Вражья гора

Божий одуванчик

«ЗАВТРА ВЫ БУДЕТЕ ОТКЛЮЧЕНЫ ОТ КАНАЛИЗАЦИИ!!!» и мелко-мелко: «если у вас нет пользовательского соглашения».

Получив угрозу, пенсионеры со всего города, тяжело дыша и перебирая тросточками, стекаются в клиентский офис за промышленной окраиной города. Поплутав по территории заброшенной промзоны, они взбираются на третий этаж бывшего здания медсанчасти, переделанного в «бизныс-цэнтр».

Бабуля «божий одуванчик» достаёт из ридикюля кипу бумаг и передаёт менеджеру.

– Не та справка! – девица с длинными ногтями в стразах швыряет листы через стол, и они разлетаются по полу. Пока клиентка ползает, собирая бумаги, на её место садится старичок в очках с толстенными стёклами и дрожащими руками, как карты, выкладывает свои документы.

В душном клиентском офисе с видом на зеленоватый шламонакопитель, раскинувшийся чуть не до горизонта, не протолкнуться уже неделю. Пожилые люди сипят, клюют носами и глотают таблетки в ожидании своей очереди. Тихо постукивают спицы, которыми бабушка выводит ажурные кружева, время от времени вытягивая алую нить из расшитого чёрным стеклярусом ридикюля. Когда металлический голос называет номер её талончика, бабуля подходит к столу, но менеджер гаркает:

– Всё, рабочий день окончен! Кто не получил соглашение, завтра останется без канализации!

Пенсионеры недовольно бубнят, но их грубо выталкивают за дверь.

Лиловое солнце клонится к закату, стены в переговорной становятся тошнотворно-розовыми. Менеджеры помельче рассматривают ногти, работницы среднего звена листают ленты смартфонов. На них самодовольно взирает секретарша, у которой на блузке три верхних пуговицы расстёгнуты так, чтобы открывались края кружевного красного лифчика.

Во главе стола восседает его величество начальник.

– Завтра всем, кто не заключил соглашение, перекрываем трубы, – почти рычит шеф. Дамочки, не глядя на него, согласно кивают головками.

– А тебе чего, бабка?! – орёт шеф.

Девицы впервые с начала совещания вскидываются и оборачиваются к окну, за которым простирается кровавое марево заката. Спиной к подоконнику стоит низенькая старушка, сжимающая в руках ридикюль, посвёркивающий чёрными искорками. Против яркого света лица не разглядеть, к тому же на ней шляпка с вуалью.

– Добрейший вечерочек, – певучим и ничуть не старческим голосом произносит старушка.

– Чего?! – перебивает начальник, брызгая слюной. – Кто тебя сюда пустил? Пошла вон!

Под его грозным взглядом секретарша поднимется, воинственно запрокидывает голову и, стараясь погромче цокать каблуками, направляется к бабуле. Ярко накрашенные губы менеджериц, предвкушающих расправу, расплываются в хищных улыбках.

– Женщина, выйдите, – манерно растягивает слова секретарша, выпятив силиконовую грудь почти в лицо старушки.

– Вы угрожали завтра отключить нас от канализации, – разносится по переговорной голос бабушки. Секретарша разевает рот, чтобы перебить, но закатывает глаза и с глухим стуком падает на спину. Хищные оскалы менеджериц сменяются гримасами ужаса. – Общим решением нашего собрания, – продолжает старушка в полной тишине, – вы будете отключены сегодня.

Раздаётся тихий щелчок. Из открывшегося ридикюля выползают щупальца багровой тьмы, они воронкой затягивают орущего начальника и его визгливо брыкающихся подчинённых. Чей-то смартфон стучит о столешницу, перепрыгивая с одного угла на другой. Наконец он падает на пол, и повисает глухая тишина.

Из опустевшего клиентского офиса выходит бабушка «божий одуванчик» и, сжимая расшитый ридикюль, семенит к трамвайной остановке.

Верёвочка

Между деревьями мелькнуло светлое пятно. Сквозь переплетения ветвей проступили размытые контуры полуразрушенного здания, вросшего в мягкую кладбищенскую землю. Новые захоронения с аккуратными дорожками и оградками давно остались позади, и теперь ступать приходилось по траве, усыпанной опавшими сосновыми иглами и шишками. Лишь время от времени под ногами появлялись мягкие валики старых могил.

Мужчина, подсвечивая путь фонариком, на секунду застыл. Потом нервно сглотнул и прибавил шаг. Понимая, что любое, даже полусекундное, промедление развернёт его и уведёт прочь с кладбища, он упрямо топал к развалинам, не сводя с них застывшего взгляда.

Добравшись до остатков здания, мужчина ещё раз сухо сглотнул, вдохнул поглубже и вошёл в дверной проём. Внутри оказалось на удивление свежо – ни запаха гнили, ни затхлости. В отличие от летнего душного смрада улицы, воздух в руинах дышал прохладой. Судя по сообщениям на городских форумах, никто точно не знал, что это за здание, откуда и как оно появилось. Его даже на карте не было.

В луче фонарика проступали тени облупившихся стен и неровности каменных плит пола. В углу мелькнула надпись «Здесь был Х». Косой крест перечёркивал имя автора памятной надписи.

Осмотревшись, мужчина печально вздохнул и провёл рукой по небритому лицу. Прислонился к гладкой стене. Он чувствовал себя дураком. Видимо, бабка соврала, и никто сюда не придёт. Что теперь? Домой? Туда, где до сих пор по столу разбросаны тетрадки и учебники с пожёванными закладками. Где под кроватью пылятся разноцветные машинки, которые полагалось аккуратно сложить в специальную коробку от телевизора с кривоватой надписью «Автопарк». А на стуле так и висят смешные зелёные штаны с заштопанными коленками.

Сквозь рубашку проникал стылый холод старого здания. Казалось, внутренности смерзаются, зябкие щупальца дотянулись даже до костей. Отлипнув от стены, мужчина попытался встряхнуться. Не вышло. Негнущимися окоченевшими пальцами достал смартфон и начал пробираться к выходу. Луч света снова выхватил надпись на стене. Косой крест оказался пересечением двух глубоких царапин, прорезавших стену почти на сантиметр.

Фонарик погас. Стужа кандалами овивала щиколотки.

В тусклом свете дверного проёма проступила долговяза фигура с большой головой.

***

Мирослава всхлипнула и проснулась. По затёкшей руке под головой стекала струйка слюны. Щурясь на яркий свет настольной лампы, Мирослава выпрямилась и потянулась. На телефоне высветилось 02:02. Один вид мятых страниц конспекта и раскрытой толстенной книги, пахнущей библиотекой, вызывал желание выть. Если бы соседка Диана вчера не праздновала свой «бёздэй» до четырёх утра, Мирослава бы выспалась и сегодня не сидела бы над конспектом до двух. А может, и до трёх.

За окном вкусно хрустнуло. Тут же завыла сигнализация красненькой машины Дианы, мастерски перекрывшей выезд. Эта тачка каждую ночь так воет. Ещё раз потянувшись, Мирослава встала из-за стола, чтобы закрыть окно. С улицы тянуло морозной сыростью, кожа покрылась мурашками.

Визг с улицы пригвоздил к полу. У входа в подъезд явно что-то происходило – женские вскрики (похоже, Дианины) перемежались хрустом и глухим треском. Приличные люди в таких ситуациях отходят подальше от окон и запирают двери, но Мирослава не смогла побороть искушение. На цыпочках подойдя к окну, вытянула шею и одним глазом посмотрела в щель между тюлевыми занавесками.

Со второго этажа она рассмотрела сеть трещин на лобовом стекле красной машины (вот что так приятно хрустело) и долговязый силуэт с большой головой. Двигаясь плавно, как на шарнирах, он широко замахнулся тонкой рукой, сжимающей длинную кочергу, и нанёс сокрушительный удар. Потом его встряхнуло и вытянуло, как «танцующего воздушного человека», которыми развлекают людей на ярмарках. И он снова огрел кого-то кочергой.

Закрыв рот ладонью, Мирослава отступила от окна. Стопы хлюпали в невесть откуда взявшейся промозглой слякоти. Носки промокли и облепили ноги ледяным футляром. Настольная лампа мигнула, крякнула и погасла. Тюлевые занавески, белеющие на фоне угольно-чёрных стёкол, чуть колыхнулись. За окном проступил светлый тонкий силуэт. Тощая рука, с суставами, переплетёнными чёрными нитями, вытянула указательный палец и дважды стукнула по оконному стеклу.

Внезапно силуэт распался на множество мелких частичек. Жемчужный пар струился между приоткрытыми рамами и завитками проникал в комнату.

Мирослава оступилась и упала. Она попыталась отползти к двери, но волосы на затылке колыхнулись от слабого дуновения, и дверь глухо захлопнулась. Ночнушка и трусы промокли и прилипли к телу студёными мокрыми плёнками. Ковёр с толстым ворсом хлюпал талым снегом.

Струи пара сгустились и приняли форму высоченного тощего человека. Одетый в идеально скроенный чёрный костюм с отливом, он медленно ступал по комнате. Под его весом ковёр проминался, чёрная глянцевая жидкость омывала подошвы начищенных до блеска ботинок из тонкой кожи. Поля изящной шляпы скрывали лицо, из кармана укороченного расстёгнутого пальто выглядывали вишнёвые перчатки.

Поигрывая фалангами костяных пальцев, словно кастаньетами, долговязый резко поднял голову. Увидев бездонные пустые глазницы, белёсые, резко очерченные скулы, провал на месте носа и два ряда поблёскивающих зубов, Мирослава попыталась вскрикнуть. Но выдавила только гортанный хрип.

Скелет снял шляпу и аккуратно положил на стол, прямо на конспект. Двумя пальцами вытащил из-под пиджака чёрный шуршащий пакет. Хорошенько раскачав, скелет бросил его на голову Мирославе. По плечам рассыпались шуршащие фантики, пластиковые стаканчики, бумажки. А на коленке повисли красные кружевные стринги, которые она выбросила только утром. Пару дней назад её парень их порвал, зашивать Мирослава не умела, так что… А с утра, торопясь в институт, как обычно, поленилась идти к контейнерам и оставила пакет с мусором на газоне у соседнего дома.

– Я б-б-больше не б-буду, – прокашляла Мирослава, глядя на бликующий над пустыми глазницами лоб черепа.

Скелет развернулся, грациозно надел шляпу, и танцующим шагом прошёл между занавесками.

Узел, туго стянувший внутренности, расслабился, и по ноге заструилась обжигающе-горячая струйка.

***

Мирослава проснулась за мгновение до того, как упала со стула. Звонко стукнувшись коленками, произнесла нелитературное слово, кое-как встала на ноги и отошла от стола. Босые стопы чавкали по ледяной сырости мягкого ковра. Утренний свет мерцал на разбросанных по полу фантиках и мерзко пахнущих помойкой гнилых огрызках. На ручке двери краснели кружевные стринги.

Уняв дрожь в руках успокоительным, Мирослава, ползая на коленках, пронзаемых острой болью, собрала мусор в тот самый чёрный пакет. Завязав ручки в узел, оделась и вышла на улицу.

Толпа зевак заполнила двор. Тихо переговариваясь, соседи глазели на тело Дианы, распростёртое на потрескавшемся лобовом стекле её шикарного алого авто, по диагонали припаркованного у подъезда.

Бочком подвинувшись к перешёптывающимся тёткам, Мирослава прислушалась.

– Мужиков водила, спать не давала. Как выходные, так галдёж. – Это не ново и не интересно. Мирослава уже собралась отойти, как другая тётка, заговорщицки наклонившись и даже прикрыв рот рукой, довольно громко сказала: – А летом-то её чуть не посадили. Мальчонку раздавила прямо на переходе.

– Как это она выкрутилась? – спросила шарообразная женщина с дрожащей лохматой собачонкой на руках.

– Как-как? Вот так. Но сколько верёвочке не виться, а конец будет.

Дальше соседки начали свой ежедневный перемыв косточек других жителей двора. Вспомнив мерцающие блики на тонких костях, Мирослава почувствовала подступивший к горлу угловатый ком. Попятившись, толкнула кого-то спиной, но извинение застряло под языком. Между людскими головами промелькнули посиневшие раскинутые руки Дианы и рассыпавшиеся по красной крыше волосы. Полы тонкого шёлкового халата открывали кружевные резинки чёрных чулок в сеточку.

На водительской дверце кто-то нацарапал «Здесь был Х». Отступив ещё на шаг, Мирослава затылком стукнулась обо что-то твёрдое. Но, повернувшись, никого не увидела. Только между спинами зевак скользнули узкое чёрное пальто и вишнёвая шляпа.

Часы, сервиз и чемодан

Когда появился зелёный человечек, Агриппина Леонардовна сделала шаг по зебре, но невесть откуда выскочила чёрная блестящая машина и, окатив пешеходов грязной водой, умчалась.

Агриппина Леонардовна никогда не позволяла себе крепких выражений. Не позволила и теперь. Поудобнее перехватив напольные деревянные часы, она кое-как перешла дорогу и вошла в торговый центр. Кажется, на втором этаже находилась мастерская по ремонту часов. Эскалатор не работал, пришлось тащиться с часами по лестнице. Увы, на месте бывшей мастерской оказалась «сушечная».

Агриппина Леонардовна поставила ношу на пол и тяжко вздохнула, вытирая влажный лоб бумажным платочком. Предстоял долгий путь домой. Опять пешком – в маршрутку или троллейбус с такой ношей не забраться, таксисты везти отказывались, а грузовое такси не по карману.

Кое-как, сгибаясь под тяжестью груза, Агриппина Леонардовна выбралась из торгового центра и пересекла автостоянку. Из-под ног шмыгнула чёрная кошка. От неожиданности хозяйка часов оступилась и угодила в глубокую лужу. В промокшей туфле хрустнуло. В довершение к приключениям, теперь ещё и каблук болтался на честном слове.

Кошка обернулась, окинула неудачницу надменным взглядом жёлтых глаз, тряхнула лапкой и, подняв хвост трубой, уверенной поступью направилась во двор.

Ещё раз попытавшись перехватить часы поудобнее, что было решительно невозможно из-за их габаритов, Агриппина Леонардовна, прихрамывая, чтобы не остаться вовсе без каблука, двинулась дальше.

Кроме напольных часов, согласно завещанию недавно усопшей двоюродной тёти, Агриппине Леонардовне достался также огромный потрёпанный чемодан и советский чайный сервиз на двенадцать персон. Последнее вообще казалось насмешкой, ибо кроме матушки, у наследницы никого и не было. Отец, Леонард Эпенетович, преставился пятнадцать лет назад, после того, как матушка узнала о его четвёртой тайной семье. Самой Агриппине шёл тридцать седьмой год, и матримониальные перспективы не просматривались даже в самый мощный бинокль. И вот пожалуйста – сервиз на двенадцать персон.

Двоюродную тётю звали Керкира Серапионовна. Некоторые считали её ведьмой, другие – сумасшедшей, но это за глаза. А в глаза льстили и приходили за мазями-настойками-заговороми. Говорили, старуха видит будущее. Какое именно будущее Агриппины Леонардовны прозрела тётушка, раз решила завещать ей откровенный хлам, не нужный другим родственникам, оставалось загадкой.

Часы, сервиз и чемодан привёз племянник Агриппины Леонардовны. Ему и его мамаше отошла квартирка покойной тётушки и коллекция редких монет (о существовании которой при жизни старушки никто и не подозревал). Собственно, остальных троих внучков тётушка тоже наследством не обидела.

А вот Агриппине достались сломанные напольные часы без стрелок, сервиз странной расцветки и бестолковый чемодан.

Лучше бы тётка завещала ей свои тетрадки. Но их она «отказала» маме Агриппины вместе с креслом-качалкой и дореволюционным резным шкафом-гардеробом со всем его содержимым. Это оказалось весьма неплохим наследством – среди плиссированных юбок, платьев в пол и шалей с бахромой в выцветшей коробочке из-под конфет нашлось несколько золотых перстней и браслетов. И даже одно колье, ценность которого заставила матушку арендовать ячейку в банке.

Теперь матушка целыми днями покачивалась в кресле на балконе, нацепив расшитую стеклярусом огромную шляпу, и листала пожелтевшие листы тётушкиных тетрадок.

Спрашивать, был ли там какой-нибудь рецепт замужества на четвёртом десятке, оказалось решительно бесполезно, ибо «фамильные секреты не терпят вторых ушей».

Агриппина Леонардовна кое-как дотащила часы до угла дома и поставила их на землю, чтобы отдышаться. Эпоха гаджетов привела к тому, что почти все мастерские по ремонту часов канули в прошлое. Даже у детишек в садике, где Агриппина Леонардовна служила музыкальным работником, были навороченные смартфоны.

И обувь теперь не чинили, просто покупая новую. Агриппина Леонардовна печально посмотрела на почти отломившийся каблук и сняла туфлю, ухватившись за шатающиеся перила оказавшейся рядом лестницы. Каблук отвалился. В изнеможении, уже готовая к своему первому в жизни нецензурному выражению, Агриппина Леонардовна посмотрела вверх.

«ул. Пятниц. 13». И покосившаяся вывеска обувной мастерской.

Перетаскивая часы со ступеньки на ступеньку, Агриппина Леонардовна, пятясь, кое-как добралась до входа в мастерскую.

Внутри её встретил едкий запах. Причём пахло не столько обувью, сколько перегаром.

– Какая очаровательная дама с часами пожаловала, – расплылся в щербатой улыбке человек за стойкой.

– Здравствуйте, – поджав губы, сказала Агриппина Леонардовна и положила туфлю на столешницу.

– Срочный заказ, – икнув, протянул башмачник. – Щаззделаем.

Забрав туфлю, он скрылся в недрах мастерской. Вернувшись через полминуты, сказал:

– Десять минут. Здоровские у вас часики.

– Да. – Прыгая на одной ноге, Агриппина Леонардовна добралась до старого кресла в углу.

Башмачник, снова икнув, поднял столешницу и вышел. Покачиваясь и вытирая руки о грязный светлый фартук, обошёл часы, которые Агриппина Леонардовна поставила посреди мастерской.

– Да, часы так часы. – Башмачник почесал пониже спины. – Теперь таких уж не делают.

– А вы разбираетесь в часах?

– А то, – самодовольно заявил башмачник. – Я же часовщик.

– Как это? – недоумённо спросила Агриппина Леонардовна.

– А так. Кому сейчас нужны часовщики, когда время в телефонах? Не, ну кое-кто пока ещё часы носит, ага. – Башмачник-часовщик ловко открыл переднюю крышку часов и заглянул внутрь. – Конкуренция… вот и пришлось идти башмаки чинить… а так я инженером на часовом заводе… был… теперь там аквапарк.

Поковырявшись в часах, мастер закрыл крышку и, подтянув треники с оттянутыми коленками, сказал:

– Могу починить. Только не здесь. Давай свой адрес, в субботу приеду.

Агриппина Леонардовна слегка опешила. Во-первых, она не привыкла, чтобы незнакомые люди обращались к ней на «ты», во-вторых, приглашать в дом такого сомнительного человека было легкомысленно.

Тем не менее, в субботу её мама, нарядившись в тётушкино длинное вишнёвое платье и кружевную шаль, расставляла на столе тётушкин же сервиз. Часовщик, которого звали банально Иваном Ивановичем, прибыл с опозданием в сорок минут.

Чай он пил из блюдца, прихлёбывая, салфетку для колен проигнорировал, сахар бросал в чашку прямо руками, а в довершение всего съел лимон, накапав на скатерть. И весь вечер был как-то подозрительно весел, хотя горячительного не подавали.

Когда же Иван Иванович после посиделок удалился в уборную, матушка, убирая со стола, широко улыбалась. Сама же Агриппина Леонардовна от души надеялась, что больше Иван Иванович в её жизнь не постучится.

Стучаться пришлось ей самой. Через полчаса, когда Иван Иванович так и не вышел из уборной. Оттуда доносился только храп.

– Невоспитанный мужлан, – процедила Агриппина Леонардовна.

– Зато часы починил, – жизнерадостно парировала матушка. Действительно, часы весело тикали новенькими стрелками с витыми наконечниками.

– Он же пьян! И как мы не заметили!

– Это дело поправимое, – махнула рукой матушка. – Зато золотые руки, да и человек хороший. Просто потерянный.

Хороший человек похрапывал в уборной, запертой изнутри, и двум дамам пришлось вежливо обратиться за помощью к соседям. Самым трудным оказалось утаить от любопытной старушки, почему они не могли воспользоваться собственными «удобствами». Хотя соседка, большую часть дня прогуливавшаяся мимо дверного глазка, вследствие чего знающая о соседях всё и даже чуть больше, и так догадалась.

Утром Иван Иванович долго извинялся и даже починил невесть как сломавшиеся за ночь холодильник, радиоприёмник и тостер.

Закрыв за ним дверь, Агриппина Леонардовна облегчённо вздохнула. А её матушка снова что-то выписывала из тётушкиной тетрадки.

Иван Иванович и впрямь оказался мастером на все руки. Он регулярно (то есть примерно раз в неделю) приходил чинить ломавшиеся двери, стулья, телефон, снова радиоприёмник, кран, стол, шкаф и так далее. И каждый раз матушка поила его «фирменным» чаем из унаследованного сервиза.

Постепенно Иван Иванович избавился от власти «зелёного змия». А потом и перебрался из своей хрущёвки, где жил с братом и его семьёй, к Агриппине Леонардовне.

Оказалось, у них была общая мечта с детства – поехать в кругосветное путешествие. Только зарплаты музыкального работника детсада и мастера «на все руки» на мечту не хватало.

Однажды матушка Агриппины Леонардовны подарила ей банковскую карту.

– Откуда? – только и смогла выдохнуть дочь, увидев баланс.

– Продала пару тётушкиных побрякушек, – равнодушно ответила матушка.

– Этого нам на квартиру хватит. Или на свадьбу в хорошем ресторане. Или…

– Ишь ты! – Матушка даже упрёла руки в бока, что ей совершенно не шло. – Закати губёшку-то. Свадьбу ей надо. В рэсторане. Распишитесь – и в путешествие. О чём вы там по вечерам болтаете.

Видимо, матушка имела в виду огромную карту мира, висевшую на стене комнаты Агриппины Леонардовны. На карте разноцветным пунктиром были отмечены возможные маршруты путешествий.

– Но своё жильё важнее, – деликатно попыталась возразить Агриппина Леонардовна.

– А меня здесь одну решили бросить, да? Тебе тётка для чего наследство оставила?

– Для чего? – глупо переспросила Агриппина Леонардовна.

– Жить надо уметь, – заявила матушка и уже направилась в свою комнату, но вдруг остановилась и обернулась. – Только пусть твой хахель к халяве не привыкает. Партнёра тоже надо уметь сформировать. Я его от винопития избавила, подарок вам на женитьбу сделала. Дальше – сами.

– Как это – избавила?

– А тёткины тетрадки на что? Это тебе не романы о рыцарях и драконах.

Видимо, матушка знала и о подкроватной библиотеке Агриппины Леонардовны.

Оказалось, у Ивана Ивановича был свой земельный участок, на котором он обещал своими руками выстроить дачу и даже успел приобрести стройматериалы. Но это решено было отложить до возвращения из путешествия. Для которого пригодился огромный тётушкин чемодан.

Матрас

– Верните наши деньги! – пенсионерка в мохеровом малиновом берете воинственно размахивала испещрёнными мелким шрифтом листками, остальные протестующие опасливо топтались за спиной своей предводительницы. По офису расползался резкий сладкий запах советских духов.

– Что вы мне тычете в лицо этими бумажками? – Каролина, хлопая веерами искусственных ресниц, мило улыбнулась. При этом стукнула по руке недовольной покупательницы так, листы разлетелись по полу. – Вы подписали договор? Подписали!

– Нас обманули! – тоненько выкрикнули из толпы.

– Кто вас обманул? Я? – Каролина растянулась в белозубой улыбке, указывая на себя длинными тонкими пальчиками в колечках.

– Кто-то из ваших причиндалов! – раздалось из дальнего угла.

– Я вас вообще не вижу, и разговаривать с вами не буду! Мне вообще…

– Отдайте деньги! – снова выкрикнула тётка в берете.

– Я должна сейчас отдать вам собственные деньги? – Ярко накрашенные брови Каролины поползли было вверх, но накачанный ботоксом лоб не дал изобразить крайнее удивление.

– Нет, но…

– Вот и всё! – От резкой смены напевности на гортанный крик недовольные клиенты опешили. Не упуская момента, Каролина указала сверкающим стразами ногтем на выход и скомандовала: – Покиньте помещение! Сейчас же!

Спустя полчаса пустых препирательств возмущённые покупатели ретировались, оставив после себя шлейф сладкого парфюма прошлого века. На полу офиса бесформенной кучей осталась лежать распоротая обивка матраса «из шерсти высокогорной гладкошёрстной угольной буйволицы». Внутренность матраса (обычное синтетическое волокно) ошмётками разлетелась по углам и столам.

– Жаль, хорошую вещь испортили, – пробормотал Акакий, генеральный директор. – Теперь уже не продашь. Вызови уборщицу.

– А я у тебя умница? – Каролина, изящно изгибаясь, растянулась в соблазнительной улыбке. – Всего один договор аннулировали.

– Как – аннулировали?! – Акакий, уже потянувшийся для чмока к пухлым губкам своей заместительницы, тормознул и вытаращил водянистые глаза.

– Там такое дело… – Трюк с сексуальной позой и «зовущим» взглядом не прошёл.

– Какое?!

– У этой тётки сын в прокуратуре. И муж ещё, только на пенсии.

– Это точно? – сощурился Акакий.

– По ходу, да. Это, кстати, она притащила. – Каролина брезгливо кивнула на растерзанный матрас «с эксклюзивной функцией бесконтактного акупунктурного массажа спинного и головного мозга».

– Ладно, проехали. – Акакий захлопнул за собой дверь директорского кабинета. Когда начальник считал выручку, он всегда закрывался аж на два замка. Стучать в дверь, а тем более дёргать ручку в такое время запрещалось под страхом увольнения.

Носком туфельки с красной подошвой Каролина пнула шмат «шерсти, исцеляющей артрит, радикулит, гастрит, панкреатит, аденоиды, диарею, депрессию, агорафобию, перхоть и т.д., и т.п.». Жаль, пришлось вернуть деньги. Акаша ведь из-за каждой копейки дуется, теперь он точно не оплатит те классные сапоги, а их всего-то одна пара осталась. Продавщица, конечно, обещала попридержать, но…

Уже в машине Каролина всё же решила попробовать «развести» любимого на сапожки. Может, он и согласится. В конце концов, Акаша всегда говорил, что она должна быть самой-самой. Чтобы соответствовать его высоким требованиям, приходилось много трудиться.

– Милый, я там сапожки присмотрела…

– Скажи продажникам, пусть теперь сразу о родственниках спрашивают.

– Ладно. А сапожки?

– Потом, – отрезал Акакий, в который раз за день просматривая банковский счёт в смартфоне.

Дома он первым делом запер входную дверь на десяток замков, потом, закрывшись в кабинете, что-то перекладывал в сейфе. Каролина подошла к двери и аккуратно, стараясь не производить лишних звуков, попробовала повернуть ручку. Та, конечно же, не поддалась.

– Возьми мои серёжки с рубинами, хочу их завтра надеть, – пропела Каролина в стык двери и косяка. Из кабинета не донеслось ни звука, впрочем, как обычно. Акакий не терпел вмешательства в его взаимоотношения с ценностями.

Ждать ответа было бесполезно, так что Каролина отправилась на кухню, где в микроволновке уже разогрелась лазанья.

Вытащив контейнеры с комковатой субстанцией, Каролина поставила их на стол и достала вилки. Вот их придётся мыть, опять маникюр портить. Другое дело – одноразовые контейнеры, разогреваешь и выбрасываешь.

Пару раз Каролина аккуратно пыталась намекнуть, что хорошо бы ужинать в каком-нибудь хорошем ресторане, как подобает директору сети успешных компаний и его девушке. Но Акаша всё твердил, что это неоправданно дорого.

– Может, сходим куда-нибудь? – спросила Каролина, размазывая остро пахнущую жижу по контейнеру.

– Ты сегодня какой-то тётке наши деньги отдала, – пробормотал Акаша, ритмично работая челюстями. Он мог переварить хоть булыжник.

– Это её деньги. – Каролина сама удивилась, когда у неё выскочила эта явно лишняя, больше того – опасная, реплика.

– Что? – тихо спросил Акакий после небольшой паузы, сжимая вилку так, что она едва не погнулась. – Ну-ка, повтори. Чьи это деньги?

– Наши, наши, – попыталась исправить ситуацию Каролина, но было поздно.

– Это наши деньги, ясно? Ясно тебе?! Наши! Мои! Я из-за тебя сегодня заработал меньше, чем вчера! И ты ещё чего-то требуешь?! – Лазанья из контейнера полетела в стену, и с хлюпающим шмяком растеклась по ней бурым пятном. – Ресторан тебе?!

Акакий никогда не бил любовниц по лицу только потому, что вкладывал в них слишком много денег. Лупить по носу стоимостью в несколько сотен тысяч – непозволительное расточительство. Инвестиции должны работать. Вернее, отбиваться.

Части тела Каролины, которым не посчастливилось стать объектами инвестиций, ныли и не давали спать. Акакий мирно похрапывал на своей половине дорогущего импортного матраса. Не из тех «чудодейственных» дешёвок, которыми торговали его подчинённые. Но даже удобный ортопедический матрас не мог унять ломоту в местах, на которых Акакий сорвал раздражение аннулированным договором.

Подумаешь, полторы тысячи за наволочку вернула. Для него же старалась. Он каждый день зарабатывает в десятки раз больше. Трясётся над копейками, даже двери запирает, когда деньги считает. Каролина даже примерно не могла представить, чего и сколько хранилось в сейфе Акакия. Наверное, если бы мог, он бы и спать ложился в сейф, и вообще жил бы там со своими ненаглядными денежками. За сотней замков.

В воздухе витал приторный запах старых духов, как из старушечьего чемодана с нафталином. Стараясь не шуметь, Каролина осторожно повернулась на бок. Уснуть не получалось. А ведь утром обязательно надо встать раньше Акаши хотя бы на полчаса, чтобы успеть привести себя в порядок. А со следами такого вечера и ночи придётся возиться дольше, значит, встать надо ещё раньше.

Сквозь муторный липкий сон проступила высокая тёмная фигура, нагибающаяся над половиной матраса Акакия. Каролина чуть не вскрикнула. Она бы заверещала, но лицо сдавила жёсткая хватка. Чьи-то острые пальцы сжали щёки, так что даже зубы заныли. Пытаясь закричать, Каролина вцепилась в удушающую руку и силилась оторвать пятерню от лица, но хватка, будто каменная, не ослабевала. Беззвучный крик привёл только к тому, что рот открылся и забился колючими комками.

Вращая вытаращенными глазами, Каролина успела снова заметить колыхания длинного чёрного силуэта у противоположной стороны кровати. Но другая ручища сдавила лоб Каролины с двух сторон, так что виски прострелила боль.

Перед глазами поплыли радужные искры и волны, а в центре маячило малиновое пятно.

Каролина разлепила сухие веки. Они стали слишком лёгкими. Видимо, ресницы ночью отвалились, надо побыстрее встать и прикрепить новые, пока Акакий не проснулся.

Но половина кровати любовника оказалась пустой. Каролину прошиб пот – он ненавидел, если его не будили в строго определённое время. Может, он просто пошёл в туалет…

Каролина вскочила и, спотыкаясь, пробежала в ванную. Глаза заплыли фиолетовыми опухшими синяками, на замазывание которых ушёл весь консилер и половина тюбика с тональником.

Пришлось долго отплёвываться от непонятно как оказавшихся во рту чёрных волосков, вроде тех, которыми набивали матрасы. Челюсть, на которой тёмными пятнами отпечатались продолговатые следы, ходила с громкими болючими щелчками, так что лучше сегодня помалкивать.

Руки дрожали и не слушались. Линза выскользнула из одеревеневших пальцев и улетела в слив раковины, вторую пришлось выбросить. Настроиться на игривый лад, чтобы поутру ублажить Акашу, не получалось.

Наведя марафет, Каролина накинула тоненький шёлковый халатик и вышла. Свет в туалете выключен. Кухня пуста, только огромное пятно багровело на обоях. Хорошо, что есть домработница. Она его, конечно, не отчистит, и Акаша вычтет у неё из зарплаты, но хотя бы за это попадёт не Каролине, а кому-то другому.

– Милы-ый! – позвала Каролина. Квартира ответила тишиной. Неужели он успел уехать? Унимая дрожь в руках, Каролина обошла все комнаты. Добралась до двери в кабинет. Разумеется, заперто. Прислушавшись, осторожно повернула ручку. Бесполезно.

На цыпочках вернулась в спальню. Акаша точно ещё не уехал – все замки входной двери заперты изнутри. Оглядываясь на дверь, Каролина присела на корточки у комода Акаши и бесшумно выдвинула ящик. Ключи от кабинета прощупывались под аккуратно сложенными вещами, которыми никогда не пользовались. Выходило, и в кабинете Акаши не было. Потоптавшись у комода, Каролина провела рукой по взмокшему лбу и села на кровать.

Почувствовав под задом нечто твердое и бугристое, подпрыгнула, оступилась, наткнулась ягодицей на угол стола и прикрыла рот рукой, чтобы не вскрикнуть. Упала на колени и подползла к кровати. В шве матраса застряли красные ниточки, как пух или шерсть.

Забившись в угол, Каролина зажала рот руками, чтобы не начать кричать во всё горло. Только спустя минут двадцать наконец пришла в себя настолько, чтобы вызвать помощь.

Ещё через десять минут негнущимися пальцами Каролина кое-как отперла замки на входной двери и впустила спасателей. Осмотрев и прощупав матрас, они очень удивились тому, что обивка оказалась совсем не повреждённой, будто сохранившейся фабричной.

Первым, что рассмотрела Каролина сквозь распоротые швы, оказался мохеровый малиновый берет, натянутый на лицо окоченевшего Акакия. Извлечение, казалось, длилось целую вечность.

Когда берет сняли для опознания, Каролину вырвало прямо на дорогущий импортный ковёр. В душном полуобмороке она сползла на пол, кто-то грубо подхватил её и бросил на кресло. В мерзко пахнущем тумане между тенями, говорящими мужскими голосами, скользила невысокая полупрозрачная фигура. В её руках вдруг загорелся багровый шар, Каролину обдало жаром, но горло сдавило, и она даже пискнуть не смогла. Фигура натянула шар на голову и, легко лавируя между перемещающимися тенями, выскользнула из квартиры.

Над каменно-белым, местами синюшным телом Акакия, сложившим руки по швам, сомкнулись края чёрного пластикового мешка.

Чёрная вуаль

Носите тяготы друг друга.

Помещение казалось смутно знакомым, будто выплывшим из дальнего уголка полузабытого прошлого. Просторные пыльные комнаты, скрипучие двери, огромные окна за тяжёлыми складками штор.

Рита лихорадочно пыталась запереть дверь. Замки громко щёлкали и прокручивались, некоторые вертушки даже не получалось сдвинуть. Цепочки, задвижки – всё давно заржавело и отказывалось подчиняться. Ладони вспотели, пальцы соскальзывали.

Внутрь пыталась проникнуть женщина с лицом, закрытым чёрной кружевной вуалью. Незнакомка (или знакомая?) скребла дверь длинными острыми когтями. Приблизившись к одной из замочных скважин, она прошипела несколько ругательств. В щель проник гнилой запах.

Риту разбудил сигнал смартфона. Лёжа с закрытыми глазами, она не торопилась протягивать руку и читать послание. Прозвучал ещё один сигнал.

«отстатнь от него, ато хуже будит»

«всеравно он будит со мной»

– Мразь, – вслух произнесла Рита, в очередной раз рассматривая аватарку автора сообщений. Пошло-томный взгляд, надутые губки, оттопыренная задница в стрингах.

Некая Катаришка уже второй месяц присылала отвратительно безграмотные сообщения. Хорошо бы добавить её в чёрный список, но врага лучше знать в лицо. Плюнуть бы в эту наглую мордочку.

Снова сигнал.

«твой муж сийчас в моей пастели»

И фотография. И ведь не врёт. Стерва.

Пустая подушка рядом. Положив смартфон на тумбочку экраном вниз, Рита переползла на середину кровати, раскинула руки и ноги.

– Вот я и звезда в постели. – Рита вдруг рассмеялась. В первый раз за два месяца. Растопырила пальцы. – А теперь снежинка.

Смех перешёл в надрывный истерический плач.

Олег, её муж, даже не пытался отпираться. При первом же «допросе» признал, что у него появилась любовница. Какая-то примитивная девица, необразованная, невоспитанная, совершенно безграмотная, не имеющая ни капли вкуса. Но красивая, зараза.

Рассматривая в социальных сетях фотографии полуголой Катаришки, похабные снимки, как из дешёвого порно, Рита не могла уразуметь, как Олег мог променять её вот на «это». Два высших образования, третье в процессе, иностранные языки, интересная работа, путешествия, всевозможные курсы… И вдруг какая-то Катаришка с голой задницей.

Уязвлённая гордость требовала резких мер. Узнав об измене, Рита тут же предложила мужу разойтись. Она, конечно, приготовилась к тому, что Олег, скажем, пожмёт плечами и спокойно согласится расстаться. Рита будет держать лицо и зло улыбаться на заседаниях по разделу имущества. А по ночам реветь в подушку.

Но не пришлось. Олег в ответ на предложение развестись только как-то странно посмотрел на неё и сказал, что всё останется как было.

Такой подход в голове не укладывался. Ну, нашёл ты другую, не мучь обеих. Уходи, строй новую семью. Если сможешь что-то построить на женских слезах и проклятиях.

Рита проворочалась без сна до шести утра, когда в замке заскрежетал ключ. Может, как-нибудь сменить замки, пока Олег у Катаришки?

– Пошёл вон, – чётко произнесла Рита, почувствовав присутствие мужа. Она так и лежала посередине кровати, раскинув ноги-руки, растопырив пальцы и закрыв глаза. Олег ничего не сказал в ответ, его шаги затихли в другой комнате.

Рита встала, выпила кофе одна, вместо завтрака для мужа оставила записку «Поешь у своей шмары». Хорошо, что есть работа, на которой можно задерживаться подольше и заполнять время событиями, чтобы не думать о всяких там Катаришках. Только вот домой всё равно приходилось возвращаться.

Открыв вечером дверь, Рита удивлённо хмыкнула – муж оказался дома. Сидел в тёмной комнате и неподвижно смотрел в светящийся монитор ноутбука.

– Что, у Катаришки в холодильнике шаром покати? – спросила Рита, снимая туфли.

– Какая разница? – глухо спросил Олег, зажмуриваясь.

– Действительно, никакой. Не хлебом единым, да?

Рита прошла на кухню и стала готовить ужин на одну персону.

– Я сегодня… – промямлил Олег где-то за спиной.

– Работаешь до утра. Я в курсе. Мне твоя работа даже фоточки присылает.

– Сам не знаю, что со мной…

Рита обернулась. Олег стоял посреди кухни, щурясь на плафон и покачиваясь вперёд-назад. Потом вздрогнул, повёл плечами и ушёл.

Рита сидела перед накрытым на одну персону столом и смотрела через окно в тёмный двор. Даже свет выключила. Есть не хотелось. Недоваренные спагетти остыли и слиплись, холодная паровая котлета напоминала булыжник. Аппетит давно исчез, вся еда на вкус стала как песок.

«Сам не знаю, что со мной».

Что-то цепляло в этой случайно брошенной фразе. Как затяжка на ровной ткани. Проскальзываешь взглядом, потом тормозишь и возвращаешься, и весь узор видится по-другому.

Ну, нашёл какую-то девку, залез к ней в кровать… Чего так страдать-то?

И пить начал. Пару раз Рита перешагивала через воняющее перегаром тело мужа, лежавшее у порога. Регулярно заблёвывал прихожую, постоянно всё забывал, вещи оставлял в самых неожиданных местах. Недавно трезвый скатился с лестницы, хорошо хоть, не сломал ничего.

Под шагами скрипнул пол. Рита резко обернулась. Только тёмная пустая кухня.

«Сам не знаю, что со мной».

Мелькнула догадка. Ухватив её за хвост, Рита рассматривала идею с разных сторон, приближаясь и отдаляясь, но до конца не веря в саму возможность.

– Да нет, не может быть. – Рита грызла ноготь. Вот же досада, она ведь избавилась от этой противной привычки, чем очень гордилась. – Хотя у неё ума хватит. Вернее, тупости.

Подтверждение не заставило себя ждать.

«я ему зделала приварот.он типерь будит толька со мной»

Рита выругалась и даже не прикрыла стыдливо рот рукой. До чего глупы эти девчонки, думают, что нажали на рычаг, и вода пошла. Впервые Рита решила ответить сопернице.

«Ты его в могилу сведёшь, дура»

Рита слышала много подобных историй и знала, чем заканчиваются заигрывания с нечистой силой. Хотя… Олег ведь сам виноват. Нечего совать голову в петлю, а потом ныть, что табуретка шатается.

«а ты отпусти иво»

***

Олег очнулся просторной темноте. Он сидел, опираясь ладонями о ровный тёплый пол. Сконцентрироваться не получалось, к горлу подступил тошнотворный ком. В тумане окружающей мглы мерцали сверкающие точки и перекрещивающиеся линии, уходящие ввысь. Разноцветные огоньки, от сияния которых голова шла кругом. Пространство наполнилось удушливым сладковатым запахом. Рядом витали голоса, тонущие в пустоте. Один казался знакомым. Но вспомнить, кому он принадлежал, не получалось.

Попытавшись встать, Олег повалился на гладкий пол – ноги подогнулись. Приступ рвоты закончился ничем, только желудок чуть не вывернулся наизнанку. Каждый вдох резал грудь.

– … они тебе помогут, – сказал знакомый голос и растворился в удушливом сладковатом тумане.

Рядом пошелестело тёмное и огромное. Низкие голоса чернели и колыхались по разным сторонам. Тут и там поблёскивало, но увидеть, что это, не получалось – всё скрывалось в сладком дыму.

Над Олегом нависло громадно-чёрное. Оно трепетало, потом раскинуло бездонно-смоляные крылья, между которыми мерцала золотистая точка. Горло сковал спазм ужаса, на коже выступили ледяные бисерины пота, страх заполнил всё вокруг. Ночные крылья смыкались вокруг сверкающей точки, Олег пытался кричать, но ни звука не вышло из пересохшего горла. Тело окоченело и отказывалось шевелиться. Чёрные крылья, разноцветные далёкие огоньки, туман, голоса – всё это слилось в одну жуткую свистопляску, затягивающую в воронку. Олег устал сопротивляться.

Что-то твёрдое разжало его челюсти, и внутрь хлынул поток ослепляющего света. Всё тело всколыхнулось, каждая клеточка сияла, пламенный поток клубился внутри, через боль принося облегчение.

***

По церкви пронёсся порыв ветра, с резким стуком распахнувший деревянные створки дверей. Пламя свечей и лампад трепыхнулось и почти исчезло, но в следующий миг вернулось.

Внутрь заглянуло испуганное лицо сторожа. Один из монахов махнул ему рукой, и мужичок скрылся в притворе, бесшумно затворив дверь.

Олег сидел на полу и часто моргал. Яркая светящаяся точка превратилась в крест на груди человека в чёрном одеянии с рукавами-крыльями.

– Вот, завтра тебя ещё причастим, и всё будет хорошо, – беззубо улыбнулся сгорбленный старенький монах с длинной жидкой бородкой. Монахи помоложе, стоявшие чуть позади, тихо переговаривались, бросая пронизывающие взгляды на Олега.

– Давай, поднимайся. – Рита подошла сзади, просунула руки под мышки и потянула вверх.

***

Олег проснулся, когда солнце уже садилось. Сознание стало ясным, как только что вымытое стекло. Олег не мог понять, где находился, и как здесь оказался. Он сел, свесил ноги с жёсткой кровати и осмотрелся. В пустой небольшой комнате с железными койками в два ряда пахло как в деревенском доме, кое-где лежала свёрнутая одежда, на спинках кроватей висели сумки и рюкзаки.

Олег кое-как встал, не сразу обрёл равновесие, нашёл свою одежду на общей вешалке. Одевшись, подошёл к двери. Та оказалась незапертой, хотя он уже приготовился к обратному. Вышел в пустой коридор, который заканчивался стеной с окном, откуда открывался вид на облетевший сад. Розовые лучи заходящего солнца поблёскивали на одиноких листочках, слабо трепетавших на чернеющих ветвях. Видимо, недавно прошёл дождь, опавшие листья казались глянцевыми и скользкими.

Так захотелось вдохнуть холодный сырой осенний воздух… Олег быстро прошёл по коридору, спустился вниз, вышел на улицу, толкнув тяжёлую деревянную дверь на скрипучей пружине. Пахло мокрой землёй и листвой.

Даже не представляя, где находился, Олег просто стоял посреди осеннего сада и глубоко дышал. Впервые за… да неважно.

– Что, полегчало?

Обернувшись, Олег увидел высокого молодого человека в длинной чёрной рясе, опиравшегося локтем на деревянный черенок.

– Да, спасибо, – кивнул Олег, не имея ни малейшего представления, о чём шла речь. – А где…

– На вечерне, – зевнул собеседник. – Скоро уж вернутся.

Пока человек в рясе сгребал в кучи осенние листья, Олег просто ходил по саду и не мог надышаться. Лёгкие раскрылись и дышали так жадно, будто в последнее время воздух в них совсем не поступал. Немного придя в себя, Олег осмотрелся.

Большая белая пятиглавая церковь, высокая колокольня с потрескавшейся штукатуркой. Какие-то невзрачные домишки, выложенные бурой брусчаткой дорожки. Сад, клумбы, скамейки, даже прудик с упитанными уточками. И ни малейшего проблеска воспоминания о том, что это за место, и как он сюда попал. А главное, почему он здесь.

Олег почесал за ухом и случайно провёл пальцем по ложбинке между скулой и шеей. Горло пронзила острая боль. Аккуратно ощупав со всех сторон шею, Олег почувствовал саднение на коже.

Заметив любопытствующий взгляд человека с граблями, Олег убрал руки от шеи и побрёл к церкви. Из массивных деревянных дверей начали выходить люди. Они спускались со ступенек, останавливались и, обернувшись, крестились. Проходя, бросали на него косые взгляды и шептались, родители старались отвести маленьких детей подальше.

Появилась Рита. Она выглядела сильно похудевшей, но такой красивой...

– А, проснулся уже, – буднично произнесла Рита. – Как, полегчало?

– Почему все об этом спрашивают? Где мы вообще?

– В монастыре, – помолчав, сказала Рита. – Ты, что не помнишь?

– Чего не помню?

– Ну, как мы сюда приехали, например.

– Нет, – подумав, сказал Олег.

– И что дальше было, тоже не помнишь?

– Нет, – повторил Олег.

– А до этого?

– Я… – В голове клубился туман. Последним ярким воспоминанием оказалась их с Ритой свадьба.

Услышав об этом, Рита вдруг рассмеялась. Проходившие мимо бледные ненакрашенные женщины в длинных тёмных юбках и платках неодобрительно косились и старались поскорее уйти.

– Ну, слушай. – Рита взяла Олега под руку и повела в осенний монастырский сад.

Олег с изумлением узнал, что со дня их свадьбы прошло уже полтора года, что у него появилась любовница, которая ходила к ведьме, и та сделала приворот, что он чуть не сошёл с ума, а три дня назад его вытащили из петли.

Олег снова ощупал шею. На коже саднили шершавые ссадинки и впадины.

– Да, если бы твой папа не сообразил верёвку перерезать… В общем, они хотели тебя в клинику отправить, я настояла, чтобы сначала в монастырь. С твоей мамой иногда трудно разговаривать.

Потом Рита рассказала, как утром они встали в очередь к Причастию, но прямо перед Чашей Олег закатил истерику, и пришлось тащить его к священнику волоком. И это в церкви, полной людей.

– Вот почему все на меня так смотрят, – пробормотал Олег, чувствуя, как краснеет.

– Ну да, – вздохнула Рита. – Ты бы слышал, что местные про тебя навыдумывали.

– Здесь и не такое бывало, – улыбнулся проходивший мимо монах.

Они вернулись домой на следующий день. И всё вроде бы наладилось, Олег слёзно просил прощения, хотя плохо помнил, за что именно.

Катаришку наконец-то добавили в чёрный список. Она пыталась подкараулить Олега и Риту у их дома, но Олег клятвенно пообещал жене и священнику не разговаривать с ней, так что он просто пробегал мимо, опустив глаза.

Рита не говорила мужу, но ей продолжали сниться странные сны. Женщина в чёрной вуали не отступала. Скрывая лицо, она то пыталась подобраться к Рите, прячась за углами, то ломилась в дверь, то расхаживала по их квартире.

Пригласили священника. Тот провёл обряд освящения, и когда брызнул водой на новое зеркало, оно разлетелось вдребезги.

Спустя некоторое время Катаришка вроде бы исчезла с горизонта, но сны и беспокойство не прекратились. Риту это злило, священники в монастыре и в ближайшей церкви в один голос твердили о терпении, посте и молитве. Но терпение грозило иссякнуть в любой момент.

Однажды ночью Рита снова оказалась в той самой полузаброшенной, смутно знакомой квартире. Длинной кочергой она перемешивала тлеющие угли в грязном камине.

Раздражение нарастало. От резкого движения взлетел сноп искр. Злоба на Катаришку, которая свой тупостью поубавила ей и мужу здоровья, и на ту, что выполнила заказ с приворотом…

Услышав шаги за спиной, Рита обернулась. Прямо перед ней стояла женщина в длинном чёрном платье и кружевной вуали, скрывавшей лицо. Женщина тянула к горлу Риты серые шелушащиеся руки с когтистыми пальцами.

– Сдохни, мразь! – с громким визгом Рита размахнулась и ударила женщину в вуали кочергой сначала по рукам, потом по голове.

Чёрная фигура рассыпалась пеплом, по комнате разлетелись искры и дымящиеся головёшки. Шторы зашлись пламенем, стены обугливались, пол пузырился. Всё затягивал едкий дым.

***

Утром все региональные выпуски новостей начинались сюжетом о пожаре в частном доме элитного посёлка. Говорили, там жила женщина – мощный экстрасенс, чьё обугленное тело не сразу удалось опознать. Печальные люди несли к дому цветы и размазывали по щекам слёзы, рассказывая, как эта потомственная колдунья помогла им в жизни. Правда, журналисты быстро выяснили, что никакой «потомственности» у колдуньи и в помине не было. Бывшая мелкая чиновница, уволенная в своё время с взысканием. Две судимости за мошенничество в разных регионах и ещё с пяток похожих дел в производстве.

Причиной пожара оказался неисправный камин.

Боятся ли андроиды уездных леди

– Ваша заявка принята, ожидайте, – чеканно произнёс безликий голос в трубке.

– А сколько ждать? – отважилась поинтересоваться Элеонора Аполлоновна, очень не любившая общаться с представителями коммунальных служб по телефону, потому что на другом конце провода ей всегда представлялись не люди, а андроиды из фантастических романов.

– Ожидайте, – повторил голос с той же безжизненной интонацией, что и в первый раз.

Элеонора Аполлоновна попрощалась с уже отключившимся оператором-андроидом, повесила трубку дискового телефона, не забыв её протереть, и вышла к подъезду.

– Вы звонили в управляющую компанию? – едва увидев соседку, поинтересовалась Керкира Серапионовна, восседавшая на скамейке у подъезда, как на троне.

– Конечно, – отчиталась Элеонора Аполлоновна, усаживаясь рядом и включая электронную книгу.

– Что сказали? – вступила в разговор Смарагда Феоктистовна, постукивая спицами и вытягивая алую нить из ридикюля.

– Велели ожидать, – пробормотала Элеонора Аполлоновна, заворожено наблюдая, как соседка плавно, даже не глядя на спицы, выплетала кружева.

– Надеюсь, не взлетим пока, – пробормотала Керкира Серапионовна, из-под полов своей необъятной шляпы поглядывая на раскидистый клён, разросшийся прямо над тем местом, где в глубине песчаного грунта проходила газовая труба.

Под ярким и уже тёплым весенним солнцем клён помахивал гибкими ветвями, на которых готовы были раскрыться набухшие почки. Под деревом в куче сухих прошлогодних листьев белели пластиковые бутылки, брошенные туда неизвестными невежами, вероятно, не местными.

Через несколько дней, после обычных весенних заморозков, клён расцвёл. По серым ветвям скакали и бесконечно щебетали сизые воробьи, время от времени спрыгивая на асфальт, куда Керкира Серапионовна крошила пшеничную булочку.

– Вы звонили в управляющую компанию? – задала свой неизменный вопрос Керкира Серапионовна, едва увидев свою пугливую соседку, всё время рассуждающую об андроидах, биороботах, технотьме и постапокалипсисе.

– Разумеется, – вздохнула Элеонора Аполлоновна. – Сказали, заявка в работе.

– Что значит – в работе? – вступила в разговор тётушка Смарагда, постукивающая спицами.

– Я тоже спросила: «В каком смысле – в работе?» Мне отвечают: «В работе – значит в работе. Другого смысла нет». Может, они, правда, андроиды?

– Очень возможно, – пробормотала Смарагда Феоктистовна, чуть отодвигаясь от соседки, кормившей птиц, потому что поля необъятной шляпы любительницы пернатых создавали тень, мешающую вывязывать узор. – Говорят, в некоторых МФЦ и других присутственных местах уже берут на работу роботов.

Воробьи тем временем перескакивали с ветки на ветку, что-то горячо обсуждая на своём весёлом птичьем языке. К пластиковым бутылкам у корней прибавились блестящие фантики, пачки из-под сигарет, коробочки от соков и использованные салфетки.

К середине лета гора мусора выросла примерно на метр. Дворники под опасное дерево залезать отказывались, в ответ на все претензии отсылая жильцов дома к начальству, которое неизменно принимало заявки и оставляло их «в работе».

– Может, можно спилить самим? – Керкира Серапионовна, придерживая шляпу, подняла голову и окинула взглядом букет кленовых стволов.

– