Время Делирия

Эвакуация

― Слоном! Слоном ходи! ― восклицал Лёха Гусев, миловидный кудрявый пацанчик в звании лейтенанта.

― Пешку! Пешку двигай! ― настаивал прыщавый прапорщик Валерка.

― Коня убирай. И потом рокировку, ― спокойным голосом советовал старлей Хлопунов.

Но Мишка сделал по-своему, зачем-то напал ладьёй на ферзя. Андрюха Голованов, Ботвинник местного розлива, увёл фигуру из-под боя с одновременным шахом, а ещё через несколько ходов поставил сопернику мат. Под оживлённые возгласы компании Мишка уступил место за доской Илье.

Майор Николай Сухарев не играл в шахматы от слова никогда. Ни на дежурствах, ни когда-либо ещё. Не то чтобы совсем не умел, просто не любил почём зря усиленно думать. Да и не солидно как-то взрослому командиру с молодыми подчинёнными в игры играть. Сколько им всем? Лет по двадцать, двадцать пять, не больше. А тут уже сорок второй годик, будьте любезны. Поэтому всякий раз когда в дежурной части начинались шахматные баталии, майор Сухарев просто садился на своё рабочее место ― за пульт оперативного контроля ― и молча сидел там.

― Не надоело белыми играть? ― подмигнул Илья Андрюхе, устраиваясь подле него на диване.

― Ну я же не виноват, что вы все такие тупые, ― хохотнул в ответ Андрюха. ― Вот одолеете меня, будете и вы играть бе…

На пульте запищал зуммер. Молодёжь тут же замолкла, и Сухарев принял звонок:

― Служба Экстренного Реагирования, оперативный дежурный.

На экране появилось заплаканное лицо молодой девушки. Совсем молодой, лет семнадцать.

― Помогите, прошу вас! ― прокричала она. ― Немедленно приезжайте, умоляю!

― Представьтесь, пожалуйста, ― потребовал майор, следуя инструкции. К истерикам ему было не привыкать.

Розовая девичья пятерня на мгновение заполонила экран, и спустя секунду в нижней его части вспыхнула информация:

Алёна Владимировна Степанова. Дата рождения 19.02.2007. Место регистрации: город Москва, Подкаменная улица, дом 26, квартира 127

― Внимательно слушаю вас, ― вежливо произнёс Сухарев, параллельно выясняя у компьютера откуда звонок. Оказалось, что адрес совпадает с указанной пропиской, а это означало, что девчуля сидит у себя в квартире. И это хорошо. Плохо было то, что Подкаменная, 26 входил в список так называемых стеклянных домов.

― Мама! Моя мамочка! ― всхлипывая, причитала девушка. ― И папа! Они оба остекленели!.. И теперь я боюсь, что…

― Погодите, ― перебил Сухарев. ― Когда и как это произошло? Расскажите подробнее.

― Да там нечего рассказывать. Полчаса назад мама пошла выносить ведро. На улицу мы не ходим, у нас мусоропровод на лестничной площадке между этажами. Вот она и пошла.

― Одна? ― хмуро спросил майор.

― Ну да. Ведь рядом же.

Сухарев почувствовал прилив досадливой злобы. Ситуация как из-под копирки. На прошлой неделе был точно такой же звонок. И в прошлом месяце тоже. Что за дураки все эти люди. Прекрасно знают, что живут в проблемных домах, и тем не менее позволяют себе лазить где и как попало.

― Дальше что?

― Минут через пять папа забеспокоился и пошёл посмотреть где мама. А когда и он через пять минут не вернулся, я уже сама пошла. Выхожу, а они… А они оба на лестнице лежат, уже наполовину прозрачные.

Алёна зарыдала. Выждав некоторое время, майор постучал по экрану пальцем и строго сказал:

― Возьмите себя в руки. Вам сейчас не плакать нужно, а о себе позаботиться. Рядом с вами есть ещё кто-нибудь?

― Н-нет, никого нет, ― всхлипнула девушка.

― А в доме? В доме есть заселённые квартиры кроме вашей?

― Нет, уже нет. Всех эвакуировали, мы последние оставались.

― Плохо. Тогда сидите на месте и ожидайте бригаду. Минут через сорок постараемся подъехать.

Не дожидаясь ответа, Сухарев разъединился, встал со стула и обвёл взглядом подчинённых, столпившихся возле пульта.

― Внеплановая эвакуация в Свиблово. Со мной едут Гусев, Хлопунов и Касаткин. Остальные остаются здесь и ждут указаний, за дежурного Голованов.

* * *

Душную июльскую ночь сковало безветрие. Сквозь облачную пелену огромная луна тускло освещала то, что было когда-то проспектом Мира. Автомобильные покрышки, перевёрнутые мусорные баки, чахлые берёзки, тут и там пробившиеся к жизни сквозь трещины в ухабистом асфальте. И чёрный УАЗик с белой надписью «СЭР» на борту, что шустро скакал меж берёзок, продвигаясь в сторону области.

― А красивая девчонка эта Алёна, правда? ― спрашивал у товарищей сидевший за рулём Гусев. ― И целуется, наверное, хорошо…

― Вечно ты об одном и том же, ― усмехался Касаткин. ― Совсем тебе пиписка жизни не даёт, Лёша.

― При чём тут пиписка, ― краснел в полумраке Гусев. ― Просто обаятельная девушка. Верно говорю, Витёк?

― Нормальная, ― соглашался Хлопунов с заднего сидения.

― А вам она понравилась, Николай Сергеевич? ― не унимался лейтенант. ― Вы бы пригласили такую девушку на свидание?

― Лет двадцать назад пригласил бы, ― флегматично отвечал Сухарев. ― Ты поворот не прозевай.

Не заметить нужный поворот в мусорно-растительных дебрях было проще простого. А ведь майор помнил времена, когда проспект был проспектом, да ещё каким: по шесть полос в каждом направлении, покрытие ровное как водная гладь, автомобили туда-сюда; жизнь кипела. Молодёжь-то всё это не застала. Счастливое поколение, если вдуматься. Ведь счастлив не тот, кому хорошо, а тот, кто не видел лучшего.

Лёха благополучно свернул с проспекта в требуемом месте, и минут через десять бригада достигла пункта назначения. Обшарпанная шестнадцатиэтажка, все окна темны, а нижние ещё и вьюном поросли ― характерный признак запустения. Из освещения лишь лампочка на столбе метрах в тридцати от подъезда.

― К машине, ― скомандовал Сухарев.

Спасатели высадились из УАЗика, зажгли фонари на касках и по очереди зашли в дом. На площадке перед лифтом под ногами заскрипели осколки стекла.

― Как мелодично хрустит, ― глумливо заметил Касаткин. ― Интересно, кто это был? Наверное, тоже какая-нибудь обаятельная девушка.

― Отставить, капитан, ― буркнул Сухарев и нажал кнопку вызова. Потом ещё раз. И ещё.

Лифт не работал. Между тем, несложный арифметический подсчёт говорил о том, что 127-я квартира находится на последнем этаже.

Выругавшись, майор достал сотовый и набрал номер Степановой.

― Что ж вы не сказали, что лифт не работает?! Мы бы вертолётом вылетели, с крыши бы к вам подобрались… Не знали? А надо знать. Теперь будем нескоро. Отбой.

Сухарев присел на ступеньку лестницы, закурил.

― Итак, господа офицеры, лифта у нас нет. Возможности проскочить незамеченными, соответственно, тоже нет. И вертолёт не выход: пока мы туда-сюда обернёмся, девка остекленеет. Готов выслушать ваши соображения. М?

― Может, в звезду встанем? ― предложил Гусев.

― Ага. И как мы на шестнадцатый этаж попрёмся? ― фыркнул Касаткин. ― Ты на лестницу посмотри. На ней тройной-то звездой не развернуться. А уж вчетвером…

Возникла пауза.

― Ну а ты, Витёк, чего скажешь? ― майор посмотрел на Хлопунова.

― Илюха прав, для звезды тесновато, ― старлей сплюнул в сторону. ― Подниматься по лестнице будет, мягко говоря, неудобно. Да ещё на последний этаж. Рано или поздно звезда разомкнётся, и тогда… А с другой стороны, разве у нас есть выбор?

Некоторое время молчали.

― Выбор есть, ― произнёс наконец майор. ― И все мы знаем какой. Просто сливаем девку. Возвращаемся на базу и оформляем неуспех операции. Так и так, не успели. Слишком поздно позвонила. Приехали, а она уже прозрачная. Угу?

И снова молчали. На сей раз подольше.

― Значит, так, ― Сухарев выбросил окурок и встал на ноги. ― С минуты на минуту засветимся, поэтому времени на размышления нет. Звездой ― значит звездой. Хлопунов ведёт, я пячусь. Касаткин с Гусевым приставным шагом по бокам. Занять позицию!

Четверо мужчин встали в тесный круг спиною внутрь и взялись за руки. Медленно поднимая ступни, начали взбираться по лестничному маршу ― осторожно, стараясь не оступиться. Мешали стены, мешали перила, мешали ступени. Мешали ноги, спины и плечи товарищей; мешало всё. Спотыкаясь и матерясь, за час подъёма преодолели три этажа. На площадке между третьим и четвёртым Сухарев коротко распорядился:

― Отдыхаем.

Пару минут стояли молча, тяжело дыша и таращась на пятна света, что оставляли фонари на стенах. Потом Гусев спросил, обращаясь ко всем и ни к кому конкретно:

― Как вы думаете, Стекольщик уже знает о нас?

― А ты руки-то выдерни, вот и посмотрим, ― зло ответил Касаткин.

― Не шуми, Илюх, ― вступился за Гусева Хлопунов. ― Парень молодой, потому и спрашивает. Небось первый раз на стекло попал, а, Лёх?

― Первый, ― признался Гусев. И, воодушевлённый поддержкой, обратился к Сухареву: ― Разрешите вопрос, товарищ майор.

― Валяй, ― нехотя согласился тот.

― А вот Стекольщик, он один? Или на каждый дом свой?

― Хер его знает, ― не стал лукавить майор.

― А он вообще кто? Человек?

― Тоже хер его знает. Есть разные мнения на этот счёт.

― А ты, Витёк, как считаешь?

― Неизученная природная аномалия, ― отвечал Хлопунов. ― Мало ли на свете необъяснимых явлений.

― Скорее всего так и есть, ― согласился Касаткин.

― Пожалуй, это всё-таки человек, ― немного подумав, сказал майор. ― Обыкновенный человек, но с паранормальными способностями.

― Выходит, его никто не видел? ― спросил Гусев.

― Кто видел ― тот не расскажет, ― Сухарев усмехнулся.

После отдыха дело пошло веселее. Понемногу приноровившись к вынужденному способу перемещения, меньше чем за час группа одолела целых восемь этажей. Следующую передышку устроили на двенадцатом.

― Разрешите вопрос, ― снова стал приставать Лёха. ― А как мы эту Алёну спускать будем? Вчетвером-то еле передвигаемся, а если ещё и она в звезде будет, то совсем не сможем.

― Растёшь, Гусев, умные вопросы задаёшь, ― похвалил его Касаткин. ― Как, как. Внутри звезды пойдёт, вот и все дела.

― А она поместится?

― Поместится. Тут главное чтобы ты Витькину клешню не отпускал. А то как схватишь девку за жопу, так всем и пиздец.

Немного похохотали и двинулись дальше. У площадки перед шестнадцатым этажом Хлопунов остановился и доложил:

― По ходу здесь два стеклянных.

― Это её родители, ― сообразил Сухарев. ― Обойти сможем?

― Вряд ли, слишком широко лежат. Придётся перешагивать.

― Ну давай, коли так. Всем внимание: смотрим в пол, высоко поднимаем ноги. Не дай бог кто-нибудь заденет.

Перешагивая через мужскую фигуру и рассматривая освещённые фонарём внутренности, Касаткин заметил:

― А чуваку-то повезло.

― В каком смысле? ― спросил Лёха. Голос его подрагивал.

― В таком, что умер легко. Р-раз ― и всё. А то бы мучился. Видишь вон ту фиолетовую блямбу? Рачок у него был, неоперабельный. Я раньше в морге подрабатывал, навидался.

Уже переступили через стеклянных и собирались взойти по последнему лестничному маршу, как вдруг раздались громкие квакающие звуки.

― Что там? ― недовольно спросил майор.

― Гусев блевать собирается, ― пояснил Касаткин.

― Блять. Отставить, лейтенант!

Но было уже поздно. Не будучи способным себя контролировать, Лёха резко высвободил обе руки и зажал ими рот в попытке остановить рвоту. Звезда оказалась разомкнутой.

― Расход!! ― в тот же миг громовым голосом приказал Сухарев. ― Колонной по одному за мной бегом марш!!

Перескакивая через две ступеньки, майор буквально взлетел на этаж. Остальные бросились следом, но безуспешно. Первым остекленел Хлопунов ― красиво, с переливами, дымчато; так и застыл, схватившись за поручень. Вторым ушёл Касаткин ― солидно, успев присесть на ступеньку, словно бы отдохнуть, да так и оставшись на ней прозрачной скульптурою. Последним был Гусев. Лёха и здесь облажался: зашатался, попятился, да и рухнул навзничь, разбившись с оглушительным звоном о кафель на тысячи мелких осколков.

Несколько секунд майор молча смотрел на всё это, сжимая кулаки и ожидая собственной кончины. Смерть, однако, задерживалась.

Сухарев медленно повернулся лицом к квартирам. Дверь в 127-ю была приоткрыта.

* * *

― Степанова!.. ― выкрикивал он, перемещаясь из комнаты в комнату с табельным пистолетом в руке, который зачем-то вытащил из кобуры. ― Гражданка Степанова!.. Алёна!..

Девчонка не отвечала. И ему было, в общем-то, всё равно. Что толку с того, что она объявится? Её всё равно отсюда не вывести: для звезды нужно минимум три человека. Вызвать подмогу тоже не вариант: никто не станет повторно совать голову в пекло, с учётом того, что в этом пекле сгинули трое спасателей, вот только что.

― Степанова!..

Несмотря на бессмысленность поисков, он продолжал их, просто для того, чтобы что-то делать. И таки нашёл что искал.

Она лежала в ванне, прекрасная хрустальная кукла в человеческий рост. Прекрасная девушка и отвратительная гипер-нагота. Собралась ополоснуться в дорогу, может быть просто успокоить нервы, и… не успела.

Убрав пистолет в кобуру, он совершил ещё один бессмысленный поступок: зачем-то снял с крючка большое махровое полотенце и прикрыл им прозрачное тело.

Подумал вдруг, что неплохо бы выпить. В одном из кухонных шкафов нашлась бутылка с чем-то крепким. Отпил из горла семь глотков, занюхал камуфляжным рукавом. Увидал балконную дверь и решил выйти на свежий воздух.

С высоты шестнадцатого этажа открывался неплохой вид: зеленело у горизонта предрассветное небо, Москва мерцала тысячами огней. Перед подъездом ждал верный УАЗик.

«Жалко, что я не птица, ― пришла в голову дураковатая мысль. И тут же, следом: ― Какой хороший алкоголь!»

Скрипнула дверь. На балкон вышел кто-то ещё.

― Кто здесь?

― Я.

Майор обернулся. Позади него стоял пожилой мужчина. Морщинистое лицо, седая шевелюра, рабочий комбинезон. Сухарев вздрогнул.

― Кто вы? Здесь не должно никого быть.

― Почему? ― старичок приветливо улыбнулся.

― Просто потому что не должно.

― Кто так сказал?

― Здесь я задаю вопросы. Как вы сюда попали?

― По вызову пришёл, ― мужчина продолжал улыбаться.

― По какому ещё вызову? Кто вы?

― Мастер из ЖЭКа.

― Какого ещё ЖЭКа, на дворе ночь!

― Ну и что. Мы круглосуточно.

― Кто это «мы»?

― Мастера. Да ты не нервничай, Коль.

Сухарев снова вздрогнул.

― Откуда вам известно моё имя?

― А на лбу у тебя написано.

― Что за чушь! ― Сухарев вытащил телефон и посмотрелся в него как в зеркало. ― Там нет ничего!

― Так оно изнутри. Там, изнутри, у тебя на лбу много чего написано. И про полковника, которого ты пристрелить мечтаешь. И про жену твою, стерву, и про любовницу. И про то, как маешься ты, бедолага, потому что любишь-то всё равно жену.

― Дед, кто ты? ― шёпотом спросил майор.

― Мастер я. Стекольных дел мастер.

― Стекольщик? ― едва смог выдавить из себя Сухарев.

― Ага. А самое главное знаешь что?

― Что?

― Не заслужил ты страданий. Ты же хороший человек, добрый. И сердце у тебя чистое. Сам посмотри.

Николай опустил взгляд на грудь и увидал своё сердце. Багровый кусок мяса размером с большой кулак. Опутанный сизыми жилами, кусок мяса ритмично сжимался и разжимался. И чем дольше смотрел на него Николай, тем чаще и чаще.

― Да не волнуйся ты так, ― ласково сказал старичок. ― Сейчас остановится. И будет тебе хорошо и спокойно во веки веков.

Вплотную приблизилось утро. Зачирикали где-то первые птички, и зеленоватая дымка у горизонта начала быстро желтеть.

* * *

― Надо бы съездить машину забрать. Сгонял бы, Мишань, ― задумчиво произнёс Андрюха, двигая вперёд пешку.

― Ага. Что я, бессмертный, что ли?

― Да почему сразу бессмертный. Тебя же никто не заставляет в дом заходить. Просто приедешь и заберёшь, Димка тебя подбросит. Только дубликат ключа не забудь у Серёги получить.

― Нет уж. Звони Соболеву, пусть кого-нибудь в специальной амуниции посылает.

― Вот ты ссыкло, а. Давно бы уж сгонял, больше разговоров.

― Нет.

― А я тебя тогда Сицилийской защите обучу. Не всей, конечно, но основным вариантам.

Соблазн был велик.

― Точно обучишь? ― взгляд исподлобья.

― Сказал же. А мы подождём, без вас начинать не будем.

― Точно не будете?

― Сказал же.

Мишаня непроизвольно оглянулся и посмотрел на большой стол, что был накрыт в углу помещения. Несколько бутылок водки, тарелки с закусью, стопки. Рядом со столом на стене висели четыре фотографии в чёрных рамках.

― Ну я тогда мигом!

― Давай.

История любви

Наверняка вы хотя бы однажды задумывались: куда я попаду после смерти? В рай или в ад?

Конечно же в рай, уверяли вы себя. Я добр и благочестив, хожу в церковь и подаю милостыню. Не грабил, не убивал, не нарушал прочих заповедей. Хотя… что-то там про жену ближнего — кажется, тоже заповедь?.. Пару раз было, чего уж. Но ведь это такая малость. Тем более, никто не узнал. Так в рай или в ад?

Вы напрасно морочили себе голову. Когда придёт время и пробьёт ваш час, не будет вам ни ада, ни рая. Дело в том, что в эти места просто так не попадают. И вы не попадёте. Вам бы надо сжечь сиротский приют, либо в младенческом возрасте быть сожжённым в нём самому, чтоб попасть туда или сюда. Но это ведь не про вас? Тогда Чистилище.

Не волнуйтесь, здесь не так уж и скверно. Не жарко, не холодно. Тут длинные ночи и сумерки вместо дня, а ещё постоянно моросит дождь, но ко всему этому привыкаешь. Единственное, к чему я не смогу никогда привыкнуть — это к её отсутствию.

Её здесь нет, она в другом месте.

Вообще говоря, послесмертие напоминает жизнь без любви: такое же скучное и бесцельное. Но можно писать, чем я, как видите, и занимаюсь.

Писать удобнее всего на склоне какого-нибудь холма, собирая и складывая небольшие валуны в буквы; получается очень размашисто и очень медленно: первые четыре абзаца я складывал сорок лет. Буду писать и дальше; холмов здесь много, они большие, а времени у меня ещё больше, торопиться мне некуда.

И надо бы представиться. Когда-то меня звали Пьеро, я был молодым любвеобильным парнем. Печально и странно, но именно любовь виновата в моей смерти. Эти каменные строки расскажут о том, как завершился мой земной путь.

* * *

Однажды, ещё при жизни, я отправился верхом на лошади в небольшой поход, мне нужно было съездить в Вольтерру, купить кое-что по хозяйству. Я проснулся в тот день на заре и с первыми лучами солнца покинул дом. Кобыла у меня была молодая и выносливая, скакала быстро и подолгу, но засветло в город я всё равно не успел.

Часов в семь или восемь вечера, когда уже смерклось, я принял решение встать на ночлег. Сперва хотел устроиться на обочине под каким-нибудь деревом, но увидал впереди поселение и решил попытать в нём счастья: а вдруг пустят переночевать во двор. Всё же лучше иметь под собой тюк сена, чем голую землю, правда?

Местечко называлось Сан-Киприано. Я постучался в большой, стоявший особняком дом. Дверь открыла молодая девушка необыкновенной красоты.

— Что вам угодно, сеньор?

— Я направляюсь в Вольтерру и, кажется, не успеваю до закрытия городских ворот. Поэтому если бы сеньорита была столь любезна…

— Вам негде остановиться? — перебила красавица, очаровательно улыбаясь. — Что ж, здесь вы сможете переночевать всего за пару джильято. Оттавио, позаботься о лошади господина!.. Прошу вас, сеньор.

Она сделала шаг в сторону, приглашая зайти внутрь. Я не верил происходящему: меня, незнакомца, пустили в дом. Не в стойло к скотине, а в дом. И, главное, кто. Прелестнейшее из созданий.

Подскочил конюх, забрал у меня поводья, и я переступил порог.

«Что это за место? — размышлял я. — Если постоялый двор, то почему такие смешные деньги?»

Какими бы, однако, ни были деньги, их требовалось заплатить. Я вытащил из кармана кошелёк.

— Ах, ну что вы, — снова улыбнулась девушка. — Утром заплатите. А сейчас прошу вас к столу! Я как раз собиралась ужинать.

