Времени больше не будет

Глава 1

25 августа 2008 года

В купе было душно, Иван Лесин никак не мог уснуть. Пригнув голову, сел в турецкую позу и, посмотрев на Киру, свою дочь, подумал: «Она еще младенец, но время быстро пробежит…» Они занимали верхнюю полку. Иван боялся, чтобы она не упала во сне, и когда пытался уснуть сам, то лежал с краю, защищая ее наподобие стены. Его злило, что попутчики отказали, когда он попросил их поменяться местами ради безопасности ребенка. Но какое им дело — в поезде нет людей, здесь пассажиры. Впрочем, обычная ситуация, ведь люди, когда меняются условия, перестают быть людьми и становятся чем-то: функциями, прохожими, покупателями, избирателями и прочим ничем. У этого ничего нет морали, только свой живот, стремление к теплу, эгоизм.

Кира засмеялась во сне, и Иван, улыбнувшись, подумал: «Ради таких мгновений стоит жить. Когда она смеется, я счастлив. Я бы поверил в Бога, если бы он смеялся так, как дочь».

Он посмотрел на спящих попутчиков. Иван не раз слышал, что в поезде спать хорошо. Эти ритмичные звуки — ту-дух-ту-дух, ту-дух-ту-дух, — они якобы успокаивают. Но он не мог уснуть, он не любил ритм. Другим спать, наверное, хорошо, потому что в вагоне — свобода от ответственности. Ты просто едешь, тебе не нужно ничего делать. Все уже предопределено: в нужное время поезд прибудет на такую-то станцию, там простоит такое-то время, вновь отправиться в путь. Все точно, ошибки бывают редко, а делать ничего не надо. Это порядок, в который тебя включили, отныне ты свободен от суеты. Просто лежи и спи. Покой, а что еще нужно? И ту-дух-ту-дух — как колыбельная.

Ту-дух-ту-дух — да, ритм может успокоить. Но поезд не сводится только к нему. Здесь бывают неприятные попутчики, воровство, храп, вонь, занятый туалет, скандалы, страшный проход между вагонами, пьянство, воспоминания об Анне Карениной. Здесь Бог и дьявол борются, и поле битвы — вагон.

«Мы изобрели время, изобрели порядок, — подумал Иван. — А ведь нет никакого времени — оно у нас в голове. Время, ритм, порядок — как все это противно мне. И Богу противно, ведь он в Вечности. Вечность, если верить Библии, начинает с клятвы: «Времени больше не будет». Как бы я хотел поверить в Бога, но для этого мне нужно, чтобы он засмеялся».

В кармане завибрировал телефон, Иван достал его и посмотрел на экран: звонил Реваз, дядя Машо. Сбросив звонок, Иван положил подушку и одеяло на край полки, устраивая стенку, чтобы обезопасить ребенка, а сам аккуратно спустился в лунном свете и вышел из купе. Встал в коридоре у окна и перезвонил.

— Я раз двадцать тебя набирал, — в голосе дяди Реваза чувствовалось отчаяние. — Ты не пришел на похороны Машо. Где Кира? Куда ты ее забрал?

— С Кирой все в порядке, — сухо ответил Иван.

— Видел бы ты Машо, — дядя Реваз заплакал. — Ей и тридцати не было, а в гробу она выглядела, будто старуха. Ее отца, моего дорого брата Павла, ее матери Нано, — их не стало, сбили, убили! А теперь и дочь умерла! Я ничего не понимаю, что это за болезнь такая, когда молодая девушка увядает за считанные дни. Я…

— Не звони мне больше, урод, а то тебе не поздоровится! — грубо перебил Иван. — Ты понял меня, сволочь?

Не дожидаясь ответа, он прервал звонок. Услышал шаги: по коридору шла пассажирка и испуганно глядела на Ивана — она стала свидетелем его гнева. Пассажирка ускорилась, чтобы быстрее пройти мимо.

«Он не понимает, почему я так себя повел, — подумал Иван о дяде Ревазе. — А если бы я даже и объяснил свой мотив, то меня бы посчитали сумасшедшим. Давно уже, Ваня, пора привыкнуть к такому положению, давно…»

Он вернулся в купе, убедился, что с Кирой все в порядке, потом забрался на полку. Лег, обнял ребенка и заплакал, вспомнив Машо. Слезы текли, и ему становилось легче. Обессиленный, Иван уснул.

Утром его разбудили голоса попутчиков. Мужчина и женщина, занимавшие нижние полки, познакомились и вели беседу.

— Почему едете на отдых сами? — поинтересовалась она. — Почему без друзей, без жены?

— Я не женат, — ответил он. — А друзья… После сорока в них перестаешь нуждаться. У меня есть друзья, мы иногда видимся. Но если бы кто-то из них уехал или умер, я бы не горевал. Привязанность — свойство молодых, а не зрелых.

Попутчик говорил медленно, тихо, будто излагал мудрость. «Наверное, в душе мнит себя современным Екклесиастом», — предположил Иван.

— А я разведена, — оживленно сказала женщина. — Взяла больничный, решила на моря сгонять. Один раз живем, так ведь?

— Это верно, — подтвердил ее собеседник. — И давно в разводе?

— Года три назад разбежались. Надоел мне этот зануда. Я еще молодая, не хочу тратить жизнь впустую.

— А дети есть?

— Взрослые уже. У них своя жизнь, у меня — своя. Были маленькие — жила для них. Теперь живу для себя.

— Я давно уже это понял: надо жить только для себя. А иначе как быть счастливым? Это, если хотите, здоровый эгоизм. Плохого я никому ничего не сделал. Но и никому ничего не должен. А брак… Брак — это рабство. Прогрессивное человечество уже давно за свободные отношения.

«Опять тон учителя жизни. Да, явно соревнуется с Екклесиастом», — Иван вздохнул, потом посмотрел на храпящего толстяка, занимавшего соседнюю полку, и позавидовал его глубокому сну.

— Пива не хотите? — предложил собеседнице купейный мудрец. — У меня с собой.

— Не откажусь, на отдыхе ведь.

Дверь купе открылась, в коридоре стоял проводник.

— Через двадцать минут прибываем, — сообщил он. — Собирайтесь.

— Ровно через двадцать минут? Или через двадцать минут и девятнадцать секунд? — веселым голосом спросил Сократ с нижней полки. Его новая подруга захихикала.

«А ведь этому типу кажется, что он пошутил», — подумал Иван.

— Тот, кто ценит свое время, не задает глупых вопросов, — грубо ответил проводник и двинулся дальше по коридору.

13-14 марта 1996 года

Пятиклассник Ваня Лесин возвращался из школы. Нес тяжелый, набитый учебниками и тетрадями портфель. В отличие от одноклассников ему не хотелось идти домой. У него вообще было все наоборот — он грустил тогда, когда другие радовались. Недавно Ване исполнилось семь лет, мама предложила отпраздновать День рождения в классе. Купила торт, сладости, лимонад, и все это принесла в школу. Учительница, одноклассники поздравляли Ваню, а он был печален. «Что с тобой?» — спросила мама. Ваня ответил, и ответ сильно ее смутил: «Я стал ближе к смерти».

Под балконами на корточках сидел Гриша, его одноклассник, и курил. Он поднес палец к губам, призывая не шуметь, чтобы ненароком не выдать его. Ваня кивнул и прошел мимо. Раньше Гриша любил играть в футбол, и они дружили. Теперь Гриша курит и иногда пьет пиво, и они больше не дружат.

Ваня вошел в свой двор и, остановившись у пустой детской площадки, окинул ее взглядом. Раньше здесь было много малышей, теперь же двор пуст. Ваня не понимал, почему его это волнует. Детская площадка без детей вызывала страх, который он не мог объяснить. Чувство, что он наблюдает нечто неестественное, даже зловещее в своей неестественности, не покидало Ваню. Где малыши, где мамы с колясками, где жизнь?

Тогда еще школьник Ваня мало знал, какие события происходят в стране. Слышал о Советском Союзе, что его развалили. Взрослые жаловались: жить стало хуже. Проклинали нищету. Ваня чувствовал, что опустевшие детские площадки и тихие дворы как-то связаны с их жалобами. Он помнил, раньше было все иначе, раньше было людно, раньше были малыши. Помнил, как его, трехлетнего, выводили во двор и без страха оставляли играть с другими дошкольниками, лишь иногда проверяя, все ли в порядке. Помнил открытые соседские двери, помнил деда Пашу, жившего на первом этаже. Ваня мог без спроса прийти к деду Паше, и тот угощал его бутербродом с маслом, посыпанным сахаром. Но дед Паша умер, родственники продали его квартиру, а новые хозяева никогда не держали ее открытой.

Ваня снял портфель и оставил его на лавочке. Поднялся на горку и съехал. Повторил это несколько раз. Затем покачался на турнике. Попытался подтянуться, но не смог. Сел в песочнице и задумался: «Где море? Учительница рассказывала о море. Это когда много воды и много песка. Почему у нас нет моря, но есть песок?»

Он собрался домой и увидел, что его портфель обнюхивает белый щенок с черными пятнами.

— Сейчас, малыш, одну минуту, — сказал Ваня и, достав из рюкзака бутерброд с колбасой, покормил щенка.

