Никаких следов химии в крови жертв обнаружено не было. Герман из надежных источников знал – даже исследования в самых лучших лабораториях не дали результата. Так вот, слухи о справедливом правосудии гуляли ровно до того момента, пока в своем кабинете не был найден мертвым скромный городской чиновник. Было известно, что он никогда не брал взяток, не был замечен за всю свою жизнь ни в чем порочащем, являлся примерным семьянином, да к тому же был воцерковленным, что общественность неожиданноповергло в шок, породив бурю эмоций в средствах массовой информации. Покойный, сидя в своем кресле, в последний раз удивленно улыбался чему-то перед собой. Эта тихая смерть, без привычной кровищи, вселила ужас в сердца обывателей одной своей запредельной непонятностью и показала – у происходящего нет цели. И теперь невозможно предсказать, кто будет следующим.

Но явных негодяев среди «удивленных» все же было больше. Каждый день что-то заставляло останавливаться сердца наркобаронов, работорговцев, проворовавшихся государственных деятелей, погрязших в разврате священников и прочих негодяев калибром поменьше. Волна смерти охватила весь мир, и без того объевшийся ею досыта. Само собой, оживились сектанты, наперебой предрекая конец света и под эту лавочку сманивая под свое крыло новых адептов. Впрочем, среди них «удивленных» мертвецов было не меньше…

Узнав все, что хотел, Герман вызвал такси и отправился в редакцию. Остановившись на миг у входа в офисный центр, он с тоской поднял глаза к небу. Ничего хорошего в творившемся безумии он не видел. Окружающая реальность начинала рассыпаться, словно плохо собранный пазл. Все, что можно было об этом написать, он написал еще в первые дни. Перебрав все возможные версии происходящего, и каждый раз осознавая, что все они ошибочны. Оставались версии невозможные, но размышлять о них было попросту страшно.

Редакция кипела, словно пчелиный улей. Воздух разрывался от телефонных трелей, шума принтеров, стука клавиатур. Пробегающий мимо коллега из экономического отдела на ходу сообщил Герману, что главный сразу по прибытию велел явиться пред его светлы очи. Герман отрешенно потискал в руках планшет с девственно чистым экраном, потом поплелся в кабинет главреда.

- Ну, что у тебя? – с порога, без всяких приветствий, вопросил Семеныч. – Материал будет?

Герман, закусив губу, шлепнул планшет на стол перед Семенычем.

- О чем? О том же самом? Моя колонка уже в ежедневный некролог превращается. Умерли от безграничного удивления очередные уроды. Аминь.

- Ну ведь что-то же должно быть? Что их убивает? Неужели никаких новый версий? Ты ж у нас мастер по теории заговора. Вон, год назад на ровном месте оборотней в погонах нарыл. Не верю, что сейчас сдался.

- Да не знаю я! Никто не знает. Менты не знают. Гэбисты не знают. Военная разведка, и та не знает. Зато бояться начинают все. Умирают-то отнюдь не праведники… в основном, - Герману вспомнился тот безобидный чиновник. – Безгрешных сейчас не найти. Если уж попы мрут…

- Да, поджилки у них трясутся, дай боже, - отвернувшись к стенке, пробормотал главред. – Был вчера в Думе, на пленарном. Ты б их лица видел… У них в буфете алкоголь продавать запретили – стали надираться перед заседаниями. Из-за этого видеотрансляции прекратили под предлогом технических неполадок.

Герман скривился в мрачной усмешке. Потом резко наклонился к Семенычу:

- Слушай, а может и правда – оттуда это? – и он ткнул пальцем куда-то в потолок. – Решили, что все, кончилось время? И пошло…

- В Кремле, что ли? – почему-то прошептал главред, глядя в наполняющиеся безумием глаза своего лучшего криминального журналиста. – Решили порядок наконец-то навести, мусор весь убрать? А за бугром тогда кто? Или они все договорились?

- Да причем тут Кремль? – досадливо поморщился Герман. – Да хоть бы Белый дом вместе с Елисейским дворцом и прочими. Не смогут люди так. Нет ни у кого таких возможностей. Чтоб чистая смерть, без улик, без свидетелей. И чтобы везде и сразу. Не сможет так никто на Земле, понимаешь, Семеныч?

- Слушай, ты только честно признайся – в секту подался со страху? – сочувственно спросил главред.

- Сегодня законника Гогика прикончило, – невпопад отозвался журналист. - Он тот еще живодер был, они там пытали кого-то. Гогик себя истовым православным считал, каждое воскресенье в церковь ходил, на нужды церкви денег отвалил, мама не горюй. После каждого дела грехи замаливал. Вот такой, - Герман растопырил пальцы, - крест на груди носил. Так ему этот крест в грудь вплавило. Понимаешь?! – последнюю фразу он почти выкрикнул.

Главред отстранился подальше от Германа. На его лице смешались испуг, сочувствие и смущение. Откинувшись в кресле, Семеныч сказал:

- Устал ты, Герман. Выгорел, похоже. Все понимаю, тяжело, страшно. Возьми отгул, отправляйся домой. Что хочешь делай, да хоть напейся до зеленых соплей, но чтоб взял себя в руки и привел мысли в порядок. О том, что ты тут нес, я забуду. Люди всему причиной. Обычные живые люди. Не верю я в… - главред запнулся и не стал заканчивать фразу. – Я скорее в международный заговор поверю, чем в эту чушь. Иди. А материал потом сдашь. Поставлю в номер вместо твоей колонки светскую хронику.

Повинуясь воле начальства, Герман покинул кабинет. Он видел – несмотря на сказанное, Семенычу самому до чертиков страшно. Так же, как тем депутатам в Думе. Просто он еще этого не осознал до конца.

Всем страшно. Герман, размышляя, даже пришел к выводу, что и паники особой до сих пор нигде нет, потому что страх попросту парализовал тех, кому есть чего бояться. А тем, кому нечего, те и не волнуются. Впрочем, остались ли еще такие на этой дрянной планетке?

Домой Герман двинулся пешком. Хотелось проветрить мозги. Он смотрел на людей на улицах, по заведенному годами порядку спешащих по своим делам. Город продолжал жить своей обыденной жизнью. А ведь если бы не газеты, не интернет, телевидение, многие так бы и не узнали бы, наверное, что каждый день в этом Городе останавливается несколько десятков черных сердец. Сарафанное радио, конечно, разнесло бы слухи, но многие ли бы приняли их всерьез? Герману вдруг представилось, что постепенно город пустеет, что после того, как сдохнут самые отъявленные мерзавцы, каждый, хоть чем-то замаравший свою душу, падает замертво наземь. И со всей силы замотал головой, стряхивая накатывавшую оторопь. Нет, похоже, и правда, это просто на него накатывает безумие, вызванное напряжением последних дней. Надо это прекращать.

- А действительно, напьюсь! - решительно произнес Герман и отправился в ближайший алкомаркет. Вскоре он вышел из магазина с пакетом, в котором звенели две бутылки водки и лежали коробочки с салатами для закуси.

До дома оставалось рукой подать, когда он столкнулся с местным бомжом. Обычно оборванец возился около узла теплотрассы, накрытого бетонным колпаком, таскаясь с рваными полиэтиленовыми пакетами, полными отвратительно воняющего мусора, или возле мусорных ящиков. Но сейчас он, шатаясь, брел по пустому двору между многоэтажками, иногда вскидывая руки с растопыренными заскорузлыми пальцами над головой, и заунывно говоря с пространством вокруг себя. Герман невольно вслушался в слова бездомного.

- …пришли Они. Каждому воздадут. Каждому воздастся. И тебе, Сереженька. Попомнишь слова мои, когда явится Светлый перед тобой, - взгляд бомжа бесцельно блуждал из стороны в сторону. – И за Светочку ответишь. За светлую мою, маленькую. За жизнь мою проклятую. Услышал мои слова-то Он, – тут бомж смешался и речь его, более напоминающая бред, потекла по иному руслу. – А красив Светлый. Красив, справедлив, могуч. По делам и каре предает, и не будет покаяния.

- Эй, чудик! Постой! – Герман окликнул бродягу, понимая, что сам сейчас будет выглядеть не разумнее него. Но он почувствовал себя просто обязанным заговорить с ним. Было нечто в сумасшедших речах, что словно заноза засело в сердце журналиста. – Ты… откуда идешь? – неожиданно для самого себя спросил он, не сумев сформулировать более интересующего его в данный момент вопроса.

Бомж мутными глазами уставился на Германа. Озадаченно мотнул головой за спину, мол, оттуда.

- И что там? – задал еще более дурацкий вопрос Герман.

Бомж вдруг пришел в нервное возбуждение. Быстро приблизившись к Герману, он горячно проговорил:

- Там – Он! Был! И этого раз, и все.

- М-м, - понимающе протянул Герман, ничего не понимая. – А этого – за что?

- Меня обидел, - как маленькому, объяснил ему бомж. – Палкой бил, поджечь хотел бензином. А Он, весь белый такой, спустился, и этот – все. Он на меня строго так посмотрел, и вверх вознесся.

Чувствуя, как цепенеет, Герман молча покивал словам бездомного. А тот, вмиг потеряв интерес к беседе, отправился дальше, все так же бормоча невнятицу себе под нос.

Герман же, с трудом оторвав холодеющие ноги от земли, двинулся к своему подъезду. На него с новой силой навалилась тоска. Казалось бы, что взять с полусумасшедшего бродяги. Несет полную бессмыслицу, верить которой – признать себя таким же сумасшедшим. Но ведь как еще объяснить этот вал смертей?

Стоп! Бомж ведь, получается, сказал, что видел, как умер его обидчик. И произошло это буквально только что, где-то неподалеку. Вот и можно проверить, насколько правдивы его бредни. Герман встряхнулся, как пес, заставляя мозг работать, и принялся осматривать территорию двора. Так, получается, бомж шел со стороны мусорной площадки, что за углом дома, значит, там его и «обидели». Герман бегом устремился к углу дома. Вот и мусорные короба, а возле них…

Вцепившись в шероховатую стену, выронив пакет с водкой под ноги, Герман смотрел на лежащее среди разносимого ветром мусора тело. Это был подросток лет тринадцати, кажется, из соседнего подъезда, по крайней мере, Герман помнил, что не раз его видел. Безмерное удивление застыло на детском лице. Пацан был хулиганистый, невоспитанный… но не соотносилась, не стыковалась в голове Германа его смерть со смертями тех десятков сволочей, на которых он уже успел насмотреться.

- Его-то так за что? За что, господи?

Герман машинально подобрал валяющийся пакет, звякнув бутылками, и, не делая даже попыток приблизиться к мертвому мальчику, побрел назад. Ни звать кого-либо на помощь, ни звонить в полицию он не собирался – не видел в этом теперь ни малейшего смысла.

Он заперся в квартире, расставил водку в кухне на столе, налил полный стакан и одним глотком опрокинул его в себя, не почувствовав вкуса. Потом еще один. Потом допил бутылку из горла. Опьянение было подобно удару кувалдой по голове – сознание Германа отключилось.

Пришел в себя он на рассвете, за городом, возле песчаного карьера. Как он тут очутился и, главное, зачем, не помнил совершенно. В руке был зажат мобильник. Едва стоя на ногах, Герман поднес телефон к лицу. В глазах двоилось, но он сумел разглядеть номер, по которому был совершен последний вызов. И зачем эта мелкая сволочь ему понадобилась? Герман нажал на вызов. После пары гудков с той стороны раздался молодой неприятный голос:

- Слышь, шеф, еду я, еду, не нервничай. Ты, главное, бабки приготовь.

- Приготовил, - сообщил в трубку Герман, силясь вспомнить, что он вообще собрался делать. – Ты скоро?

- Местечко ты, конечно, выбрал то еще. Минут через пятнадцать буду.

Скоро, шурша по песку шинами, к краю карьера подкатилась побитая легковушка. Из нее выбрался Тоша, в свои неполные тридцать лет мелкий драг-диллер, сутенер и по совместительству информатор Германа. Также Тоша за небольшие суммы выполнял мелкие поручения спорного характера, которые Герман иногда поручал ему. Взамен журналист прикрывал Тошу от ментов. Сотрудничество это радости у обоих не вызывало, но Герману иногда было не обойтись без услуг Тоши, а тому просто некуда было уже деваться от журналиста. Да и до денег был жаден.

- Ну че, я привез, – сообщил Тоша, подходя к Герману, и скривился от запаха перегара. - Фу, ну ты и набрался, шеф.

- Давай, - требовательно протянул руку Герман. Он до сих пор понятия не имел, что ему нужно от Тоши.

- Бабки мои где?

Герман ощупал свою куртку. Во внутреннем кармане обнаружил перемотанную резинкой пачку денег. Показал их Тоше.

- Ништяк, - ощерился тот, взяв пачку. – На, держи ствол.

Герман обалдело смотрел на вороненый пистолет в своей руке. Сквозь алкогольный туман перед ним всплывала ночь, проведенная в пошлой пьянке в одиночку. И захватившая его разум идея, гармонично продолжавшая нарастающее безумие этой недели.

- Ну все, я пошел, шеф. Даже спрашивать не стану, зачем он тебе. Главное, смотри, не застрелись ненароком, – и Тоша заржал над своей плоской шуткой, идя к машине.

Герман, не слушая его, снял пистолет с предохранителя, проверил обойму, защелкнул ее назад и передернул затвор.

- Тоша, - позвал он.

- А? – обернулся тот и озадаченно уставился на глядящий ему в лоб ствол пистолета.

- Сволочи должны умирать, - сообщил Герман Тоше и ткнул пальцем левой руки в небо. – Это Он так решил.

Хлесткий, как удар бича, звук выстрела разорвал рассветную тишину над карьером. Тоша с дыркой во лбу и удивлением на лице рухнул у колеса машины. Герман постоял минуту, безразлично глядя на дымящийся срез ствола пистолета, пока позади него не раздался тихий шелест.

- Надо же, прилетел, - развернувшись на месте, без особого удивления сказал он.

На краю обрыва стоял высокий мужчина. Бродяга не врал, он действительно был закутан в белое. Причем не было понятно, что это – одежда или сияние. Герман по-журналистски внимательно, не упуская ни единой мелочи, осмотрел посланца небес. Правильное, даже чересчур, лицо, идеальная фигура, которую не могло скрыть даже белое переливающееся облако света-одежды. Строгий взгляд умных серых глаз, сведенные в мягкой укоризне ровные брови. Ровная, чистая, словно светящаяся изнутри кожа.

- Не самое удачное приглашение на разговор, - произнес мужчина. Голос его был полон глубоких бархатных нот, но слышались в нем и отдаленные раскаты грома. – Ты же понимаешь это?

- А как иначе? Как? К вам столетиями взывали в молитвах, надеясь на помощь и милость. Просили явить им лик свой, дабы укрепиться в вере. А вы пришли сеять смерть. И увидеть вас оказалось проще, лишь нарушив заповеди Его.

- Не тебе судить, что верно и что должно. Ты сын Его, но сын неразумный. А я волей Его рука карающая. И поверь, не искал этой доли.

- Сын… - горько усмехнулся Герман. – В церквях наших я все больше слышал обращение «раб Божий». Что, пришло время наказать рабов? Можно только один вопрос – за что?

- Неразумный, - с выворачивающей душу наизнанку укоризной повторил ангел. – За что? Думаешь, я не спрашивал Его, за что Он решил подвергнуть столь суровому наказанию детей своих, единственных и любимых? И без слов ясно – горечь разъедает сердце Его, смотрящего на вас, с упоением рвущих друг друга на части, из корысти ли, из ненависти, из-за того, что любите вы Отца своего по-разному. Вы, дети его, наделенные свободной волей, образ и подобие его, способные созидать, как Он. На что вы тратите силы безмерные свои – на пустословие, прозябание, унижение ближнего своего, дабы возвыситься за счет его. Лучшее творение его, ваши души бессмертные, тьмой бездонной наполняете. Долго ждал, надеялся Отец ваш, что очнетесь вы, сумеете в каждом ближнего своего рассмотреть. Вы же лишь дальше разошлись брат от брата, сестра от сестры. А коли сами жизнь ближнего не цените, как свою, почему ваша должна ценится превыше?

Знаю, ты всем сердцем хотел увидеть и услышать меня, ибо душа твоя смятенна. Но путь, избранный тобой для этой малости, привел в пропасть. Что стоило позвать меня, найдя хоть немного веры в душе своей – и в нынешние времена я лично встал бы рядом с тобой, сын божий. А в прочие я и мои братья незримо всегда рядом с каждым из вас. Не сумели вы понять этого. Не ведаете цену вашей свободной воле, извратив замысел Его. Сгубил ради ничтожного ты две души. И пусть его душа, - ангел указал на лежащее около машины тело, - чернее ночи, но и твоя светом не полнится. Чистилище ждет вас обоих.

- А потом что – Ад? Вечное мучение за грехи земные в дьяволовых лапах? – Герман чувствовал себя абсолютно опустошенным и ждал лишь, когда все кончится. Страх ушел, оставив место обреченному ожиданию неизбежного. Он получил доказательство существования высших сил, в поисках которого было сломано столько копий за историю человечества! Но уже никому не сможет рассказать об этом. Придется всем последующим на своей шкуре познавать непознанное. Интересно, Чистилища на всех хватит?

- И этого вы понять не сумели, дети! Ад ваш - ваше собственное творение! Благими намерениями выстлана дорога в Ад – это сказано человеком, не ангелами, не Отцом. Но вашими благими намерениями выстроен весь Ад и взращен дьявол ваш. То, что вы сейчас зовете жизнью, и есть Ад. И дьявол в нем – вы сами. Отец желает всего лишь спасти вас из Ада людского. Для того объявлено им – пришло время гнева Отцовского. Должно очиститься искрам пламени Его предвечного от скверны, пройдя через Чистилище.

Герман шагнул к посланнику Божьему и снизу вверх прямо взглянул в его печальные глаза.

- Я готов.

- Знаю.

И тело человека, уставшего жить в Аду, медленно осело к ногам ангела. Бесконечное умиротворение, словно отцовский поцелуй, навеки замерло в чертах лица его.