Моему недоумённому взору предстал накрытый посреди залы стол. Не сказать чтоб он ломился от яств, но всё необходимое на нём было: нарезанный крупными ломтями пшеничный хлеб, копчёный окорок, зелёный лук, бутыль с вином, посуда, свечи.

— Присаживайтесь, пожалуйста. Вот сюда, лицом к очагу. Вечерами, кстати, у нас прохладно. Хотите, я затоплю?

— Нет-нет, не беспокойтесь, — отвечал я. — И прежде чем приступить к ужину, мне хотелось бы засвидетельствовать своё почтение хозяину этого гостеприимного дома. Ведь он примет участие в трапезе?

— К сожалению, папенька год назад умер, — печально сказала девушка, опустив глаза. — Теперь, увы, я живу здесь одна. Надеюсь, моего общества будет для вас достаточно?

— Ну что вы, конечно.

Мы принялись ужинать. Вино оказалось весьма неплохим.

— Что это, Кьянти?

— Обижаете. Брунелло двенадцатилетней выдержки.

— О-о!..

После второго стакана Брунелло я решил, что пора.

— Как тебя зовут? — аккуратно взяв её руку в свою.

— Мальвина. А тебя? — в свою очередь переходя на «ты», не отнимая руки.

— Пьеро. Ты красивая.

— И ты ничего, — игриво, со смешком.

В дальнейшем было много разговоров, смеха, шутливых поцелуев в щёку. Когда в бутыли оставалось меньше трети, Мальвина унесла её со словами:

— А то не встанет. Тьфу, я хотела сказать не встанешь. Утром.

Вернувшись, потянула меня за указательный палец:

— Пойдём, покажу твою спальню.

И вот мы в спальне. Уста наши сливаются воедино, тела пронизывает дрожь, мы падаем на кровать. Уверенной рукою я расшнуровываю её платье и выпускаю на волю упругие перси, губами и языком ласкаю сосцы. Вцепившись мне в волосы, Мальвина поскуливает и рычит молодою тигрицею. Всё идёт к сладострастнейшему из соитий.

Однако, когда доходит до главного, когда уже задрано платье и стянуты с одной ноги панталоны, когда рука уже прошлась по влажному шелковистому лону, а копьё любви готово пронзить его нежно и страстно, она вдруг говорит: нет.

— Что такое? Почему нет, Мальвинушка?

— Нет… Нет… Я не могу.

— Да почему же? Разве тебе самой не охота?

— Я не могу это делать просто с мужчиной… С обыкновенным мужчиной, даже таким привлекательным, как ты…

Пауза. Я лихорадочно пытаюсь сообразить что она имеет в виду, но у меня ничего не выходит.

— Мальвинушка… Может, скажешь мне…

— Понимаешь, Пьеро, ты славный, славный. Но ты обычный. Сегодня пришёл, завтра уйдёшь. А мне нужен тот, кто… тот, кто готов ради меня на всё. Кто сделает для меня всё что угодно. Всё-всё…

— Всё-всё? — эхом повторяю я.

— Ну да. Ты же знаешь, что… Хотя откуда тебе, мужчине, это знать?..

Мальвина начинает плакать, и от этого моя начавшая было ослабевать эрекция вновь обретает крепость стали.

— Ну-ну, перестань, не плачь, — шепчу я, покрывая поцелуями её плечо. — Расскажи о своей кручине…

— Ты же знаешь, что женщину легко обидеть, — со слезами в голосе произносит она. — Обидеть, оскорбить, унизить… Я одна из таких женщин, Пьеро… Я одна из тех, кого смешали с грязью…

Снова рыдания.

— Ну погоди, погоди… В чём, всё-таки, дело?

— Меня обидели, Пьеро, сильно обидели, уже давно. И в такие моменты… в такие моменты как сейчас, я неожиданно вспоминаю об этом, и мне становится горько и больно оттого что нет на всём белом свете мужчины, кто заступился бы за меня. Понимаешь? Никто не любит меня саму по себе, всем нужно лишь моё тело… В такие моменты я слишком хорошо осознаю своё одиночество… И чувствую, что хочу принадлежать тому единственному, кто будет по-настоящему любить меня… А это значит тому, кто отомстит за меня… Извини, наверное, я не должна была тебе этого говорить…

— Нет, рассказывай. Я! Я! Я буду тем единственным, кто отомстит за тебя!

С печальной улыбкой она легонько щёлкает меня по носу:

— Ты говоришь это сейчас просто так, лишь бы добиться от меня близости.

— Нет! Нет! Клянусь тебе, я говорю это всерьёз! Пьеро Ступидини не бросает таких слов на ветер! Я найду и накажу мерзавца, кто бы он ни был, клянусь честью своей семьи!

— Его вовсе не нужно искать, — усмехается она.

— Тогда скорей скажи его имя!

— Маркиз де Карабас, его замок в двух милях в сторону от дороги на Вольтерру.

— О, так он дворянин! Тем лучше, всю жизнь терпеть не мог знать. Уж я покажу ему как обижать простых девушек, даже не сомневайся!.. Иди ко мне, любовь моя!..

— Ты настоящий мужчина, Пьеро, — шепчет она, уступая моему натиску.

* * *

Наутро, едва солнце позолотило верхушки придорожных кипарисов, я уже был в седле. Мальвина вышла из дома проводить меня.

— Будь осторожен, дорогой. И возвращайся быстрее.

— Всенепременно, любовь моя. Расправлюсь с негодяем и обратно к тебе. А уж потом в Вольтерру.

— Кстати… — медленно произнесла она, стоя рядом с лошадью и поглаживая пальчиком дужку стремени. — Что именно ты собираешься с ним сделать?

— Убью, — пожал я плечом.

— Да… Да. Это понятно. Но…

Она взглянула на меня снизу вверх. Это были глаза странной, непередаваемой красоты: холодные как лёд и жаркие как пламень, кроткие и надменные одновременно.

— Ты хочешь мне что-то сказать, дорогая?

— Понимаешь… — тихо заговорила она. — Иногда просто смерти бывает недостаточно…

— Что ты имеешь в виду?

— Иногда обида настолько сильна и унизительна, что… что простое сознание того, что обидчик казнён, не приносит должного облегчения. Душа мятётся и просит большего.

— Чего же ты хочешь? — оторопел я.

Она немного помедлила с ответом.

— Его сердце. Я хочу его сердце.

Я непроизвольно сглотнул.

— Принеси мне его. Хочу на него плюнуть, а после скормить собакам.

Я молчал, не зная что ей ответить.

— Ты… ты выполнишь мою просьбу? Сделаешь как я прошу?

— Конечно, — ответил я с некоторым трудом.

— Тогда на вот, возьми, — сказала она, вручая мне пустой холщовый мешок с тесёмками.

* * *

Иногда мне кажется, что я слышу клёкот пары орлов, кружащих надо мной высоко в сером небе и читающих оттуда мою историю.

«Как по-твоему, — будто бы спрашивает один у другого на птичьем своём языке, — как по-твоему, что сталось с разумом этого некогда юноши, что он повёл себя как последний дурак, обязавшись покарать незнакомого ему человека, даже не зная за что? Неужели это похоть лишила его рассудка?»

«Как знать, — отвечает другой, — как знать. А может, любовь?»

* * *

Так и не придумав как одурачить стражу, я дожидался Карабаса за воротами замка, надеясь на то, что нечестивец рано или поздно его покинет, и тогда я смогу хотя бы убить его. С ним, разумеется, выйдет охрана, приблизиться я не смогу, но есть арбалет. Одного меткого болта будет достаточно для того чтобы сделать половину дела. Моя резвая лошадка спасёт меня от погони, я вернусь к возлюбленной и с недельку проведу в её объятиях. А потом, под покровом ночи, можно будет проникнуть в семейный склеп Карабасов и… завершить то, что должен. Такие задачи не выполняются в один день. Мальвина умная девушка, она поймёт.

Судьба, однако, преподнесла мне подарок. Не прождал я и двух часов, как заскрипели ворота и появился вельможа в расписном камзоле, верхом и без всякой свиты. Скользнув по мне взглядом, он направил лошадь трусцою по живописной дорожке, что брала своё начало у замка и исчезала далеко в холмах, теряясь в виноградниках. По всей видимости маркиз решил осмотреть свои угодья.

Выждав минуту, я отправился следом за Карабасом, также трусцою, стараясь держаться от него подальше, но при этом так, чтоб не упускать из виду. Расчёт мой был прост. Рано или поздно негодяй захочет отлить и спешится; тут-то я его и настигну.

Всё именно так и произошло. Мерзавец не только спешился, но перед тем ещё и свернул в придорожный лесок, что было мне только на руку. Я пришпорил свою кобылу и в считанные секунды оказался подле него.

— Карабас?! — проорал я, соскакивая с лошади. — Тебя зовут Карабас?!

— Да, это моё имя, — испуганно пробормотал он, моргая глазами.

Он выглядел вовсе не так, как я ожидал. Мне представлялся охочий до юбок мужлан, даром что дворянин, здоровенный верзила, которого мне предстояло одолеть в неравном бою. На деле же маркиз де Карабас оказался пожилым и довольно щуплым мужчиной совершенно безобидного вида.

Что ж, такое бывает. Так даже часто бывает. Когда зло выдаёт себя за добро, когда под шкурой овечки прячется волк. Кто ж не знает, что внешность обманчива.

— Прощайся с жизнью, старый развратник! — воскликнул я, выхватывая из ножен меч.

— Что?.. Что я вам сделал?.. — в страхе проблеял он.

— Ты надругался над честью дорогого мне человека!

— Я не… — начал он было оправдываться, но тут же умолк, захлебнувшись кровью: мой меч пронзил ему горло.

Не стану особо усердствовать, рассказывая о том, как я выполнял вторую часть задачи. Скажу лишь, что это было долго, противно и трудно. Кинжал мой основательно затупился, проделывая дыру в грудной клетке и отсекая сосуды; охваченный приступом брезгливости, я даже хотел его после этого выбросить.

* * *

На полпути к Сан Киприано меня настигли четверо вооружённых всадников в шляпах с трёхцветными перьями. Я сразу же догадался, что это пригородный патруль вольтеррианской муниципальной стражи.

— Дорожный досмотр, сеньор, — обратился ко мне старший патруля. — Что у вас там?

Он указал пальцем на притороченный к моему седлу мешок, успевший к тому времени основательно пропитаться кровью.

— Телячье сердце. Взял у знакомого мясника.

— Давайте-ка на него взглянем.

— Зачем?

— Просто делайте что вам велено. Приказываю спешиться и предъявить содержимое поклажи.

Разыгрывая недоумение, я пожал плечами и спрыгнул с лошади. Открепил от седла мешок, развязал тесёмки и протянул стражнику.

— Всё верно, сердце, — брезгливым голосом сказал он, заглянув внутрь. — Только вряд ли телячье.

— А какое же? — старательно продолжал я изображать удивление.

— Человеческое, дружок, человеческое.

— Да как такое возможно?!

— Это у тебя надо спросить. А заодно у той девки, что взяли здесь неподалёку пару часов назад. Сдаётся, ты её сообщник!

— Что вы говорите, какая ещё девка?..

— Не валяй дурака. Если не хочешь сдохнуть здесь и сейчас, сдаёшь оружие и следуешь вместе с нами в город, там разберутся.

Их было четверо, сопротивление не имело смысла.

* * *

В Вольтерре у меня отобрали лошадь и заковали в цепи. До позднего вечера я просидел в одиночной тюремной камере, после чего меня отвели в местное отделение ордена Святой инквизиции.

— Знаете ли вы Мальвину Амарелло из Сан Киприано? — начал допрос помощник старшего инквизитора.

— Да, я знаю там девушку по имени Мальвина, но мне неизвестна её фамилия.

— Что связывает вас с этой девушкой?

— Случайная знакомая.

— Как долго вы её знаете?

— Второй день.

— Где вы познакомились?

— Я остановился на ночлег в её доме.

— Это она попросила вас убить человека?

— Нет, она не просила.

— Зачем же вы это сделали?

— Я никого не убивал.

— Правда? А как насчёт улики в вашем мешке?

— Я был у мяс…

— Прекратите! — яростно взвизгнул он. — Четыре эскулапа в один голос утверждают, что сердце человеческое! Если вы продолжите нести чушь, то немедленно отправитесь на дыбу!.. Итак: зачем вы убили человека и вырезали из него сердце?

— Дозвольте мне немного подумать. Я не могу так сразу ответить на этот вопрос.

Он внимательно посмотрел на меня.

— Не можете? Ну так я помогу. Маркиз де Карабас, которого вы убили, вёл исключительно праведный образ жизни. А Мальвина Амарелло — тысячелетняя ведьма, которая пожирает сердца праведников, благодаря чему сохраняет облик двадцатилетней девушки. Выслеживали мы её давно, но схватить удалось лишь сегодня. К сожалению, слишком поздно: не стало ещё одного достопочтенного человека… Пьеро Ступидини, вы готовы к сотрудничеству?

— Не совсем понимаю вас.

— Я поясню. Завтра утром ведьму сожгут на костре. Перед этим вы взойдёте на подиум и зачитаете публичное покаяние, текст я вам дам. После этого возьмёте у палача факел и запалите хворост, собственноручно. Это должно произвести благотворное впечатление на тех, кто придёт посмотреть на казнь, а иных и наставить на путь истинный. Вы меня понимаете?

Я кивнул.

— Таким образом вы не только спасёте свою душу, но и получите смягчение наказания в виде десяти лет каторги. В противном случае вас сожгут вместе с ведьмой.

Он умолк и некоторое время выжидающе смотрел на меня. Затем задал вопрос:

— Вы согласны?

— Нет, — немного подумав, ответил я.

— Но почему?

— Хочу быть рядом с ней.

И я не лгал.

.

Придёт серенький волчок

— Но сколько он ни дул, сколько ни плевал, волк так и не смог разрушить домик Наф-Нафа. И ушёл серый восвояси несолоно хлебавши. А поросята до сих пор живут в домике старшего брата. Живут — и горя не знают… Не хочешь ли ты в туалет?

— Нет. А что, если волк опять к ним придёт?

— Не придёт.

— А если придёт?

— Ну… Тогда поросята его как-нибудь проучат.

— А если у них не получится?

— Получится, Наф-Наф умный. Давай-ка одеваться, нам нужно в магазин за хлебом сходить.

Три Поросёнка была любимейшей сказкой Ромы. Он слышал эту сказку десятки, а может даже и сотни раз, с учётом того, что бабушка иногда рассказывала её дважды, а то и трижды в день, уступая настойчивым уговорам внука.

Старушка творчески подходила к делу, и всякий раз одна и та же история звучала в её исполнении немного по-другому. И всякий раз, сидя у бабушки на коленях, Ромка слушал с разинутым ртом. Всё в этой сказке было прекрасно: и мудрый Наф-Наф, и братцы его недальновидные, и торжество справедливости. И даже серый волк по-своему был хорош…

По-своему, да. Уж больно ужасен. Страшно сказать, но с какого-то момента злодей поселился у них в квартире, возвращаясь в сказку лишь временами. Днём он молча прятался в тёмной прихожей, вечерами же ещё и завывал там, отчего Ромкины волосы вставали дыбом. А бабушка — беспечная, наивная бабушка — уверяла, что это свистит в замочной скважине ветер. Кроме того Галина Владимировна — так звали Ромкину родственницу — иногда использовала фобию внука ему же во благо.

— А ну-ка немедленно доедай суп! — могла она, например, прикрикнуть на мальчика за обедом. — Кому говорю?! А то сейчас кликну Волка, он тебе задаст! — И напуганный вусмерть пацан поспешно доедал суп.

Пожалуй, немного жестоко, да. Но к чести Галины Владимировны следует сказать, что подобными устрашениями она не злоупотребляла.

А после одного памятного случая и вовсе перестала прибегать к ним.

* * *

В свои четыре года Рома был достаточно развитым мальчиком — и крупненький, и смышлёный, и в туалет ходил сам, причём на удивление аккуратно.

Но то днём. Ночами же, проснувшись от негромкого «Вставай, Ромочка, нужно пописать», малыш садился в своей кроватке, спросонья хлопал глазами и… чаще всего никуда не шёл. Приходилось таскать его на руках.

В ту ночь, как обычно, Галина Владимировна склонилась над спящим мальчиком и тихо сказала:

— Вставай, Ромочка, нужно пописать.

Приоткрыв веки, Рома увидал над собой бабушку — такую добрую, ласковую. Ну что ж, раз просит.

Он скинул с себя одеяло, она обхватила его и не без труда подняла на руки. Путь в туалет несложен: всего-то и нужно, что выйти из комнаты, повернуть направо и пройти несколько шагов по коридору, минуя прихожую. Квартирка маленькая, не заплутаешь, поэтому бабушка даже не включала в таких случаях свет, дабы не разгуливать ребёнка.

На выходе из комнаты Рома, как всегда, заволновался.

— Бабушка, он там? — шёпотом спросил мальчик, крепко держась за шею Галины Владимировны и вглядываясь в левую часть темноты, где скрывалась прихожая.

— Нет, — односложно ответила Галина Владимировна, и это было немного странно: обычно бабушка не сразу понимала о ком идёт речь.

Подошли к туалету. Покрепче прижав к себе внука одной рукой, старушка нащупала на стене выключатель и нажала на клавишу; вокруг невидимой во тьме двери вспыхнула тоненькая рамка света. Неожиданно Ромка почувствовал приступ страха.

— Не надо, не открывай! — жалобно захныкал он.

— Почему, Ромочка?

— Я не хочу!

— Как это не хочу? Нужно пописать.

— Я не хочу писать!

— Нужно.

Бабушка отворила дверь.

Он сидел на унитазе, в точности так, как на нём сидят люди: поставив задние лапы на пол, передние положив на колени. Серый, мохнатый, огромный. Жёлтые неподвижные глаза, застывшая в оскале морда. И острые, длиною в палец клыки, с кончиков которых капала чья-то кровь.

— На вот, возьми, — сказала бабушка, отцепляя от себя малыша и протягивая его зверю.

Задыхаясь от крика, Рома проснулся.

* * *

После кошмара мальчик наотрез отказался посещать туалет даже днём. Галине Владимировне пришлось вернуть к жизни горшок, уже с год как пылившийся на балконе. И хоть Ромка стеснялся им пользоваться, — уже большой, четыре года всё-таки, — из двух зол он всегда выбирал меньшее. А чтобы совсем уж не было стыдно, малую нужду справлял стоя, по-взрослому. Это неизбежно влекло за собой брызги вокруг горшка и бабушкино ворчание, но в целом Галина Владимировна была не против, она обожала своего Ромочку и всё понимала.

— Ишь, какой длинный вытянулся… — бывало, шептала она себе под нос, любовно наблюдая за внуком. — Жаль, мать не видит…

Мать не видела. Родители Ромки погибли когда он был совсем маленьким. Сначала разбился папа, потом мама. Или наоборот; бабушка говорила, но Ромка точно не помнил. Помнил только, что папа был лётчиком, а мама стюардессой.

Между тем кошмар начал повторяться. Несмотря на все принятые меры — табуирование туалета, успокоительные беседы, пустырничек на ночь — раз или два в неделю Галина Владимировна исправно отдавала внука волку на растерзание.

Самым страшным в этих снах казался даже не волк. Страшнее всего было бабушкино предательство. В детской голове Ромы никак не укладывалось: разве такое возможно? Разве может его любимая бабушка так поступать с ним? Что он ей сделал? За что? Неужели за то, что шалит на улице? А может за то, то раскидывает игрушки? Нет, понятно, конечно, что всё это только во сне, что на самом-то деле бабушка его любит и ни за что не отдаст никакому волку. И всё же, и всё же…

Время, как известно, лечит. Минуло несколько месяцев, и кошмары пошли на убыль, а после и вовсе исчезли.

Случилось, однако, другое, гораздо более неприятное.

* * *

В тот злополучный день бабушка отправилась за пенсией. Почтовое отделение находилось рядом, а Роме недавно стукнуло целых пять лет, поэтому Галина Владимировна рискнула оставить его дома, как уже пару раз делала.

— Веди себя хорошо, я скоро приду, — напутствовала она мальчика, выходя из квартиры. — К двери не подходи, даже если кто-то будет звонить. Ты меня понял, Ромочка?

— Угу, — буркнул тот, сидя на ковре и прокладывая вокруг себя кольцевую железную дорогу.

То было утром, а к обеду… К обеду бабушка ещё не вернулась, а в животе уже заурчало. Ромка прошёл на кухню и сам открыл холодильник — он это умел. Наскоро утолив голод куском колбасы и творожным сырком, вернулся в комнату.

Когда строительство железной дороги было завершено, когда по ней уже ездил паровозик с тремя вагонами, а вокруг возвышались дома из кубиков, малыш вдруг обратил внимание на то, что всё это плохо видно. Сквозь окно струился вечерний сумрак. А бабушки до сих пор не было.

— Бабушка, ты где-е?.. — захныкал Ромка, неожиданно осознав всю серьёзность ситуации. Сердце его не то чтобы ушло в пятки, но стало биться ощутимо быстрее.

Забравшись на стул, он включил в комнате свет. Сделалось чуть веселее, но совсем ненадолго. Через пару минут, сидя на диване и обнимая колени, он уже рыдал в голос. Потом вдруг вскочил и яростно растоптал свою железную дорогу, будто бы в чём-то обвинив её.

Когда за окном почернело, в прихожей раздался звонок. Следуя бабушкиному наказу, Ромка остался сидеть на месте. В дверь позвонили ещё раз. Потом ещё. Затем куда-то ушли и опять пришли. И… началось. Такого воя, такого скрежета, такого грохота Ромка ещё никогда не слышал. Забившись в угол возле бабушкиной кровати, он зажмурил глаза и заткнул пальцами уши.

Минут через десять всё стихло. А спустя ещё некоторое время кто-то тронул его за плечо. Ромка открыл глаза и вытащил из ушей пальцы.

В комнате было полно народу. Милиция, соседи, слесарь из ЖЭКа с какой-то штукой в руке. Все громко и возбуждённо разговаривали, почти орали.

— Ты как, паренёк?! — кричал дяденька милиционер.

— Всё хорошо, Рома, всё хорошо! — брызгала слюной тётенька, тоже милиционер. — Ты, главное, не волнуйся!

— Ну я тогда пойду, ладно? — приставал к кому-то слесарь.

— Жалко мальца! — с чувством говорил сосед по коридору соседу с нижнего этажа. — Невезучий он. Сначала батя от передоза крякнул, потом мать в петлю слазила. А теперь вот и бабка под самосвал попала.

* * *

Галина Владимировна оказалась женщиной предусмотрительной: в бумагах нашлось завещание с подробными указаниями что и как. Квартира доставалась Роме по достижению совершеннолетия, а до того времени некий Юрий Иванович, состоявший в отдалённом родстве с усопшей, наделялся правом использовать жилплощадь по своему усмотрению, исключая её продажу.

Мальчика определили в детский дом, что было, в общем, не так уж и плохо, так как создавало условия для формирования настоящего мужского характера. Неизвестно что могло из него вырасти, кабы он продолжил жить под бабушкиным крылом, ведь старушка его баловала. А избалованным детям во взрослой жизни приходится тяжко.

Свободный от чрезмерной заботы Роман рос решительным и целеустремлённым. Бойкий язык, хорошее физическое развитие и крепкие кулаки снискали ему непререкаемый авторитет среди воспитанников и персонала. В тринадцать он зажил половой жизнью, в пятнадцать начал зарабатывать деньги на закладках, ну а в семнадцать раздобыл ствол и занялся совсем уже взрослыми делами.

Незаметно подкралось совершеннолетие.

* * *

Роман вышел из кабинета директора с паспортом и справкой о пребывании в центре содействия семейному воспитанию. В коридоре к нему подскочила бывшая одногруппница.

— Привет, Ромчик! Слышала у тебя скоро новоселье?

— Это у других новоселье, — пробурчал он. — У тех, которым государство хату даёт. А у меня староселье. Я ж раньше жил там.

— Ну и что, всё равно прикольно. Отмечать будешь?

— Надо бы.

— Кого-нибудь из наших позовешь?

— Не знаю. Одни козлы да лохи, кого звать-то?

— А меня позовёшь?

Роман внимательно посмотрел на Олесю. Ему и раньше казалось, что она его хочет. Теперь же предположение становилось уверенностью. Что ж, он не возражает. Тёлка аппетитная, сиськи-письки на месте.

— Считай, что позвал.

— А когда, Ромчик, когда?

— Да мне пофиг, хоть завтра.

— Отлично!

Подошло бы и сегодня, но сначала нужно было подготовиться. Купить бутылку водки, пожрать чего-нибудь. Комплект белья постельного — она ж наверняка захочет на ночь остаться. Неплохо бы и фильмец какой-нибудь эротический скачать, чисто для затравки. Ну и так, прибраться там, то, сё.

Вечером следующего дня, сделав все дела, он набрал её номер:

— Ну чего, едешь или нет? Адрес я тебе скинул.

— Ага, ага. Только…

— Что?

— Можно Танька Макеева со своим парнем тоже приедут?

Роман на секунду задумался. Групнячок? Ну почему бы и нет.

— Ладно. Только тогда бухла ещё возьмите.

— Без проблем.

В ожидании гостей Роман подошёл к бабкиной кровати и окинул её задумчивым взглядом. Широкая, это хорошо. Олеську нужно будет вот сюда положить, а Таньку — туда. А он посередине. И как раз будет удобно: эту трахаешь, ту лапаешь. Потом переворачиваешься на другой бок, и наоборот: эту лапаешь, ту трахаешь. Ну а перец этот… он как-нибудь на полу пристроится. Или вообще подождёт.

В дверь позвонили. На пороге стояли Олеся и долговязый чувак в бейсболке. Никакой Таньки не было.

— Не понял, — нахмурился Роман.

— Привет, Ромчик! — защебетала Олеся. — Маршрутку у вас тут хрен дождёшься… А Танька не смогла, ей кто-то позвонил, и она сказала, что должна срочно отъехать… Ну чего стоим? Ты нас будешь в дом приглашать или нет?

— Проходите, — процедил Роман сквозь зубы.

Одна баба на двоих? Расклад так себе.

Бутылка водки улетела в мгновение ока. Хотелось ещё, а ещё не было: никакого бухла пришельцы не принесли.

— Ну и чё теперь?! — с раздражением спросил Роман у собутыльников. Недолго подумав, нашёл ответ: — А пиздуй-ка ты в магазин, как тебя… Игорь.

— Не агрись, старичок, есть чем догнаться, — сказал Игорь, извлекая из кармана портсигар и открывая его. Вместо сигарет внутри находились коричневатого цвета ампулы, штук десять.

— Что за дрянь?

— Названия не помню, но вещь кульная. Её вообще-то по вене нужно, но можно и так заглотить, просто попозже вштырит.

— Ну давай, что ли, заглотим.

Разломили и опрокинули в себя ампулы — гости по одной, хозяин целых три, — стали ждать.

— Таньке позвоню, — спустя некоторое время проворчал Роман, доставая сотовый. — Где она там шарится. Может, приедет всё-таки.

— Не надо, не звони, — зачем-то сказала Олеся.

— Почему?

Олеся мялась, Игорь молча смотрел в потолок.

— Почему не звонить-то?

— Ну… Потому что не было никакой Таньки.

— Как это не было?

— Да я тебе про неё просто так наплела, по приколу.

— Вон оно что. По приколу, значит, — Роман вдруг заметил, что по комнате летает огромная стая красных мух. — А это тогда что за крендель?

— Кто, Игорёк? Ну… он типа парень мой.

Мухи наполняли комнату каким-то неприятным монотонным звуком. Это было не просто жужжание насекомых, а что-то въедливое и при том осмысленное. Роман прислушался. «Пиз-з-здец, — жужжали мухи, — пиз-з-здец…»

— Согласен, это пиздец.

— Что пиздец, Ромчик?

— Выходит, вы меня наебали.

— Почему наебали, просто не сказали. Чё такого-то?

— Ага, ничего такого. Ну типа ему параллельно, что его тёлку будет кто-то пялить, так?

— Секунду, чувачок, — активизировался Игорь. — С чего ты решил, что её будет кто-то пялить?

— Завали ебало!! — гаркнул Роман.

— Тихо!.. Тихо!.. — всполошилась Олеся. — Ромчик, успокойся, прошу тебя, мы сейчас уйдём!..

«Поз-з-зор, — жужжали мухи, — поз-з-зор!..» Роман встряхнул головой и вдруг расслышал ещё кое-что. «З-з-змерть, — призывали мухи, — з-з-змерть пидараз-з-зам!..» И не внять этому было нельзя, просто как-то не по-пацански.

— Ладно, проехали, — криво улыбнулся он. — Там у меня на кухне ликёрчик есть, совсем забыл про него. Ща тяпнем по рюмашке и гулять пойдём, — Роман встал из-за стола.

— Ты вообще как? Ты в поряде? — спросила Олеся, смерив его недоверчивым взглядом.

— Абсолютно.

Большой нож с отверстием в рукоятке по-прежнему висел над плитой, когда-то бабушка потрошила им рыбу. Роман снял его с гвоздя и провёл по лезвию пальцем: острое, это хорошо. Держа руку с ножом за спиной, быстрым шагом вернулся в комнату.

Ебарёк получил по заслугам первым. И, главное, так красиво. Удар пришёлся аккурат в сонную, кровища забила фонтаном. Истерично визжа, баба бросилась со всех ног на выход.

— Стоять, сука! — настиг он её двумя прыжками. — Просто не сказали, говоришь?! Ну так ты, падаль, теперь вообще ничего не скажешь!.. Просто!.. — удар, — Никому!.. — удар, — Ничего!.. — удар, — Никогда!!!..

Олеся свалилась на пол. Её стройное тело литрами покидала кровь. Бросив нож, он перешагнул через лужу и отправился на балкон курить. Мухи полетели за ним следом. «З-з-з-завалил!.. — радостно жужжали они. — З-з-завалил!..»

— Ага, завалил, — соглашался он, доставая трясущимися руками из кармана сигареты и зажигалку. — Сейчас успокоюсь немного, и… и надо что-то делать… А что делать-то?.. Топор нужен, вот что… И мешков для мусора побольше… больших таких, двухсотлитровых… Или лучше в унитаз?.. Лучше, наверное, в унитаз… Но топор всё равно нужен… Где его взять-то?.. Хозяйственный уже закрыт, теперь только утром… Да и вообще… Утро вечера мудренее…

Он вернулся с балкона в комнату и лёг на бабушкину кровать — поверх одеяла, не раздеваясь. Каким-то образом мухи проникли ему в голову и продолжали тихо жужжать там.

«З-з-завтра… взё з-з-зделаешь з-з-завтра…»

Под этот мягкий успокоительный гул к нему пришёл сон.

* * *

Кромешная темнота.

— Вставай, Ромочка, нужно пописать.

Кто-то склоняется над кроватью и берёт его на руки.

— Бабуль, это ты? — неуверенно спрашивает он.

— Я, внучок.

— Но ты ведь… Разве ты не…

— Да. Умерла.

Бабушка начинает куда-то идти.

— Бабуль…

— Что, Ромочка?

— Тебе не тяжело?

— Нет.

— Но я ведь тяжелый. Может, я сам?

— Ты не сможешь.

Дверь в туалет распахнута настежь. Он изо всех сил зажмуривается чтобы не видеть зверя, но всё равно почему-то видит его. Как и всегда, волк большой и серый. И так же, как и всегда, сидит на унитазе. Но только не страшный. Он добрый и печальный, он плачет и вытирает глаза носовым платком. И машет им, будто прощаясь.

И… проплывает мимо. Вместе с ярким дверным проёмом тает сзади во тьме.

— Бабуль…

— Что?

— Мы разве не в туалет?

— Нет.

— А куда?

Бабушка молчит.

— Куда мы, бабуль?

Бабушка не произносит в ответ ни слова.

Тоскливый ужас сжимает ему горло.

— Бабулечка, миленькая, отпусти меня… — просит он со слезами.

Но бабушка не отпускает. И он откуда-то знает, что вырываться бесполезно.

.

Служебный отсек

Василий поставил на пюпитр сборник детских музыкальных пьес и распахнул его на произведении «Заинька», которое ему задавали на дом. Сел рядом на стул, утвердил балалайку меж ног и приступил к разучиванию. Немного потренькав, бросил; что толку, когда через час урок, и пора уже выходить из дома. Раньше нужно было разучивать, вчера или позавчера. Однако, последняя пара дней выдалась крайне занятой. Накануне по телеку показывали футбол, и как его не посмотреть, когда играют Спартак и Динамо. Ну а третьего дня у самих был матч. Дворовая команда взрослых мальчишек сражалась со сборной Узбекистана, представленной детьми местных дворников. И… кто-то же должен бегать за мячами, когда они летят мимо ворот!

Честно сказать, музыкальную школу Василий не любил. Кабы в ней учили играть на гитаре — ещё куда ни шло. А тут балалайка; разве это занятие для пацана? То ли дело авиамодельный кружок. Но бабушка, родом из деревни, любила всякое деревенское, а мама любила бабушку, и потому на семейном совете большинством голосов приняли решение в пользу русской народной музыки. Папы, кстати говоря, у мальчика не было; вернее, быть-то он был, но жил где-то в другом месте с какой-то тётей.

Василию шёл девятый год, и в общем-то он уже умел отстаивать свои права и свободы. Отбрыкался бы и от балалайки, но вдруг обнаружились нюансы.

Во-первых, ходила в ту музыкальную школу девочка Аня, скрипачка. Взросленькая такая уже девочка, годиков одиннадцать. Были у неё огромные синие глаза, приводившие Василия в странное состояние, напоминавшее ступор. При всей непонятности и даже некотором неудобстве этого ступора, в него почему-то хотелось впадать вновь и вновь. Это раз.

Во-вторых, самостоятельные поездки со всеми приятными вытекающими. Дело в том, что мама работала, у бабушки болели ноги, а потому…

— Ты ведь уже большой мальчик, ты ведь сможешь ездить один на метро? Всего три остановки. А, Васенька?

Конечно, что за вопрос. Это Петька Лыткарин не сможет. И Сашка Трегубов тоже. И Вовка Анисимов. И вообще никто кроме него не сможет. Потому что все они ещё дети, а он — он давно уже взрослый, даром что им ровесник.

— Да что там три! Я и десять могу!

* * *

Так и не выучив «Заиньку», Василий зачехлил инструмент и выбежал с ним из дома. Бабушка уговаривала внука перекусить на дорожку, но тот от неё отмахнулся, будто бы некогда. А на самом деле требовалось сохранить в животе побольше пустого места: у автобусной остановки продавались вкуснейшие пирожки с мясом.

В метро было на удивление немноголюдно. Вернее, многолюдно, но не слишком. Несмотря на будний день и шестой час вечера — время, когда многие уже возвращаются с работы, — люди на станции не толпились, а в вагоне даже никто не стоял. Уплетая пирожок, Василий уселся на одно из свободных мест и принялся с детской непосредственностью разглядывать пассажиров.

Тётка напротив вязала. Кофточку, или что они там вяжут. Здоровая такая тётка, мордатая, чем-то завуча напоминала. Слева от неё сидел дядька в очках, читал газету. И зачем только люди читают газеты, там же ничего интересного. Василий пару раз пробовал, и это было скучнее, чем учебник по математике. Справа от тётки спал ещё один дядька, без очков, обыкновенный.

Неожиданно из туннеля послышался громкий свист, и состав резко замедлил движение, а после и вовсе остановился. В наступившей тишине пассажиры молча переглянулись. Обыкновенный мужик, который спал, открыл глаза и тоже переглянулся вместе со всеми.

— Это надолго. Колёса заклинило, — оторвался от чтения мужик слева, который с газетой.

— Как? Как? Как это заклинило колёса? — всполошилась тётка.

— Сужение колеи, — объяснил мужик. — На отдельных участках колея может сужаться, и тогда рельсы давят на реборды колёс, вызывая эффект торможения.

— Но как это так? Почему ничего никогда не сужалось, а сегодня вдруг сузилось?

— Значит, ЧП произошло, — пожал мужик плечами. — Скорее всего из-за грунтовых вод просел какой-то служебный отсек под путями. Соответственно, прогнулись и шпалы.

— Что вы говорите? Какой ещё отсек? Что ещё за служебный отсек?

— Они разные бывают, — отмахнулся от вопросов мужик и спрятался за газетой.

Однако, спокойно почитать ему не дали. Через несколько минут тётка настойчиво дёрнула знатока за рукав:

— Ну что вы сидите! Не молчите же! Раз вы всё знаете — говорите, не создавайте панику. Немедленно скажите всем когда мы снова поедем. Проблему уже как-то решают, нет?

— Решают, решают, — успокоил её мужик. — Сейчас подъедет на дрезине спецотряд туннельной милиции, произведёт необходимые работы, после чего наш поезд сможет продолжить движение.

— Ну и сколько их ждать?!

— Да вон они, уже приехали. Слышите?

Со стороны хвоста состава приближался шум — хлопанье дверей и тяжёлое топанье как минимум десятка хорошо обутых ног. Вскоре появился наряд туннельной милиции — несколько одетых в шинели и будёновки бойцов, у каждого по горящему керосиновому фонарю и по винтовке со штыком.

— Здесь, что ли? — зычно спросил впереди идущий, оглядываясь на товарищей.

— Дальше, Степан, в следующем, — отвечали ему.

Наряд поспешил в следующий вагон; глядя им вслед, Василий поинтересовался у знающего мужика:

— А почему туннельная милиция выглядит как красноармейцы какие-нибудь?

— Ну... Рождённая Революцией всё ж таки, — уважительно произнёс тот. — Их как загнали под землю ещё в конце двадцатых, когда метро начинали строить, так с тех пор образец формы и не поменяли.

— Бабушка, посторожите, пожалуйста, инструмент, — попросил Василий сидевшую рядом старушку, вручая ей балалайку. — Я скоро вернусь!

И мальчик побежал следом за нарядом туннельной милиции. Между тем красноармейцы уже успели распахнуть люк в полу соседнего вагона. Лёжа на животе и свесившись в проём, Степан что-то освещал фонарём и кряхтел: «Бля-я-я-дь!..»

— Что? Рельсы давят на реборды? — со знанием дела спросил, подбегая, Василий.

— Давят, давят... — пробурчал Степан; встал, отряхнулся: — Херово дело, отсюда не поправить. Придётся вниз лезть.

— Служебный отсек просел? Из-за грунтовых вод, да? — продолжал Василий проявлять любопытство.

— Просел, просел... Шёл бы ты, пацан, не мешал, — посоветовал ему пожилой усатый милиционер, которого товарищи называли Григориваныч.

— А можно мне с вами вниз? Я вам не буду мешать, я просто посмотрю, — пристал Василий к служивым, и ему, вопреки его ожиданиям, позволили:

— Ладно уж…

* * *

Под тёмными сводами туннеля в свете керосиновых фонарей милицейский наряд долбил рельсы штыками винтовок, летели искры. Поезда с пассажирами не было, уже уехал.

— Это вы зачем? — интересовался Василий.

— Могильня протекла, — объяснял Степан. — Нужно вскрыть вход и устранить протечку.

— Какая ещё могильня? Ведь говорили служебный отсек.

— Он и есть. Не мешай.

Через какое-то время наряд расчистил под шпалами довольно широкое отверстие, словно вход в какую-то огромную нору, расположенную аккурат под полотном. Встав на четвереньки, один за одним менты заползли внутрь, Василий следом за ними.

Могильня представляла собой небольшое, очень плохо освещённое помещение с кафельными стенами. Тухло-сладкий запах — несильный, но довольно неприятный. На полу деревянные поддоны, как на овощном складе. На поддонах рядком уложено несколько целлофановых свёртков в человеческий рост, штук пять или шесть.

— Что это? — спросил Василий.

— Что, что... — пробурчал Григориваныч. — Будто сам не знаешь. Трупы, вот что.

— Я понимаю... Я имею в виду — зачем здесь трупы?

— А куда ж их? — усмехнулся Степан, ковыряясь в мокрой трещине на потолке чем-то напоминающим автомобильную монтировку и заделывая таким образом протечку.

— Ах, ну да, — вдруг дошло до Василия. — Это бомжи.

— Ну почему, не только бомжи.

— А кто ещё?

— Ну мало ли. Что, разве в метро одни бомжи умирают?

— Ах, ну да, — дошло до Василия ещё раз. — Здесь лежат все те, кто умер в метро.

— Во-первых, не только здесь, — уточнил Григориваныч. — На одной нашей линии сто семнадцать могилен. Во-вторых, не все. А лишь невостребованные. То есть, в основном те, у кого документов при себе не нашлось.

— Но ведь есть специальные такие домики рядом с больницами. Мы оттуда дедушку забирали когда он умер.

— Морги, что ли? В моргах, дружок, сейчас нахуй посылают, это тебе не то что раньше. Теперь у них все услуги только за деньги. А откуда у метрополитена деньги на трупаков?.. На живых-то нихуя нет... Ну чего, Стёп, всё, что ли?

В это время один из целлофановых свертков резко дёрнулся, и на поддон из-под него вывалилась тёмная жилистая рука. Кривые пальцы медленно и механически мацали деревяшку.

— Опять! Тьфу, бля, — Григориваныч с досадой отвернулся.

— Что? Что это?? — схватил его за руку Василий; ему вдруг стало изрядно не по себе.

— Судороги, — последовал короткий ответ.

— Как судороги? Ведь судороги бывают до… до того, как человек умер!

— Ага, много ты знаешь, — угрюмо буркнул мент. — Это трупные судороги, совсем другое дело.

Раздался протяжный приглушённый звук, отдалённо напоминавший человеческий голос, и то, что лежало у стены под крайним целлофаном, начало из-под него освобождаться. В слабом свете единственной неоновой лампы Василий различил тощее жёлтое тело, копошившееся на фоне кафельных плит.

— Ну вот, растревожили, блядь, — недовольно произнёс Степан, бросив беглого косяка на труп и продолжая ковырять потолок монтировкой.

— А вот то, что он встаёт... это... это тоже судороги?

— А что же? Да это ещё ерунда. Иной раз придёшь, так они тут знаешь как зажигают! Туда-сюда раком ползают, друг за друга хватаются, лбами стукаются, пиздят что-то непонятное, каких-то своих родственников зовут. Ты думаешь, их для чего в целлофан-то упаковывают? Целлофан — он судороги снимает... Послушай, малец. Ты вот стоишь без дела, а мне проволока нужна. Я уж всё сделал, только прикрутить осталось. Можно, конечно, и не прикручивать, но лучше прикрутить. Вон там кладовочка в углу есть, видишь вон ту дверку? Там моток проволоки должен быть. Сходи-ка принеси.

Первым и естественным побуждением Василия было отвергнуть такую просьбу. Однако, он тут же сообразил, что с ментами в данной ситуации нужно дружить и ни в коем случае не раздражать их. Лучше уж по-быстрому сходить и принести.

Василий бочком прошёл мимо трупов; из шести целлофанов шевелились уже три, не считая того, из-под которого вылезли.

Заскочив в кладовку, он закрыл за собой дверь. В полутьме долго не мог ничего найти. Наконец взгляду попались две бухты проволоки, лежавшие рядышком на одной из полок — проволока потоньше и проволока потолще. Следовало спросить.

— Здесь их две! — закричал он. — Здесь две проволоки! Вам какую?!

Никто не ответил. Абсолютная тишина, лишь бубнёж и возня за стенкой. А потом где-то совсем-совсем далеко голос Григориваныча:

— До станции пешком пойдём, или дрезину будем ждать?

И голос Степана:

— Пешком.

И голос Григориваныча:

— А малец-то где? В кладовке, что ли, остался?

И голос Степана:

— Ага.

И голос Григориваныча:

— Может, вернёмся?

И голос Степана:

— Сам выберется… Я, правда, в отсеке свет выключил, но ничего, не заблудится.

.

Из пневматической винтовки

Жил-был мужчина по имени Дмитрий. И была у него семья: жена и пятилетняя дочь. Жили они в сытости — Дмитрий зарабатывал, на прокорм хватало — и можно даже сказать счастливо, ибо счастье семьи определяется благополучием ребёнка, а Лидочка росла здоровой и весёлой девочкой.

Светлана Дмитрия не любила, и он это понимал. Понимал и переживал, но не так чтобы очень; ведь главное — дочка. Ну а любовь… любовь — дело такое. Известно же, что в отношениях любит кто-то один, а другой позволяет себя любить, это уж так всегда. И разве было бы лучше, если б было наоборот, если бы безответно пришлось любить не ему, а Светке? Нет, конечно.

Так думал Дмитрий. Хорошо думал, благородно. Он и вообще был мужик неплохой: не пил, не курил, не гулял; и что этим бабам, спрашивается, не хватает? Но вот что-то, однако же, не хватает. Денег, что ли? В общем, вопрос расставания был исключительно вопросом времени. И это время пришло.

— Нам нужно поговорить, — сказала как-то вечером Дмитрию супруга, после того, как тот уложил Лидочку спать.

Прошли на кухню, заварили чайку.

— Давай не будем тянуть кота за хвост, — предложила Светлана.

— Давай, — согласился муж.

— Я встретила свою судьбу.

Дмитрий почесал подбородок. Он давно уже ожидал услышать нечто подобное, поэтому в целом даже не огорчился. Лишь задал спокойный вопрос:

— Уходишь?

— Ну а как ещё. Ухожу, конечно.

Долго молчали.

— А Лида? — вымолвил наконец Дмитрий.

— Остаётся с тобой. Буду иногда забирать её, но постоянно ей лучше жить здесь. Так уж получилось, что к тебе она привязана больше.

Дмитрий молча кивнул. Потом хотел сказать что-то ещё, но так и не сказал. Вдруг оказалось, что разговаривать больше не о чем.

* * *

И папа с дочкой зажили вдвоём. Лидочка скучала по матери, но не сказать чтобы очень уж сильно. А вот Дмитрию, спустя какое-то не слишком долгое время, супруги стало не хватать. Вряд ли он томился душою — духовного общения и раньше-то не было — но вот что касается тела… Говоря по-простому, вскорости после ухода Светланы Дмитрия начала одолевать похоть, и с каждым днём всё сильней и сильней.

Какие у него были варианты? Самый быстрый и самый удобный он даже не рассматривал. Когда-то ещё в детстве отец застукал его за рукоблудием и столь сильно напугал последствиями в виде волос на ладонях, что Дмитрий, тогда ещё Митя, усвоил на всю жизнь: этого делать нельзя. И не делал. А ждать, когда оно случится среди ночи само, как изредка случалось в далёкие пубертатные годы… ну, можно, конечно, но это же сколько ждать. А хочется — да не просто хочется, а требуется — прямо сейчас. Найти себе любовницу, половую партнёршу?.. Можно и даже нужно, но только потом, потом. Потому что и с ней ведь не сразу.

А сейчас — проститутку. Нет, а что, собственно, в этом такого. Он теперь одинок, имеет полное моральное право. Опасность чем-нибудь заразиться? Ну так для этого существуют презервативы. В презервативе, конечно, не так интересно, но тут уж, как говорится, не до жиру.

Наиболее подходящим днём для задуманного представлялась суббота. С утра он отвезёт Лидочку к матери на дачу, а вечером пригласит к себе какую-нибудь жрицу любви. На ночь оставлять не будет — зачем? Пары часов вполне хватит чтобы спустить пары, да не раз. Может быть, ещё успеет на последнюю электричку. Лидочка, конечно, будет спать, но уже с утра они вместе пойдут ловить бабочек в поле. «Ты почему вчера не вернулся?!» — строго спросит дочь. И он ей ответит: «Извини меня, солнышко, папка твой совсем заработался…»

* * *

Они стояли рядком вдоль кирпичной стены в одном из тёмных привокзальных закутков — молодые, крашеные, все до одной в мини-юбках. Мамка, по очереди освещая фонариком каждую, — лицо и ноги, — поторапливала:

— Ну давай, выбирай скорее пока менты не приехали!

Он выбрал третью слева, долговязую сероглазую блондинку. Почему — сам не понял. И груди-то никакой, и бёдра узковаты, и не сказать чтоб прям красавица. Мила, конечно, в юности все милы, но не более. Может, глянулась тем, что не было на ней агрессивного макияжа, а может потому что чем-то напоминала однокурсницу Овечкину, предмет его давнего и тайного вожделения.

— Как тебя зовут? — спросил он её когда сели в такси.

— Вера, — ответила она неожиданно низким голосом. И тут же полюбопытствовала: — Нам долго ехать?

— Минут сорок, — прикинул он.

— Ой, долго. Купи нам где-нибудь по пивку, а?

У первой же вывески «Продукты» Дмитрий велел водителю остановиться. Выходя из машины, любезно уточнил:

— Светлое, тёмное?

— Любое. Какое себе, такое и мне.

— Да я-то не хочу.

— Ой, вот ты душный! Я одна, что ли, буду пить?

— Ну хорошо, ладно.

Спустя пару минут Дмитрий вернулся с двумя жестяными банками. Таксист завёл двигатель, и машина тронулась с места. Открыли банки, сделали по глотку, после чего Вера спросила:

— А тебя как звать?

— Дима.

— Ты всегда такой жадный, Дим?

— Почему жадный? — опешил он.

— Ну мог бы хотя бы чипсов взять!

— Да я вообще-то там стол накрыл. Дома. Вино, бутерброды…

— Ах ты ж зайка. Но это ж дома. А то сейчас, с пивком.

— Без проблем. Шеф, тормозни у ларька!

Водитель остановился, и Дмитрий снова полез из машины.

— Ну куда ты с пивом-то попёрся? Давай подержу, — сказала Вера и взяла у него из руки банку.

— Тебе какие? — спросил он. — Я люблю крабовые.

— Ну и мне тогда. Крабовые.

* * *

Дмитрий жил на последнем этаже хрущобы в малогабаритной трёшке, оставленной ему бабкой по отцу. Хоть и бедненькая, квартирка эта была чиста и опрятна, но Вере она всё равно не понравилась.

— М-да, — повторяла девушка, качая головой и расхаживая по комнатам не разувшись. — М-да…

— Что, не нравится? — зачем-то спросил Дмитрий.

— Да не, всё нормально. Ну чё? Давай, что ли, начнём? Ну-ка, что у нас тут?

Гостья приблизилась к хозяину и бесцеремонно ощупала его джинсы в районе ширинки.

— Может перекусим сначала? — неуверенно предложил Дмитрий.

— Ну давай перекусим, — согласилась Вера.

Аппетита не было, ели и пили молча. Дмитрий украдкой вздыхал: нехорошо как-то всё получалось. Должна же была присутствовать во всём этом… ну если не романтика, то хоть какая-то духовная вовлечённость. А то совсем как-то по-скотски.

— Расскажи что-нибудь о себе, — попросил он Веру.

— О себе? — усмехнулась та. — И что же тебе рассказать?

— Я не знаю… Откуда ты родом, кем работаешь?... Я имею в виду кем раньше работала… Не хочешь — не говори. Извини, если что.

— Да не, всё нормально. Родом я, Дима, из Тамбовской области. Инструктор по стрельбе из пневматической винтовки.

— Ух ты! Пне… Пне… Пнематическая винтовка — здорово. Это как в ти… это как в тире, да?

— Типа того. Я схожу носик припудрить, ладно?

— Ко… конечно, — кивнул ей Дмитрий и вдруг понял, что он мертвецки пьян. С половины бокала красного это было довольно странно.

Между тем Вера где-то с кем-то заговорила по телефону — кажется, в туалете. До Дмитрия доносился её громкий шёпот:

— Вообще голяк, говорю тебе, брать абсолютно нечего… Выходит, что зря… А я чего, я его выбирала, что ли?.. Короче. Вы за мной едете или нет?..

Он пытался расшифровать смысл её слов, но у него не получалось. Мир вдруг утратил такие свои качества, как последовательность и логичность, остались лишь пространство и цвет. Ярким бесформенным пятном в близлежащее приплыла Вера:

— Ну что, котик, в кроватку?

И потянула за руку. Неожиданно Дмитрий почувствовал, что в кроватке умрёт. Состояние его стремительно ухудшалось, опьянение переставало быть опьянением, превращаясь в тяжёлый и странный недуг. Предметы обстановки плавали по комнате разноцветными островами, в голове завывал ураган, мысли вязко скакали. Вдруг стало не хватать воздуха.

— Не… не надо в кроватку, — он вяло отдёрнул руку. — Мне… мне погулять надо…

Вера не возражала. И даже придержала его за локоть, когда он надевал в коридоре ботинки — чтоб не упал.

С огромным трудом он спустился на первый этаж и вышел на улицу. Ноги подкашивались, руки тряслись, по лицу текли ручьи холодного пота.

Во двор зарулила машина, остановилась поодаль. Какая-то женщина побежала к ней, цокая каблуками. Хлопнула дверь, машина уехала.

Очень хотелось спать, но вернуться в квартиру сил не было. Ему удалось дотащить себя до лавочки возле детской площадки и кое-как прилечь на неё, подогнув под себя ноги.

В своём последнем сне он ловил вместе с дочкой бабочек.

.

Время делирия

Двоюродных сестёр у меня две. Была и третья, Марина, но она умерла. От передоза. Поэтому только две: Лена и Саша. Одна родилась на несколько лет раньше другой, а кроме этого разницы между ними нет.

* * *

Я сидел вместе с Леной в своей квартире, на кухне. Был вечер и, кажется, осень.

‒ Хорошая квартира, ‒ сказала Саша, разглядывая потолок. ‒ Досталась тебе по наследству?

‒ Ты же знаешь, ‒ ответил я.

‒ Ага. И, значит, решил сдавать.

‒ А что ещё с ней делать.

‒ Ага. Ну потерпи, скоро придут смотреть.

‒ Кто?

‒ Как кто. Пашка с Нинкой. Я же тебе говорила.

‒ Ах, ну да.

Лена встала с табуретки и принялась ходить по кухне.

‒ Не мельтеши, ‒ попросил я.

‒ Хорошо, не буду, ‒ Саша снова села на табурет.

Минуты три было тихо, затем из прихожей послышался скрип открываемой двери.

‒ Ну наконец, ‒ сказала Лена.

‒ Пришли? ‒ спросил я.

За моей спиной кто-то прошёл в большую комнату.

‒ Пашка и Нинка? ‒ спросил я.

‒ Нет.

‒ А кто?

‒ Какие-то два мужика, ‒ Саша пожала плечами. ‒ Мало ли желающих снять квартиру. Может, чайку? Где заварка?

‒ Наверное там, ‒ я показал на шкаф.

Лена приготовила чай. Разлила по чашкам и сказала:

‒ Я больше люблю зелёный. Но с бергамотом тоже хорош.

Некоторое время мы пили чай. Мужчины продолжали находиться в большой комнате. Потом они перешли в маленькую.

‒ Как думаешь, долго они будут смотреть? ‒ спросил я.

‒ Пусть себе смотрят. Ты куда-то торопишься?

‒ Нет.

Когда чай был выпит, я всё же решил, что нельзя так долго осматривать помещение, тем более пустое. Это по меньшей мере странно.

‒ Пойду гляну что там.

Сходив в маленькую комнату и вернувшись на кухню, я мрачно сказал:

‒ А ведь там убийство.

‒ Ой! ‒ испугалась Саша. ‒ Какое убийство?

‒ Сходи и посмотри, ‒ предложил я.

Лена прошла в комнату и увидела в ней два трупа. Тело одного из мужчин лежало в одном углу, тело другого ‒ в другом.

‒ А может, они живы? ‒ с надеждой спросила Саша.

‒ Вряд ли, ‒ я покачал головой у неё за спиной.

‒ Почему ты так думаешь?

‒ Во-первых, не дышат. Во-вторых, у каждого в горле что-то торчит. Отсюда мне плохо видно, но по-моему по отвёртке.

‒ Какой ужас.

‒ Да.

‒ И что теперь делать?

‒ Теперь уж ничего не сделаешь. Они мертвы.

Мы вернулись на кухню.

‒ Ещё по чашке? ‒ предложила Лена.

‒ Пожалуй.

Через какое-то время снова заскрипела в прихожей дверь. В этот раз по коридору прошло сразу несколько человек: трое или четверо мужчин и две или три женщины. Некоторые направились в маленькую комнату, остальные ‒ в большую.

‒ Ну а это кто? ‒ спросил я.

‒ А сам как думаешь? ‒ вопросом на вопрос ответила Саша.

‒ Тоже хотят снять квартиру?

‒ Конечно.

‒ И Пашка с Нинкой тоже пришли?

‒ Нет. Не заметила.

Вторая чашка подходила к концу, когда до нас донеслись вопли.

‒ Что опять там?! ‒ закричал я, выбегая из кухни; Лена выбежала следом за мной.

Кто-то корчился в предсмертной агонии на полу в большой комнате. Ещё двое были уже мертвы ‒ один М, одна Ж.

А в маленькой комнате количество трупов достигло целых пяти.

‒ Да кто их всех убивает? ‒ нахмурилась Саша.

‒ Трудно сказать. Не исключено, что сами друг друга.

‒ А ты в курсе, что в таком состоянии квартиру не сдать?

‒ В курсе, Лен, не дурак.

‒ Ну и что собираешься делать?

‒ Известно что, вызывать клининговую компанию.

‒ Так вызывай, чего ждать-то.

За разговором мы не заметили, как в квартире появилось полно народу. Человек тридцать, а то и все пятьдесят.

‒ А вон и Пашка с Нинкой, ‒ Саша указала пальцем на молодую пару, державшуюся за руки.

Люди толпились везде: в комнатах, в кухне, в ванной и туалете. До нас доносились обрывки фраз:

‒ Потолки низковаты…

‒ А с животными можно? Надо спросить…

‒ В целом ничего, но за такую цену…

‒ Вот если б ещё и к метро поближе…

‒ А кто это валяется на полу?..

‒ Да это они уберут…

Лена дёрнула меня за рукав:

‒ Пойдём пока погуляем, не будем людям мешать.

Мы вышли на лестничную клетку. Саша вызвала лифт.

‒ Ты позвонил в клининговую?

‒ Нет ещё. Я вот думаю…

‒ Что?

‒ Может, сначала ментам позвонить?

‒ Здравая мысль.

‒ Ну да, надо ментам. А то могут привлечь ни за что.

‒ Не могут, а привлекут, ‒ убеждённо сказала Лена.

Приехал лифт, двери раздвинулись в стороны. Мы зашли внутрь, двери закрылись, и лифт тронулся вниз. Во всю стену кабины было выцарапано слово из трёх букв. Саша напряжённо смотрела в эту стену, а лифт ехал вниз.

‒ Нравится, да? ‒ пошутил я.

Лена не ответила, лишь молча подняла на меня взгляд.

‒ Говорю: нравится?

‒ Смешной ты. Это же просто царапины.

И Саша опустила взгляд в пол.

* * *

На улице моросил дождь, было прохладно той влажной и нежной прохладою, что часто случается в городах осенними вечерами. Электрические лучи словно спицами протыкали природную темноту пространства, оставляя в ней яркие разноцветные дырки: огни машин, вывески магазинов, уличные фонари и целые созвездия окон.

‒ Знаешь, что мне это напоминает? ‒ спросил я Лену, взяв её за руку.

‒ Какую-нибудь картину?

‒ Верно. Мне это напоминает полотна Коровина.

‒ Константина Алексеевича?

‒ Да. Забыл как называется этот его французский цикл…

‒ "Парижские огни".

‒ Да, точно. Слушай, надо бы позвонить.

Я достал из кармана сотовый.

‒ Кому? ‒ спросила Саша.

‒ Лене. Она ведь там тоже была, и её тоже будут допрашивать. Нужно заранее свериться в показаниях. Как считаешь?

Лена кивнула.

Трубку никто не брал. Я спрятал телефон в карман и сказал Саше, что, пожалуй, на минутку вернусь и проверю ‒ как там.

‒ Зачем? ‒ спросила она.

‒ Что зачем?

‒ Зачем проверять? Просто звони в полицию.

‒ Ну… Может быть, как-то можно ещё кому-то помочь… В каком-то смысле помочь, я имею в виду… Стой здесь, я скоро приду.

* * *

Поднявшись на этаж, я встретил соседа по лестничной клетке, пожилого дядьку в очках.

‒ Здравствуйте, ‒ сказал я.

‒ Добрый вечер, ‒ он оскалил фарфоровые зубы.

‒ Скажите… эмм… эмм… ‒ я замялся.

‒ Да-да? ‒ он учтиво склонил голову набок.

‒ Скажите, вы не чувствуете запах?

‒ Я?.. Нет, не чувствую. А что, должен?

‒ Ну, так вопрос не стоит. Вы либо чувствуете его, либо нет.

‒ Да нет, вроде… А что за запах?

‒ Трупный. Трупный запах.

‒ Да нет, вроде не чувствую… А что, кто-то умер?

‒ С чего вы взяли.

Я оставил старика стоять на лестничной клетке и прошёл по коридору к квартире. Дверь отворилась с великим трудом, мешали тела.

Мертвечины изрядно прибавилось. Трупы равномерно устилали всю площадь квартиры в два, а то и в три слоя. Я ходил по телам из комнаты в комнату, почти касаясь головой потолка и зажимая рукою нос: запах всё-таки был, и притом весьма сильный. Одеревеневшие конечности торчали из общего месива в разные стороны мерзостным буреломом, и мне приходилось сквозь него продираться. Заглянув в ванную, я обнаружил в верхнем слое Пашку и Нинку. Даже умерев, они по-прежнему держались за руки и смотрели друг на друга мутными невидящими глазами.

В какой-то момент я понял, что нужно срочно уходить, и поспешил к выходу.

* * *

‒ Ну как там? ‒ спросила Лена.

‒ Там плохо, ‒ не сумел солгать я. ‒ Их уже по колено.

‒ Гораздо больше, ‒ тихо произнесла Саша, глядя мне за спину и куда-то вверх.

Я обернулся.

Окна квартиры напоминали два прямоугольных аквариума, заполненных до половины странной, тёмно-разноцветной водой.

‒ А если не выдержат стёкла, и они начнут выпадать? ‒ вслух испугался я.

‒ Мертвее не станут, ‒ усмехнулась Лена.

‒ Да, но… Под домом может кто-то проходить.

‒ Ты не о том думаешь Ты заказал клининг?

‒ Нет. Мне кажется, это уже бесполезно.

‒ Хорошо. Бесполезно это ‒ значит, займись другим, вызывай ментов. Делай же что-нибудь!

Я вытащил из кармана сигареты и зажигалку. Закурил.

‒ Менты подождут. Я думаю, нужно начать с другого.

‒ ??

‒ Я думаю, тела нужно предать земле. Это будет правильно, и это будет по-христиански. К тому же, с ними квартиру не сдать.

‒ Ты дурак? ‒ внимательно посмотрела на меня Саша.

‒ Нет, почему.

‒ Ты дурак, ‒ утвердительно кивнула головой Лена.

Некоторое время мы молча стояли во дворе дома. Потом она медленно повернулась на каблуках и не спеша пошла в сторону улицы.

‒ Ты куда?

‒ За ментами.

* * *

Я присел на лавочку.

Вечер становился поздним, окна в доме гасли одно за другим. Настал момент, и они погасли все, за исключением двух. Аквариумы продолжали наполняться.

Разве я не прав? ‒ задавался я вопросом, чуть подрагивая от осеннего ветра и сжимая у горла лацканы куртки. ‒ Разве я не прав?

Вызвать ментов ‒ это позаботиться о себе, в какой-то степени отвести от себя подозрение. Потому что если этого не сделать, то подозрение… оно неизбежно возникнет: а почему, собственно, не вызвал?

Предать погребению ‒ позаботиться о людях. Ведь даже мёртвые люди ‒ люди.

Вызвать ментов ‒ исполнить гражданский долг.

Предать погребению ‒ исполнить долг христианский.

Какой долг важнее?

Глупый вопрос. Долги не измеряют важностью. Долги измеряют величиной.

Кому человек должен больше ‒ государству или Богу?

Каждый решает сам.

Я решил в пользу Бога, и теперь за мной приедет государство ‒ сначала ко мне, а потом за мной.

Оно приедет на УАЗе, но может быть и на Ладе. Спереди будут сидеть двое молодых полицейских, рядовой и младший сержант. И оба будут строить в зеркало заднего вида глазки ‒ Лене и Саше. И через плечо говорить много-много слов.

‒ Нет, девчонки, давайте колитесь: что завтра вечером делаете?.. Чего молчите?.. Не нравимся, что ли?.. Как это «не отвлекайтесь»? Мы не отвлекаемся, сейчас арестуем вашего злодея в лучшем виде… Не злодей? А кто?.. Ну, значит не злодей. В отделении разберутся… Ну так что? Идём завтра в Рояль Палас?.. Не бойтесь, с нами пропустят. Идём?.. Уже приехали? Ну и где он? На лавке сидит? Ага, вижу…

А может быть, мне повезёт. Может быть, меня не увидят. А может, даже и не приедут.

И тогда…

Тогда я выкопаю братскую могилу. В Измайловском лесопарке. Большую-пребольшую, глубокую-преглубокую. Прикрою ветками от посторонних глаз.

Куплю в хозяйственном топорик, куплю непромокаемый рюкзак.

И ‒ за работу.

.