— Ваня, Ваня, уже суп остыл, что ты так долго? — услышал он голос мамы — она звала его с балкона.

— Иду, иду, — отозвался Ваня.

Он взял щенка на руки, не беспокоясь о чистоте пиджака и белой рубашки, и, погладив его, прошептал:

— Хороший ты, хороший, но мне пора.

И в этот момент Ваня испытал очень сильные эмоции, от которых потекли слезы. Ему одновременно было и грустно, и жаль себя, и холодно в душе. А еще страшно за свое будущее, страшно, что никто не придет на помощь, страшно умереть. И понимание, что в жизни не хватает чего-то очень важного.

Лишь повзрослев, Ваня Лесин осознал, как называется это чувство: одиночество.

Во двор вошли старшеклассники, послышалась ругань. Ваня, не отпуская щенка, схватил портфель и быстро зашагал к подъезду.

— Нет, я тебя не оставлю, я тебя не оставлю, — он сильнее прижал щенка к груди.

Когда Ваня появился на пороге своей квартиры, его встретила мама.

— Где ты взял собаку? — спросила она.

— Во дворе, хозяина нет. Можно оставить?

Она вздохнула и отошла, впуская Ваню. Сказала:

— Пусть пока на кухне побудет. Я не против, но что отец скажет? Разрешит ли? — потом посмотрела на щенка, улыбнулась и добавила:

— Милая дворняга, хоть и грязная, не буду гладить. В холодильнике есть молоко, ей должно понравиться. А потом принимайся за суп, он остыл уже, разогревать не буду, сам виноват.

— Спасибо, мамочка, большое спасибо, — Ваня поспешил на кухню.

Вернувшийся с работы отец был против того, чтобы оставить щенка.

— Ну зачем, зачем ты его приволок? — негодовал он. — Он к туалету еще не приучен, будет гадить в квартире. Его надо выгуливать, купать. Ты это понимаешь?

— Понимаю, — опустив взгляд, ответил Ваня.

— Так о чем ты думал, когда тащил дворнягу в дом?

— Но я готов за собакой ухаживать.

— Готов он, понимаете ли! — возмутился отец. — Да ты за собой ухаживать не можешь. Нет, мелкий, собака в доме — это плохо. Квартиру загадит, корми ее еще. А если она беспокойная и выть будет? Короче, мелкий, я против — и все.

Ваня не ответил. Он закрыл глаза и вытер нос пальцем.

— Милый, не расстраивайся, — мама погладила Ваню по спине. — Послушай отца, он в чем-то прав. Давай попугая лучше заведем, хочешь?

— Не хочу, — Ваня замотал головой.

— Ладно, хватит разговаривать, — буркнул отец. — Иван, вынеси дворнягу, пока еще не стемнело. Это мое последнее слово. А ты, жена, разогрей ужин, а я переоденусь, — отец удалился в спальню.

Ваня побрел на кухню, обнял щенка, поцеловал его в нос и понес в подъезд. Спускаясь по лестнице, наткнулся на пустую коробку от телевизора, стоящую за мусоропроводом. Поместил в нее щенка.

— Я тебя не брошу. Поживи пока здесь, а я что-нибудь придумаю, — пообещал Ваня и вернулся в квартиру.

Он поужинал с родителями, они почти ни о чем не говорили. После ужина мама ушла на работу — ей предстояло ночное дежурство на заводе. Ваня закрылся в своей комнате, подготовил домашнее задание и лег спать.

А ночью произошло то, во что он не сразу поверил, посчитав это сном. Где-то в доме раздался вой и разбудил Ваню. Он боялся пошевелиться, прислушиваясь и гадая, что за чудовище так страшно воет. А когда услышал, что проснулся отец, надел тапки и выскочил в коридор.

— Маринюки, наверное, волкодава своего выгнали, и он у них под дверью орет, — предположил отец, выходя из квартиры.

Ваня последовал за ним. Внизу послышались громкие голоса, и они поспешили спуститься. На той самой площадке, где вечером Ваня спрятал дворового щенка, собрались соседи. Но щенка нигде не было, а вместо него у перевернутой коробки от телевизора лежала огромная белая собака с черными пятнами и выла, скребя пол. Ваня застыл на верхней ступеньке, боясь подойти ближе, и прислушался к тому, о чем говорили соседи:

— Это старый пес, он умирает. Вот только как его в наш подъезд занесло?

— Да какая разница, как занесло, Василич! Чо теперь делать? Мне проспаться надо после вчерашнего, а этот волчара не дает. На работу рано идти, к нам приедут с проверкой из…

— Смотрите, кажется, вот-вот сдохнет. Уже не воет, уже скулит, затухает, видите?

— Ага, ага, ага! Гляньте, гляньте, ага, затихла. Сдохла собацюра, так?

У Вани потемнело в глазах, он схватился за перила, чтобы не упасть.

— Сдохла, — донеслось до него.

Соседи зашумели и принялись обсуждать, что делать с мертвой собакой. Никто не знал, куда нужно звонить в таких случаях, прозвучало предложение самим вынести пса. Но добровольцев не было, разгорелся спор. Отец схватил Ваню за руку и потащил за собой.

— Пойдем, — сказал он, — а то всю ночь с ними танцевать будем.

Они вернулись в свою квартиру. Отец, запирая дверь на замок, обратился к Ване:

— Слава Богу, что от щенка твоего избавились. Видел, какие чудовища из них вырастают? Так что батю слушай, он дело всегда говорит, понял, мелкий? Теперь спать иди.

Ваня ушел к себе. Уснуть он не мог, да и не пытался. «Что это было, что? — искал объяснение Ваня. — Кошмарный сон? Да, это сон, никак иначе… Но… Но я никогда не видел таких правдоподобных снов. Нет, все же это не сон, не сон!»

Его сознание еще оставалось детским, когда верят в домовых, призраков, колдунов — когда верят в сказки, даже злые. Точнее, когда верят, что злые сказки — реальность. Ваня задрожал от мысли, что произошедшее — это и есть злая реальность. И в этой злой реальности щенок, которого он принес со двора, за несколько часов вырос, состарился и умер.

25 августа 2008 года

Иван сошел с поезда сам и помог спуститься Кире. Проводник недоумевающе посмотрел на них и сказал:

— Вы же были с младенцем, да и свидетельство о рождении я проверял. А передо мной девочка четырех-пяти лет.

— Вы путаете, это все от усталости, — ответил Иван.

— Постойте, я точно помню, что вы были с грудничком, — не отставал проводник.

— Вечером на вокзале плохое освещение, да и столько детей везут на море, что легко перепутать, — парировал Иван.

Проводник недоверчиво прищурился, потом обратился к Кире:

— Девочка, это твой папа, да?

— Дя, мой тятя, — подтвердила Кира.

— Видите, все нормально, — Иван улыбнулся. — Это моя дочь, я с ней путешествую.

— Наверное, вы правы, я ошибся, — проводник растерянно почесал затылок. — Ну ладно, не задерживаю, извините.

Повесив на плечо дорожную сумку, Иван взял Киру за руку и повел по перрону. Вокзальный смрад, навязчивый, даже наглый, боролся с морским запахом, но не побеждал его. Что морю до вокзального туалета, до потных курортников, до выхлопных газов, до пьяных бездомных? «Как же я скучал по тебе, о море! — в мыслях воскликнул Иван. — И как я устал от людей. Как вообще можно верить в человека, если есть вокзал?»

Рядом с Иваном заковылял смуглый мужчина с оголенным торсом.

— Такси, такси, куда ехать надо? — спросил он.

— Санаторий «Прибой», — ответил Иван.

— А вам зачем туда? — удивился таксист. — Он же давно заброшен, лет двадцать уже, а то и больше.

— Долго объяснять. Довезете?

Таксист озвучил стоимость поездки, Иван не торговался, хоть и знал, что она завышена. Они сели в «Волгу», Иван взял Киру за руку и шепотом спросил ее:

— Не страшно?

— Неть, тятя, я ницегосеньки не боюсь. Мне дазе интеесьно.

— Так-с, «Прибой», «Прибой», «Прибойчик», — пробормотал таксист, заводя машину. Когда они тронулись, он громко сказал:

— Помню я еще те времена, когда «Прибойчик» работал. Он был жемчужиной города. Столовая, кафетерий, оздоровительные комплексы, кинотеатр, дворец культуры... Да что там, даже шестнадцатиэтажный корпус! Со всего Союза люди приезжали: Казахстан, Туркменистан, Азербайджан, Узбекистан, Прибалтика, Сибирь… Но настали свободные, как уверяют нас в телевизоре, времена, и санаторий забросили. Ясное дело: убыточно. Ведь в «Прибойчик» нужно вложить деньги, а окупятся ли? Один только ремонт затянет на пять-десять бюджетов нашего некогда славного города, прости Господи мэра, — таксист перекрестился. — Ну хорошо, предположим санаторий отремонтируют и запустят, что дальше? Кто приедет сюда? Раньше путевки раздавали, государство финансировало это, не заботясь о прибыли. О людях, не о деньгах заботились ведь тогда. Да не будет уже никогда такого количества отдыхающих, не будет, чтобы «Прибойчик» ожил! Эх!

Они ехали вдоль старых неказистых домов, построенных по принципу: «И так сойдет!» Иван вспомнил, как называл их дедушка: «Одноэтажные безобразия». Мелькали объявления, предлагающие аренду комнат и домашнее вино. А таксист, старательно объезжая ямы, не прекращал говорить:

— Вино не берите у местных, водку магазинную пейте, так для здоровья будет лучше… Вон видите, зеленая «Шкода» проехала. Знаете, кто это? Кузин, мент. Он на пенсии сейчас, таксистом подрабатывает в сезон, деньги у нас забирает. Наши деньги, понимаете? У него пенсия, у нас пенсии нет. Так он еще и в наш карман лезет, чтоб ему!.. Ох, что творится! Мы не живем, мы выживаем. Пять месяцев в году, пока сезон, стараемся копейку заработать, а потом лапу сосем. Отдыхающие уезжают — город умирает. Раньше здесь промышленный сектор развивали, но все давно уже остановилось. И никому мы не нужны. Туристы жалуются: «Вот, цены высокие, за что такие деньги платить?» А как иначе? Нам же жить надо. Поэтому и цены такие… Чебуреки не покупайте на рынке, там мяса с пятикопеечную монету…

— Тятя, а когдя бует мойе? — спросила Кира. За Ивана ответил таксист:

— Девочка, море рядом, пять минут ходьбы. А мы уже почти приехали. Да, вы в курсе, что в этом году — нашествие медуз?

— Что еще за нашествие? — нахмурился Иван.

— Не знаю, аномалия, никогда такого не видел, — пожал плечами таксист. — Говорят, это из-за того, что зима была теплой. В общем, заходишь в море, а тебя окружают медузы, и так их много, что найти свободное место нельзя. Приезжие жалуются, многие возвращаются обратно. Если нашествие медуз случится и в следующем году, сюда вообще никто не приедет. И тогда нам крышка…

«Волга» остановилась у ржавых ворот, и таксист оповестил:

— А вот и ваш санаторий.

— Добрались, доченька, — в голосе Ивана было напряжение, будто впереди предстоял не отдых, а пытка.

15 октября 2007 года

Дрожа не столько от волнения, сколько от гнева, Иван ворвался в квартиру, где были грязные полы и почерневшие обои. Толкнул дверь на кухню и увидел двоих. Незнакомая женщина со слипшимися волосами курила сигарету, зажав ее между серыми ногтями. Она сидела вполоборота к двери и, обнимая какого-то мужчину, — его не удавалось разглядеть, — флиртовала с ним, игриво шепча непристойности на ухо. На столе была бутылка водки и тарелка с малосольными огурцами.

Когда Иван появился на кухне, женщина повернула к нему опухшее от пьянства лицо. Он узнал ее: это была Кларка, соседка, которую он помнил с детства, и помнил всегда пьяной. Поговаривали, что она ворует. Сначала во взгляде Кларки читался испуг, потом злость. Вскочил мужчина — это был отец Ивана.

— Что за сукин сын к нам завалился? — у Кларки заплетался язык.

Ивану захотелось схватить ее и выбросить из квартиры, но остановили противоречивые чувства: с одной стороны, он брезговал прикоснуться к Кларке, с другой, — женщина все же, нельзя с ней так грубо.

— Пошла вон отсюда, быстро! — крикнул Иван.

Она взяла отца за руку и потребовала:

— Серый, Сереженька, побей его, заступись за свою даму!

И в этот момент Иван утратил контроль над собой, схватил Кларку за волосы и потащил в коридор. Она вопила, пыталась освободиться, брыкалась, но безуспешно. Вышвырнув ее из квартиры, Иван захлопнул дверь и вернулся на кухню, где ошарашенный отец не смел сдвинуться с места.

— Ты что себе позволяешь? — испуганно спросил он.

— Молчать! — приказал Иван и толчком усадил отца на стул. Тот попытался подняться, но сильная рука Ивана вернула его на место. — Сидеть, я сказал, иначе получишь у меня! Ты почему второй день мать не кормишь?

— Нажаловалась тебе сука, да?

Иван дал пощечину отцу и медленно повторил, выделяя каждое слово:

— Я спрашиваю: почему мать второй день не кормишь?

— А чего ее кормить, она уже одной ногой на том свете, — стал оправдываться отец. — Не сегодня, так завтра помрет. Так твои доктора сказали!

— Какие еще доктора? — удивился Иван.

— Как какие? В белых халатах, все дела.

— Что ты несешь? Ты опять все деньги на водку потратил, поэтому и есть матери не даешь? — Иван схватил бутылку и разбил ее об стол. — Верно говорю?

Отец не ответил, глядя исподлобья.

— А теперь слушай, — зарычал Иван. — Я сегодня возвращаюсь из общежития, буду жить здесь и присматривать за матерью. А ты вали в свою комнату, и чтобы я тебя не видел и не слышал. Понял?

— Ты что из себя строишь? — отец плюнул на пол, выражая презрение. В ответ Иван ударил его кулаком.

— Убери за собой и окна открой, проветрится пусть. Я — к маме, а когда вернусь, чтоб было чисто, — Иван вышел из кухни.

Мама занимала его комнату с тех пор, как он переехал в студенческое общежитие. Когда Иван вошел, она лежала лицом к стене. Тронул ее за плечо, мама повернулась, и он ужаснулся: еще позавчера Иван видел женщину, выглядевшую на свои сорок пять, теперь же перед ним была старуха. Она почувствовала себя плохо три дня назад, сослалась на магнитные бури. По телефону сказала, что ничего серьезного, все пройдет. Иван думал, что настоящая причина кроится в алкоголике-отце, что это он высасывает силы и здоровье из мамы, любимой, теплой, доброй мамы. Но все оказалось иначе: в ее недуге был виноват не отец, а он, Иван.

— Мамочка, родная, тебе совсем плохо, я вижу, — Иван упал на колени у кровати.

— Плохо, но ничего, видимо, уже не поделать, — простонала она. — Я не знаю, что со мной, но видела себя в зеркале. Думаю, уже поздно, времени больше нет. Да и врачи… они бессильны.

Иван знал, что мама права.

— Это я во всем виноват, — он заплакал. — Я, я, я!

— Глупости, сыночек, все это глупости. Как ты, такой хороший, такой милый, можешь быть виноват? Ты же ангел, я это знаю. В жизни было много горя, нам не всегда везло, но за все страдания Бог наградил меня таким сыном. Прости, что мы так мало проводили времени вместе, прости, это я виновата, я тебя… почти что бросила. Не плачь, не плачь, все хорошо, все хорошо.

Иван вытер слезы и сказал:

— Ты голодна, я приготовлю ужин и принесу тебе. Это быстро, подождешь?

— Подожду, — улыбнулась мама.

Иван вернулся на кухню. Отец убрал бутылки и осколки, после чего молча ушел из квартиры. Иван не думал о нем, его волновала лишь мама. Холодильник был пуст, но в кухонном шкафу нашлось немного овсяной каши. Он сварил ее, отнес в спальню и покормил маму с ложки. После они долго говорили, вспоминая прошлое. Мама часто улыбалась, несмотря на болезнь. А потом она уснула. Иван спал на полу у ее кровати.

Рано утром он проснулся и поцеловал спящую маму в лоб. Отец до сих пор не вернулся. Иван отправился на рынок. На полпути зазвонил телефон, это был отец, он кашлянул и сообщил:

— Я уже дома. Мамка сдохла, мелкий. Все, нет ее.

Помолчав, добавил:

— Клянусь, вчера утром она выглядела нормально. А сегодня я обнаружил дохлую старушенцию.

10 сентября 2007 года

Иван вышел во двор и замер. «Опять этот тип, — подумал он, с подозрением посмотрев на азиата, гуляющего у детской площадки. — Почему я вижу его каждый день? Вероятно, безработный, шатается по двору, делать ему нечего… Но… Но если он следит за мной?»

Азиат остановился, закурил и, заметив Ивана, кивнул ему головой в знак приветствия. Поправив тюбетейку, он прислонился спиной к игровой лестнице.

Много месяцев подряд Иван встречал азиата каждый день. Встреча могла произойти где угодно: на станции метро, в супермаркете, во дворе, в кофейне… Иван невольно стал подозревать, что за ним следят, ведь одно дело — местный безработный, который от нечего делать шатается по району, а другое — неизвестный, присутствующий в твоей жизни каждый день.

И вот снова: идешь на учебу — и он тут как тут.

Иван решился и, подойдя к азиату, спросил:

— Вы кого-то ждете?

— Жду, знакомого жду, — азиат бросил окурок под ноги и раздавил его. — Знакомый этот, к слову, особенный человек, дуст…

— Дуст — это что?

— Это на узбекском языке.

— Я вас часто вижу в этом районе, вы местный?

— Ну да. Сколько себя помню, всегда тут жил, зингаи мекард, студент.

— Откуда вы знаете, что я студент?

— Университетский район, омузиш. Кроме того, ты из общаги вышел, хобгох. Веселое место общага, так ведь? — азиат ухмыльнулся.

— Что вы имеете в виду?

— Ну пьянство, нушидан, разврат… Жизнь, как говорится, бьет ключом.

— Ничего подобного не видел.

— Так уж я и поверил.

— Почему вы мне хамите?

— Не хамлю. Просто знаю нашу молодежь, чавонон. Молодые нынче совсем одурели, в армию бы их. Катком по ним надо, катком, гард кардан. У вас, студентов, один разврат, об этом бы побеспокоились, охире дуно.

— А вы сами, я смотрю, пример честности и порядочности. Окурок выбросили на детской площадке. На вас, видимо, молодежь и должна ориентироваться.

— Да хоть бы и на меня, — азиат скрестил руки на груди. — Шел бы ты отсюда, студент. Утомил.

— Как пожелаете, — Иван раздраженно махнул рукой, развернулся и быстро зашагал прочь.

— Ничего не понимаю, да и понять не могу, — азиат говорил сам с собой. — Батюшка наш, падар Александр, святой человек, да и тот чудесами не оброс. А тут… Бесовская сила, никак иначе, шайтан меня за грудки бери. Эх!

— Вы это обо мне? — Иван резко повернулся к азиату.

— Студент, почему ты решил, что все о тебе обязательно должны думать? Оставь меня в покое, иди уже.

— У меня кончилось терпение, хватит притворяться! — вспылил Иван. — Вы следите за мной, почему?

— Да ты, студент, параноик. Дуй отсюда, пока я добрый. Услышал?

— Я вам не верю.

— Это твои личные проблемы. Какое мне дело до того, барасман, что ты думаешь? Бесполезный разговор, не стоит его развивать.

Уходя, Иван задумался: «И действительно, чего я пристал к нему? Пенсионер, наверное, вот и гуляет себе от нечего делать. Ох, больная у меня фантазия, больная фантазия».

У него подкосились ноги, шатаясь, Иван сделал несколько шагов, но все поплыло перед глазами, и он остановился. Почувствовал, что кто-то стоит за спиной. Обернувшись, увидел азиата, проклятого азиата.

— Плохо тебе, бемор? — спросил тот. — Ничего, я уже позвонил в скорую, сейчас будут, жди.

— Быстро вы… — удивился Иван, а потом потерял сознание.

Очнулся он в больнице. Медсестра позвала доктора. Он изучающе посмотрел на Ивана через очки с роговой оправой, а потом представился:

— Лидин Валерий Константинович, заведующий терапией. Твой врач, собственно. Как самочувствие, боец?

— Неплохо, голова только болит. Что со мной произошло?

— Собственно, мы это и пытаемся выяснить. Проведем комплексное обследование твоего организма, там и глянем. Завтра в семь утра подойдешь в «манипульку», кабинет триста восемь. Сдашь кровь. Натощак. Еще надо будет МРТ, УЗИ… — доктор о чем-то задумался на миг, потом продолжил:

— Короче, боец, на обходе завтра зайду и все тебе подробно объясню, что, собственно, где и когда делать. А пока успокойся: опасности для жизни нет, все будет гарем. Позвони родственникам, пусть приедут. У тебя же есть родня, а?

— Мама. Кстати, а где мой телефон?

Лидин открыл ящик прикроватной тумбы и, указав на лежащие там вещи, спросил:

— Твои причандалы?

Привстав на локтях, Иван заглянул в ящик: телефон, кошелек, студенческий — все на месте.

— К слову, когда будешь выходить из палаты, ценное барахло бери с собой, — предупредил Лидин. — Персонал не несет ответственность за сохранность твоих причандалов. А я погнал, до завтра. Если что, зови медсестру.

— Валерий Константинович, одну минутку, — остановил доктора Иван. — Вы совсем не подозреваете, что со мной?

— Скорее всего, что-то с нервами, обязательно попрошу невропатолога заглянуть к тебе. Чую, что так оно и есть: нервишки у тебя шалят, боец. Возможно, была паническая атака. Но мы точно проверим. Собственно, ты молодой, сильный, все будет гарем. А теперь бывай, сынок. Все вопросы к медсестре.

Когда доктор вышел, Иван отвернулся к стене и задумался, но вовсе не о своем здоровье. Его тревожило, что во всем происходящем что-то было не так, но что? Казалось бы, ничего подозрительного: палата как палата, медсестра как медсестра, доктор как доктор. Казалось бы… Но что-то было не так, что-то, что ускользало от внимания. Не в силах ответит на свои вопросы, Иван заключил: «Видно, правда, что с нервами у меня не в порядке. Может, я действительно параноик?»

Вечером пришла мама, много плакала, будто случилось что-то страшное, непоправимое.

— Мам, ну хватит, хватит, все же хорошо, зачем плакать? – попытался утешить ее Иван, гладя по спине.

— Не знаю, не знаю, — сквозь слезы ответила она. — Мне кажется, что-то будет, что-то очень нехорошее. Сыночек, дай Бог, чтобы это случилось со мной, не с тобой.

— Мам, иди-ка ты лучше домой и успокойся. Со мной все хорошо, с тобой тоже все хорошо. И будет все хорошо, если…

— Вижу, вижу по лицу твоему, что мучаю тебя, — мама поднялась. — Ухожу, сынок, ухожу. Сама себя мучаю, дура, и тебе покоя не даю. Ушла я, ушла, отдыхай.

— Подожди, — остановил маму Иван. — Доктор сказал, что со мной ничего серьезного, просто нервы и нехватка витаминов, поэтому не сегодня так завтра меня выпишут, — солгал он. — Нет смысла ко мне приходить, лучше будем созваниваться. А когда я выйду, то загляну к тебе на чай.

У мамы на лице появилось облегчение, она ушла.

На следующий день его посетила Машо, сокурсница. Иван не был рад ей, поскольку Машо была навязчиво влюблена в него, а ответить взаимностью он не мог. Это была высокая девушка — выше Ивана на голову. Вошла она с видом человека, готового сострадать, готового помогать. Села на край кровати, спросила Ивана о самочувствии. Тот сухо ответил, что здоровье почти восстановилось.

— Это хорошо, что у тебя одиночная палата. Договорился или так дали? — спросила Машо. Иван задумался: «Чему она больше радуется — условиям моего лечения или же тому, что может побыть со мной наедине?» Но вслух ответил:

— Ни с кем я не договаривался и сам удивлен, что лежу здесь. Отделение переполнено, а мне дали лучшую палату, причем бесплатно. Предлагал деньги, чтоб отблагодарить, отказались.

— Я тут кое-что принесла, — Машо извлекла из тяжелого пакета фрукты и сложила их в холодильник. — Банан будешь? Нет? Ну хорошо, захочешь — возьмешь.

После достала судочки и выставила их на обеденный столик.

— В больнице плохо кормят, поэтому я тебе разных вкусностей принесла. Еще сезон не прошел, вот я и приготовила бадриджани — это такие рулеты из баклажанов. Внутри грецкие орехи, сыр, петрушка, кинза…

— Я не люблю кинзу, клопами отдает, — перебил Иван, но Машо сделала вид, что не услышала его.

— А здесь, — продолжила она, — долма. Пробовал? Взяла говядину и баранину, приготовила фарш. Традиционно мясо заворачивают в виноградные листья, и я тоже приготовила так, но не остановилась на этом, поэтому ты будешь есть еще и долму в луке, в болгарском перце и в помидоре.

— Наверное, вкусно…

— Ну и как же без харчо, — Машо достала из пакета кастрюлю. — Папа говорит, что харчо обладает целительными свойствами. Знаешь, что такое харчо?

— Томатный суп с рисом, — вяло ответил Иван.

— Нет, нет, нет, — Машо изобразила на лице возмущение, потом рассмеялась. — Харчо — это говяжий суп с добавлением ткемали, это такой соус из слив. Томатная паста не требуется, это нарушение традиционного рецепта. Ткемали, кстати, моего приготовления, горжусь. Меня мама научила.

— Хорошая мама, — Иван отстраненно посмотрел в окно.

— Ну а здесь — гвезели, — Машо показала ему пирожки.

— С чем они? — спросил Иван.

— Яйцо и сулугуни. И к харчо хорошо, и к чаю.

— Благодарю. Я позже обязательно попробую.

— Позже, не сейчас? — Машо обиделась. — Но ведь я так спешила к тебе, чтобы не остыло. Потом ведь холодным будет, уже не так вкусно будет.

— Мне пока нельзя есть, я недавно проходил… процедуры, — солгал Иван.

— Я не подумала, извини, извини, — Машо села на кровать и погладила его руку. Он нервно задергал пальцами. Она увидела это и смущенно отодвинулась.

— Олег о тебе спрашивал, — сообщила Машо. — Он волнуется, несмотря на то, как ты… что вы поссорились.

— Скажи ему, что я в порядке.

— Ты знаешь, Ваня, он до сих пор не понимает, почему ты тогда набросился на него. Ведь вы дружили, ведь мы все дружили. Да, я больше общалась с Олегом, чем с тобой, но все же мы — одна компания. И я, и Олег всегда о тебе беспокоились, Ваня. А потом ты без видимой причины ударил его. Он сказал, что вы не ссорились, что конфликта не было, и до сих пор гадает, почему ты так поступил. Предполагает, что ты просто был не в себе, возможно из-за… из-за проделок пьющего отца… прости, что так прямо говорю… Он не держит зла на тебя и ждет, что ты пойдешь навстречу, что ты захочешь помириться.

— Передай ему, что мне очень жаль. Передай, что я прошу прощения.

— И вы снова будете общаться, да? — с надеждой в голосе спросила Машо. — Он может навестить тебя?

— Нет, не может. Пусть простит меня, но дружбы больше не будет.

— Но почему? — Машо вскочила. — Почему ты так жесток к тем, кто беспокоится о тебе, кто тебя?.. Откуда такая холодность, такой эгоизм?

Иван молчал.

Машо с отчаянием посмотрела на него, вздохнула и ушла.

Наконец пришел невролог. Он провел тесты, задал вопросы и прописал антидепрессанты.

— Дам совет, — сказал он напоследок. — Всем людям свойственно сдерживать эмоции, но некоторые уж слишком замыкаются. Если внутри накапливается негатив, организм дает сбой. Не нужно терпеть, не нужно держать в себе эмоции, найдите конструктивный способ выплескивать их. Иначе будут срывы. Для здоровья сдерживаться очень вредно, помните это.

После того, как Иван прошел все обследования, патологий не выявили, Ивана выписали. Прощаясь с ним, Лидин подытожил:

— Мы тебя вдоль и поперек изучили, и вот мой вывод: годен, боец. Но голову тебе, собственно, надо поправить. Эх, пошла молодежь: депрессии у них, понимаешь ли, вселенское горе, понимаешь ли, все в черных красках… Понимаешь ли? Вижу по глазам, понимаешь. Ну так если понимаешь, то чего, собственно, страдаешь? Короче, пей таблетосы, которые тебе мозговед наш уважаемый назначил, и меняй отношение к житию-бытию. Собственно, ничего сложного, так ведь? Так! И все будет гарем.

25 августа 2008 года

Он вспомнил свое первое впечатление от заброшенного санатория. Это было так, словно ты попал на далекую планету, где в озере с желтой водой лежали многоглазые рыбы — такими он впервые увидел пустые корпуса с мутными окнами, утопающие в выцветшей на солнце траве. Здесь было все каким-то нечеловеческим, диким. А однажды, гуляя по заросшим аллеям с ржавыми лавочками, Иван подумал, что люди вымерли, и на Земле остался только он один. Если бы все это переживал кто-то другой, он бы, вероятно, испугался, но только не Иван. Ему нравилось уединение.

Кире тоже понравился санаторий, хоть она и восприняла его иначе.

— Здесь оцень клясьно, оцень, — Кира подпрыгнула, говоря это. — Это волсебьний гойодь, дя?

— Можно и так сказать, — ответил Иван.

— Тятя, ти здесь зивесь?

— Да, моя дорогая, здесь мой дом, — помолчав, он добавил:

— И твой тоже.

— И маминь тозе?

— И мамин, — вздохнул Иван.

— А где мамяцька?

— Мама уехала в сказочную страну. И мы тоже скоро туда отправимся и встретимся с ней. Только нужно подготовиться.

— Тут тозе сказяцьно, — Кира улыбнулась. — Волсебьний, волсебьний гойодь!

— Его построил твой прадед. Он был архитектором.

— Я-хи-тек-то-йом, — повторила по слогам Кира. — Как этя?

— Прадед нарисовал этот волшебный город, и по его рисункам он был построен.

— А где пядедь сецясь?

— Тоже в сказочной стране.

— Когдя ми тюдя пйиедемь, дедь науцит меня йисовать волсебьние гойодя?

— Конечно, научит, милая, — Иван почувствовал, что у него выступили слезы, и отвернул лицо.

За погнутым ржавым забором из желтой травы вырастала детская площадка, и Кира попросила остановиться. Ржавая горка, ржавые качели, ржавые лесенки тонули в оранжевых лучах солнца. Стоя перед площадкой, Иван задумался, что, наслаждаясь в санатории уединением, он не замечал и другую сторону этого заброшенного места — сторону, пронизанную смертью. Ведь что в этом мире может лучше выразить саму сущность смерти, ее квинтэссенцию, как не ржавая детская площадка посреди выцветшей травы? Площадка, где давно, очень давно не слышался детский смех. Желтый-желтый мирок, предвестник апокалипсиса. Иван знал как никто другой, что нет ничего вечного, и однажды желтый мир распространится повсюду. Возможно, конец света начнется именно с этой ржавой детской площадки.

Он забеспокоился: вдруг детская площадка произведет угнетающее впечатление и на Киру? Взглянул на нее и облегченно вздохнул: интерес к площадке у дочери быстро пропал. Застыв, она разглядывала ящерицу. Это была особая ящерица, она не пыталась скрыться в траве, а лениво передвигалась по потрескавшемуся асфальту мимо Киры, будто не замечая ее. Еще ящерица была ярко-красного цвета, Иван никогда таких не видел.

— Тятя, смотйи, дйякон, — прошептала Кира.

— Настоящий, — шепотом ответил ей Иван.

— Он кусаеця? Мозня его похлядить?

— Не думаю, он может напасть.

— Но я зе не хоцю его обидеть, поцему он долзень напасть?

— Такое в жизни бывает: мы хотим кому-то добра, а причиняем зло. Не надо гладить дракона, не надо.

— Тятя, тятя, но ти ведь не дйякон, я зняю, дяй я тебя поглязю! — Кира потянулась к Ивану, он поставил сумку и взял дочку на руки. Она обняла его и поцеловала в щеку. Чтобы не заплакать, Иван сделал несколько глубоких вдохов, опустил Киру и предложил идти дальше.

18 октября 2007 года

Он плохо помнил, какая была погода в этот день. Помнил, что все светилось — воздух, деревья, здания, фигуры людей. Еще помнил теплый ветер. И тишину, будто был оглушен.

Их медленно везли на кладбище по дороге, похожей на земляную ленту, черный безводный Стикс, несущий в загробный мир. Иван сидел рядом со священником, они молчали и смотрели каждый в свое окно.

Потом было маленькое черное кладбище и необъятная синь, упавшая на кресты. Иван не видел лиц, он видел силуэты, охваченные светом, старого священника в потертой кожаной куртке поверх подрясника, гроб с мамой и яму. Священник молился, но Иван ничего не слышал. Звуков не было, был лишь свет.

Гроб закрыли и опустили в землю. И все исчезло, мира не стало. Очнулся Иван лишь в столовой на поминальном обеде. Он сидел между отцом и священником. Попросил налить водки в граненый стакан. Опустошив его, закусил бутербродом с колбасой.

Через минуту вернулись звуки, и Иван оказался в эпицентре гула. Кашлял отец, звенела посуда, все о чем-то говорили. Пытаясь справиться с грустью, отец рассказал анекдот, на него с осуждением посмотрели, и он, покраснев, замолчал.

Иван услышал чужой разговор:

— Ане и пятидесяти не было, а выглядела на все восемьдесят.

— Страдала очень, наверное, Сережка ведь у нее... сам знаешь, что он творил. Страдала и болела. Эх, все от нервов, все от нервов…

— А ведь Аня очень красивой была, первая красавица.

— Помню, в школе за ней парни толпами бегали, даже я влюбился. Но не признался ей, был уверен, что такая красавица даже не глянет на меня, такие выходят только за принцев…

Еще он услышал:

— Будем надеяться, что в том мире ей будет лучше. Ну, не чокаясь.

— Хотелось бы верить, хотелось бы. Но нет рая, нет. И ада нет, ничего нет.

Еще он услышал:

— Никто не знает, когда смерть за нами придет. Человек предполагает, а Бог располагает, ик!

— Это точно. Живешь, строишь планы, но все всегда не так, как тебе хочется, как ты представляешь. Я давно заметил, что ни одно наше желание не исполняется. Скажем, мечтаешь об автомобиле, представляешь, как его покупаешь. Но когда приходишь в автосалон, то в деталях все случается не так, как рисовала фантазия. Детали, вся суть в них. Ничего не бывает точь-в-точь.

Еще он услышал:

— Жизнь — не сказка и не курорт, а чертово адище, поэтому и люди такие сволочи. Дурак-начальник, жена, которая донимает, высасывая годы, неблагодарные дети, зубная боль и похотливые мрази — вот что такое жизнь. И надо ей соответствовать, надо тоже быть мразью, похотливой мразью. Иначе сойдешь с ума, иначе помрешь рано, как и…

— Ага, она — в гробу, а он — глянь на него, глянь, здоровьем дышит, счастливый, что жена скопытилась.

— Про это я и толкую. Хорошие люди — глупцы, они обречены. А негодяи будут жить, будут процветать. Так было всегда, так и будет всегда.

— Горькая правда, горькая правда...

Еще он услышал:

— Хорошо, хоть родителей ейных нет в живых, страшно пережить свое дитя.

— А что с ними случилось, тоже рано ушли?

— Ага, у ейной матери, кажись, рак был, а у батьки — инфаркт. Мать ейная учительницей литературы была, а батька, кажись, строителем был, но точно не помню. Приличные люди были, ейные родители, при Союзе хорошо жили они, в почете были. И все померли молодыми.

— Ох, проклятие на их роду, что ли? Боже, Боже, почему ты наказываешь хороших людей?

Еще он услышал:

— Квартира ж покойной досталась от родителей?

— Ага, при совке батя Ани нормально стоял, ему и дали хату, три комнаты.

— Ох-хо-хо, теперь Сережка там захозяйничает на всю катушку. Сына жалко, неплохой вроде парень.

— Это точно, Ванька с золотой медалью школу закончил, не то что мой оболтус…

Еще он услышал чей-то шепот:

— Гроб — ящик, крест из двух палок, дешевая совковая столовка. Даже похоронить по-человечески не смогли.

— Вот-вот. И глянь, алюминиевые вилки, такие уже и не выпускают нигде. А еда…

Иван выпил еще водки и, ничего не сказав, вышел из столовой. Он не помнил, сколько бродил по улицам, пока не встретил паренька с покрасневшим лицом, в котором узнал Гришу. У Гриши были опухшие щеки, он сутулился и прятал в карманах руки — его, кажется, знобило.

— Шалом, головастик, — поздоровался Гриша. — Ты уже принял?

— Не понял тебя, — Иван нахмурился.

— Ну бабахнул, выпил, — пояснил Гриша. — Можешь не говорить, я и так по запаху определяю. Покурить, кстати, не найдется?

— Не курю, Гришаня.

— Ладно, гроши хоть имеются?

— Ты про деньги? — растерялся Иван.

— Ага, про них, про казну.

— Деньги есть.

— Тогда иди за мной, — Гриша повеселен, — покажу, где харчуюсь, потом отблагодаришь, головастик.

По дороге он признался:

— С утра трусит, а похмелиться грошей нет.

— А я маму сегодня похоронил, — сказал Иван.

— Бывает, — ответил Гриша.

Они прошли мимо школы, где учились, потом через рынок и, завернув во двор, оказались у ступенек, ведущих в подвал многоэтажного дома. Спустившись, вошли в тускло освещенное помещение с грязными столиками и прилавком, за которым стояла недовольная женщина с ярко накрашенными губами. Она посмотрела на Гришу с презрением и брезгливостью, потом спросила:

— Налить?

— Два по сто, Лидка, и лимоном закусить, — ответил Гриша.

— Я тебе не Лидка, а Лидия, понял? Деньги у тебя хоть есть? Тебе, Гришка, в долг больше не дам.

— Я заплачу, — доставая кошелек, выступил вперед Иван. Лидия смерила его взглядом, затем спросила у Гриши:

— Это, случайно, не отпрыск Серого?

— Его, да. Лид, налей поскорей, не тяни.

— За ваши деньги — любой каприз, — она открыла бутылку и, наполняя одноразовые стаканчики, добавила:

— У Серого долг, надо бы рассчитаться.

— Заплачу, — Иван вздохнул.

Пили они до позднего вечера. Пили вдвоем, потом с другими посетителями. Пили с рабочими, пенсионерами и учителем математики. Гриша знал здесь всех и всем был рад. Они пили весело, пили в атмосфере пьяного братства, пили до тех пор, пока Лидия не прогнала их, закрывая бар. Иван помнил, как они попрощались. Затем была тьма. А когда тьма рассеялась, он увидел дверь. Дверь открылась, вышла Машо.

— Пу… пустишь? — спросил он.

— Пущу, — ответила она.

15 июля 2008 года

В номер вошел пожилой мужчина в майке и потертых штанах с растянутыми коленями, в руке он держал пакет. Это был Роман, сторож. Кроме него и Ивана в санатории не было никого. Подойдя к кровати, на которой лежал Иван, сторож ласково сказал:

— Я тебе минералку и бутерброды принес, дорогой, — он поставил пакет на тумбочку. — Еще там пачка активированного угля, съешь таблеток семь-восемь, это как раз на твой вес, тебе поможет.

— Не буду, не хочу, — ответил Иван раздраженно. — Уйди.

— Плохо тебе, — вздохнул Роман. — Три месяца пьешь, дорогой, три или больше, это очень тяжело. Меня огорчаешь, я же тебя еще маленьким помню.

— Пью и дальше буду пить. Как только на ноги встать смогу, сразу же в магазин пойду за водкой.

— К тебе друг приехал.

— Какой еще друг? — Иван насторожился. — Никто не знает, что я здесь.

— Это Олежа, он приехал. Еще вчера приехал, но ты напился и спал, мы тебя решили не будить.

— Зря я ему показал тогда это место, зря, — простонал Иван. — Ладно, зови.

Роман вышел, и вскоре появился Олег. Было заметно, как он изменился: бледный, медленный, сутулый. Они были одногодками, но Олег выглядел старше лет на десять. «Это я, я виноват, что он так сдал», — подумал Иван. А потом спросил страдающим голосом:

— Ну зачем ты приехал?

— О тебе беспокоюсь, — Олег взял стул и сел у кровати. — Ты пропал, мы подумали, что с тобой случилась беда.

— Мы, кто мы?

— Я и Машо.

— Как ты меня нашел? Я хотел одиночества.

— Тебя нигде не было, и я догадался, что ты в санатории.

— Убирайся, гад, я устал.

— Как ты вообще тут живешь? — не обратив внимания на оскорбление, спросил Олег.

— На хлебе и водке.

— А деньги откуда?

— Отель строят рядом. Когда заканчиваются деньги, подрабатываю на стройке грузчиком.

— Ты же хорошо учился, математик из тебя отменный.

— Математика, математика… Жизнь и математика — это антонимы. А я живу, живу, и ничего с этим не могу поделать.

— Твоего отца видел. Здоровый, красивый, мне даже показалось, что он помолодел. Я так понимаю, Сергей Витальевич завязал с алкоголем, так?

Иван ничего не ответил.

— Пьянство — зло, надо завязывать и тебе, — продолжил Олег. — А то погибнешь. Больно смотреть, друг, как ты себя разрушаешь. Бросай это дело, а?

— Чего ты лезешь в мою жизнь?

— Не лезу, пытаюсь помочь. Когда у меня село здоровье, я стал его ценить. Ты же свое не ценишь. Ты молод, еще вся жизнь впереди, зачем пьянствовать?

— Ты приехал, чтобы учить меня?

Олег замялся, а потом тихо произнес:

— Не для этого. Машо беременна.

— Что? — Иван привстал на локтях.

— Машо беременна! — громко повторил Олег, глядя ему в глаза. — Ребенок твой, дочь. Машо рожает послезавтра, кесарево.

— Почему кесарево?

— Ребенок не перевернулся вниз головой, сказали, что только кесарево, — Олег, собираясь уходил, поднялся и добавил:

— Машо не хотела, чтобы ты знал о беременности. И не хочет сейчас. Но есть одно обстоятельство, которое все же заставило меня тебе все рассказать. У Машо погибли родители, их сбила машина, и никого кроме дяди и тебя у нее не осталось. Дядя есть дядя, у него своя семья, свои проблемы. Получается, остаешься только ты…

— Нашли того, кто сбил родителей?

— Нет, исчез. Ни свидетелей, ни записей камер. Никаких зацепок.

— Говоришь, у нее никого не осталось… — Иван встал, приблизился к Олегу и посмотрел ему в глаза. — Скажи, ты до сих пор любишь Машо?

— Любил. Теперь я женат, у меня близняшки родились.

— Я многое пропустил, как время бежит.

— Приходи в себя, позвони Машо. Мое счастье — в детях, в жене. Машо любит тебя до сих пор, я это вижу, и, быть может она тоже твое счастье. Используй шанс и… будьте счастливы!

Олег ушел.

Иван обессиленно упал на кровать и уставился страдающим взглядом в потолок. «Знал бы ты, Олег, что наделал: ты погубил и Машо, и мою дочь, — подумал он, сжав зубы. — Спасти ты их хотел, помочь хотел, а в итоге… Ох! — перевернувшись на живот, Иван уткнулся лицом в подушку. — Дочь, у меня будет дочь. И я не могу ничего не чувствовать к ней. И к Машо, которая меня любила, которая меня терпела, — я больше не могу сдерживать к ней своих чувств. От правды не уйдешь: я люблю Машо, люблю, и не могу подавить в себе любовь. И люблю нашего ребенка. Люблю, тем самым обрекая на гибель любимых. Я признал это, теперь таймер смерти запущен. Машо умрет, умрет и ребенок. Но я поддержу их, я буду с ними до последнего».

Иван встал, достал слабыми руками из тумбочки смартфон и набрал Машо.

— Здравствуй, — услышал он ее голос.

— Здравствуй, — по телу Ивана прошла дрожь. — Я все знаю. Я еду к тебе. Я люблю тебя.

Она ответила не сразу, но все же ответила:

— Я тоже люблю тебя. Я тебя жду.

25 августа 2008 года

Иван не знал имени старика, только прозвище: Полковник. Как пояснил Роман, до пенсии Полковник работал в милиции, отсюда и такое прозвище. Старик часто приходил в санаторий, они пили чай с Романом и беседовали, еще нередко играли в шахматы. Бывало, что к ним присоединялся Иван. На первый взгляд Полковник был обычным стариком, который жил прошлым и не принимал настоящее, советский человек, считавший Союз вершиной прогресса. Но было в нем еще что-то буддийское, что-то философское.

Он говорил:

— Мы добились столь низкого уровня преступности (и это после Великой Отечественной!), что чрезвычайной ситуацией считалось, когда у кого-то заберут меховую шапку в подворотне. А убийство было катастрофой. Сейчас убивают каждый день, тогда же это случалось так редко, что приводило нас всех в шок.

Еще он говорил:

— В Союзе человека ценили. Медицина — лучшая в мире, причем всеобщая, а не такая, как на Западе, где до сих пор только богатые могут позволить себе нормальное лечение, а большая часть населения остается, если так можно выразиться, «за медицинским бортом». Образование — лучшее, всеобщее, доступное. Кружки, где молодежь занята танцами, борьбой, шахматами, а не шляется по улицам. Продукты в магазине натуральные, колбаса из мяса, никакой вредной химии. Уровень безработицы минимальный. Хочешь сделать карьеру — учись, трудись, покажи результат. Кино — лучшее в мире, самое человечное, самое доброе. Книги, самая читающая страна. А еще шахматисты — лучшие в мире.

Иван слушал Полковника вдумчиво, напряженно, Роман же любил поспорить:

— Вы идеализируете Советский Союз, мой старший товарищ, все это старческая политическая пошлятина. Не все было так идеально, да и страна знала разные периоды. Я ведь тоже там жил, тоже помню…

— Периоды были разные, но прогресс очевиден. Или вам лучше сейчас?

— Хуже, но ведь церкви открыли.

— Церкви, церкви… При этом растет преступность, страна вымирает, все идет к черту, к вашему христианскому черту. Ничего себе, «возрождение» нравственности и религиозности!

Но когда в Полковнике просыпался философ, он говорил:

— Знаете, почему я люблю шахматы? Причем именно любительские, дилетантские, — вы же знаете, я не играю на профессиональном уровне. Мои шахматы — это созерцание, концентрация. Сегодня люди разучились созерцать. Телевизор смотреть не могу — все бежит, каждую секунду что-то новое. Вот реклама жвачки, но через десять секунд уже сообщают о крушении самолета. Люди стали суетливыми, неусидчивыми, время убыстрилось, все куда-то бегут, все не могут остановиться и выдохнуть. Поэтому вокруг одни идиоты, ведь мышление требует сосредоточенности. Мышление — это созерцание в первую очередь. Но мы живем в мире быстрых, компактных, мелких величин. И тотального безумия. Люди не могут просто сесть у моря и наслаждаться, им надо пить, пить с утра до вечера — вы же видели, что творится на нашем курорте. Люди не могут просто послушать пение птиц, остановиться хотя бы минутки на три и вслушаться в звуки природы. Сознание у нас стало фаст-фудовским, и ничего существенного, ничего по-настоящему вкусного для мысли, для глаз, не требуется. Наши мозги питаются тем, что хуже падали. Вот такой он, дивный новый мир.

Еще он говорил:

— Вот вы меня за идеализацию «совка» критикуете, но знаете ли вы, мой младший товарищ, что лучшее всегда порождает худшее. Сделайте добро — будет зло. Но это не две стороны одной медали, эти категории не уравновешивают одна другую. Есть большое добро, которое порождает маленькое зло, а есть большое зло, которое порождает маленькое добро. Так вот, мой младший товарищ, советское прошлое — это пример первого, а постсоветское настоящее — второго. Разве вы не видите, что творится, нет? И на молодежь никакой надежды, поколение болванов.

— Опять вы все преувеличиваете, — Роман никогда не соглашался с Полковником. — Не все такие, как вы описываете, есть и хорошая молодежь, достойные люди. Хотя бы на Ивана посмотрите: внук честного и порядочного человека, архитектора, школу закончил с красным дипломом, учится с отличием в университете на математика. А занятие математикой — это тоже созерцательная деятельность.

— Плохой аргумент, мой младший товарищ, — Полковник никогда не соглашался с Романом. — Таких, как Иван, еще поди найди. Уже поверьте, я знаю, я знаю.

В тот день, когда Иван приехал с Кирой в санаторий, Полковник был здесь и неизменно спорил с Романом. Они сидели на лавочке и были так увлечены, что не замечали никого и ничего.

— Ктьо ети дяди, тятя? — спросила Кира, останавливаясь. — Они халосие?

— Хорошие. Вон тот дедушка был милиционером. Это такая работа, когда… хорошие люди не дают плохим людям делать зло. А рядом с ним — Роман, он работал строителем, помогал твоему дедушке строить санаторий. Теперь он здесь сторож, охраняет санаторий от плохих людей, следит за порядком.

— Знацить, мы тозе халосие, если тут мозня бить только халосим! — обрадовалась Кира.

Иван вспомнил, как Полковник однажды сказал: «Поверьте мне, старому менту: иногда от злодеев больше пользы, чем от порядочных людей».

— Но поцему они тягдя клицят длюг на длюга? — спросила Кира. — Они ссолятся?

— Нет, они спорят.

— Сполят, о цем?

— Не знаю, давай послушаем, — Иван приложил палец к губам.

До них донесся голос Романа:

— А я верую в Господа Иисуса Христа. Еще верую, что любовь — созидательная сила. Без любви не было бы прогресса, не было бы развития, мы все оказались бы во тьме. Все строится на людях, которые умеют любить. Именно они соль земли, они — камень. Прогресс человечества зиждется на любви.

— Люди столько про любовь наговорили, и вы туда же! — отмахнулся Полковник. — У этого заезженного слова десятки определений и сотни оттенков. Ладно, понимаю, что мы говорим о любви в христианском смысле, а это включает в себя целый спектр чувств и действий: самопожертвование, сострадание, бескорыстие, взаимопомощь. Так вот, мой младший товарищ, такая любовь скорее отрицательно влияла и продолжает влиять на прогресс человечества…

— Как вы так можете говорить, как? — воскликнул Роман.

— Я и больше могу вам сказать: прогресс почти всегда толкали те качества и действия, которые вы считаете греховными, скажем, ненависть, злость, убийство, стремление урвать, уничтожить конкурента.

— Так вы утверждаете, что любовь — это плохо и глупо, а ненависть — хорошо, да? — Роман затрясся.

Полковник усмехнулся:

— Ну что вы! Все гораздо сложнее: иногда проявление любви — это хорошо, а иногда плохо и даже губительно. Это же можно сказать и о качествах, которые некоторые считают греховными, — порой они вредят, в других же случаях созидают и спасают.

— Тятя, не понимаю, о цьом дяди говойять, — расстроилась Кира.

— Я тоже, — ответил Роман, а потом обратился к спорщикам:

— Эй, господа философы, желаю вам здравствовать! Очень интересная дискуссия, но нет времени поучаствовать, поэтому не буду мешать. Я с дочерью — к себе.

— О, дорогой, рад видеть, — Роман помахал рукой в знак приветствия. — Ты не сам, какая милая малышка, какая милая девчушка!

— На внучку мою Олечку похожа, — Полковник подмигнул Кире. — Олечке пять лет, чудный ребенок, но, беда-беда, до сих пор не говорит… — вздохнул он. — А твоя дочурка говорит?

— Говолю, — звонко отозвалась Кира.

— Я принес продукты, которые ты просил, дорогой, найдешь в холодильнике, — сообщил Роман. — Отдыхайте.

Иван повел Киру к корпусу со скрипящими полами и темными коридорами. Здесь находился выделенный ему номер, они вошли. В холодильнике были бутерброды и молоко, Иван предложил дочери перекусить. Они позавтракали, Кире понравилось молоко, она была в хорошем настроении, громко смеялась. Потом Иван вынул из сумки одежду на пятилетнюю девочку: платье, панамку и плавки.

— Переодевайся, — сказал он. — Я хочу показать тебе море.

25 августа 2008 года

Она изменилась на глазах: большая лысая голова покачивалась на карликовом теле. Казалось, ее мозг раздулся, челюсть же и нос остались маленькими, детскими. Укутанная в одеяло, она сидела на покрывале и смотрела выпученными глазами на море. Рядом сидел Иван, он обнимал Киру, склонив к ней голову.

«Ш-ш-ш-ш-ш-ш-ш-ш-ш-ш!» — море подползло к ногам. «Ш-ш-ш-ш-ш-ш-ш-ш-ш-ш!» — отступило оно назад.

Говорят, звук моря успокаивает. Но Иван не был спокоен.

Здесь он провел с Кирой весь день. Курортники и в другое время редко появлялись, предпочитая пляжи, к которым прилегали кафе и магазины, но сегодня Ивану особенно повезло: пляж был только для них двоих.

— Сказяцьняя стляна, — даже голос Киры изменился, стал хриплым. — Когдя ми тудя пойдемь?

— Скоро, очень скоро, — ответил Иван.

— Мамацька нась узе озидает?

— И мамочка, и дед, скоро мы их увидим. Мы будем играть и радоваться. И не будет ни болезней, ни страданий. И времени больше не будет. И радость наша будет вечной.

— Так посли зе сколее в сказяцнюю стляну!

— Не надо никуда идти, — Иван поцеловал дочь в лоб. — Скоро ты уснешь и проснешься в сказочной стране. А я войду в море, и море унесет меня к вам.

— Тятя, я узе хоцю спать, — Кира опустила голову ему на грудь. — Мозня я буду спать, тятя?

— Спи, спи, — погладил он ее и заплакал. — Спи.

Так он просидел долго, потом положил тело Киры на покрывало и накрыл его белой простыней.

— Добрый вечер, молодой человек, — прозвучал за спиной голос Полковника. — Настало время нам познакомиться поближе.

— Вы здесь давно? — обернувшись, нервно спросил Иван.

— Я не только здесь давно, я давно в вашей жизни.

Иван вскочил и удивленно уставился на Полковника.

— Позвольте рассказать вам историю, — Полковник медленно направился к воде. — Жил-был один мальчик, обычный, на первый взгляд, мальчик. Но однажды он обнаружил, что его чувства удивительно влияют на живых существ. Так, стоило мальчику к кому-то испытать сочувствие, симпатию, нежность, в общем, любые положительные эмоции, как этот кто-то тут же заболевал. Точнее говоря, с несчастным происходила мутация: он не просто терял здоровье, он старел и умирал. Причем сильные эмоции, пиковые, ускоряли этот процесс. Повторюсь, это не совсем старение в нашем понимании, поэтому я и говорю: мутация. Или новая болезнь, что-то вроде прогерии. Вы знаете, что такое прогерия? — Полковник повернулся к Ивану. — Нет? Тогда слушайте: эту болезнь называют синдромом быстрого старения. Кстати, она поражает и детей. Жуткое зрелище: трехлетний ребенок выглядит как дряхлый лилипут, — он бросил взгляд на тело Киры. — Вот и в случае с нашим мальчиком выяснилось, что он может вызывать что-то вроде прогерии, но это далеко не прогерия, это другое…

Полковник с наслаждением вдохнул морской воздух и продолжил:

— Кроме того, удивительная сила мальчика этим не исчерпывалась, она могла не только разрушать, но и созидать, но лишь в том случае, если мальчик к кому-то относился плохо. Так, если он испытывал ненависть, неприязнь или злость к субъекту, то тот исцелялся от болезней, его организм омолаживался… Какая ирония! — Полковник засмеялся. — По логике вещей, наш мальчик должен был убивать тех, кого ненавидит, и исцелять тех, кого любит, но оказалось все наоборот. Что это, нелогичность жизни или шутка Бога? Боюсь, пока ответа нет, ну и ладно… Ах да, и самое главное: сила мальчика действовала на расстоянии…

— Хватит, я понял, что вы говорите обо мне.

— Да, о вас, — Полковник заулыбался. — Я все о вас знаю. Мы давно за вами следим.

— Кто вы?

— Когда КГБ ликвидировали, я перешел… Перешел в более серьезную организацию. О ней и речь.

— Очередная спецслужба?

— Что-то общее со спецслужбами у нее, конечно есть, но зачем вам подробности? Это лишнее, лишнее, поверьте… Давайте лучше вернемся к истории удивительного мальчика, то есть к вашей истории, — он начал расхаживать по песку. — Еще в школе вы поняли, что нужно сдерживать положительные эмоции. Это, кстати, оказалось не так уж и сложно. Впрочем, ничего удивительного: человек испытывает преимущественно негативные, а не позитивные чувства. Ну или же равнодушие. Оставался вопрос: а как же быть с родителями, чтобы их не погубить своей любовью? Тут вам повезло: отец запил, а мать, убегая от ужаса семейной жизни, пропадала на трех работах, поэтому ваш с ней эмоциональный контакт был минимальным. В школе вы были отличником, а значит, изгоем. В вузе у вас появились друзья, и как только вы заметили, что проявляете к ним положительные эмоции, то тут же спровоцировали конфликт. Во всех случаях, когда вы боялись навредить другим людям, вы вступали с ними в конфликт, чтобы разорвать положительные эмоциональные связи. Вы буквально окружили себя негативом. Но при этом не учли: чем сильнее мы подавляем эмоции, тем ближе момент, когда они вырвутся и станут неподконтрольными.

Полковник задумчиво помолчал, затем продолжил:

— Мы ждали, я ждал, когда вас прорвет. Но этот момент никак не наступал, вы оказались более стойким, чем предполагалось. В итоге я перестал быть наблюдателем и вмешался в вашу жизнь. Это я подтолкнул вашего отца к изменам, что он даже при живой жене стал приводить в дом других женщин. Это я заказал убийство родителей Машо. Я стоял вообще за очень многим. Люди, которые вас окружали и подталкивали, — мои люди, мои агенты.

— Ваши? Вы про Олега?

— И про него.

— Роман?

— Роман — еще одна марионетка.

— И что, они знают о моем… проклятии?

— Названные вами люди не знают. Были те, которые догадались, но я их устранил. Я сделал это специально, чтобы никто больше не владел вашей тайной, чтобы никто не вмешался в мой план. В общем, я искусно манипулировал вами, я вел вас по жизни. И теперь настало время, когда нужно открыть новую главу в наших с вами отношениях.

— Что вам от меня нужно? — со злостью спросил Иван.

— От вас мне нужно… бессмертие.

— Вы сумасшедший!

— Сначала выслушайте мой план, а уж потом судите. А план у меня такой: я буду и в дальнейшем манипулировать вами, поверьте, здесь я непревзойденный мастер. Я сделаю так, что вы возненавидите меня всей своей сущностью. Бессмертие — да, звучит пафосно, но это возможно. У меня на руках результаты исследований мозга особых людей, в том числе и вашего. Странная штука, этот мозг, до сих пор колоссальное количество тайн, но все же у меня есть ключ к тому, как нарастить вашу злобу до такой степени, что вы станете самым злым на свете человеком, испытаете такую ненависть, какую не испытывал никто и никогда. Благодаря вам мой жизненный потенциал увеличиться до бессмертия. Не буду стареть, не буду болеть. Возможно, я захочу когда-то убить себя, но пока что я хочу жить.

— Я не дам вам, я утоплюсь! — закричал Иван.

— Не утопитесь, — Полковник перевел взгляд на волны. — Я не допущу этого, поверьте, я слишком много ресурсов имею, чтобы не допустить. Кроме того, вы не умрете и естественной смертью, вы и сами обретете бессмертие. Знаете, почему? Вы себя не любите, вы себя вините. Медики, которые вас обследовали, говорят, что уже сейчас ваш организм имеет потенциал прожить триста-четыреста лет. Но я увеличу вашу нелюбовь к себе, и чем больше в вас будет ненависти, тем больше в вас будет жизни.

— Эгоистичный ублюдок, дьявол! — прорычал Иван.

— О нет, я не эгоист, мой план спасет человечество. Я сделаю так, что вы будете ненавидеть не только меня. Я сделаю, что вы возненавидите всех. Я сделаю вашу ненависть глобальной, всеохватывающей. Вы станете новым спасителем, только спасать будете не любовью, как Христос, а ненавистью. Но без меня вы не сможете спасти человечество, моя роль — роль вашего духовного отца, так себе я ее представляю. Отца, который подтолкнет, который направит, и волю которого вы исполните.

— Вы что, Антихристом меня провозгласили?!

— Да приидет Антихрист! — Полковник засмеялся. — Кстати, вы верите в Бога?

— Не верю, будь он проклят!

— Ну так и отбросьте эти религиозные предрассудки, мы с вами говорим о науке, о чистой науке, о науке будущего.

Полковник подошел к Ивану, ухмыльнулся ему в лицо и сказал:

— Хороните дочь, лопату возьмете у Романа. Будете носить цветы на ее могилу.

Уходя, он сделал несколько шагов, но остановился и посмотрел на мертвую девочку.

— Кстати, ваша дочь — удивительный феномен, — задумчиво произнес Полковник, — с таким мы еще не сталкивались. В процессе мутации у нее прорвалась речь. Подозреваю, что мы открыли еще одну сторону вашей сверхспособности — влиять на развитие человека, убыстрять его и, возможно, вскрывать скрытые в человеке потенциалы, таланты. Речь, ее появление, ее развитие — это до сих пор для нас тайна. Язык определяет все, язык формирует порядок, язык создает нас, создает реальность вокруг. Даже в библейской мифологии Бог творит мир Словом. Еще я пришел к выводу, что у людей есть генетическая память, проще говоря, они рождаются со знанием языков, на которых говорили их предки. У очень немногих этот потенциал проявляется масштабно, но чаще всего частично. Поэтому человек овладевает речью не только в ходе социализации, еще он пробуждает генетическую память, — Полковник выглядел смущенным. — Эх, жаль, что у нас не было возможности исследовать вашего ребенка. Но это не конец, и мы еще успеем провести эксперименты. Нас ждут великие открытия, невероятные проникновения в глубины психики! Бесценный, бесценный вы наш!

— Вам что, мало бессмертия? — Иван сжал кулаки.

— Бессмертие — это еще не все, это лишь физическое бессмертие. Я не просто хочу подарить людям бессмертие, я хочу разгадать загадку человека, загадку мозга, чтобы человека улучшить, чтобы сделать в итоге его совершенным. И я уверен, что ключ к пониманию, что такое человек, — язык. Но об этом мы поговорим позже, у нас впереди целая вечность, — и Полковник скрылся в темноте.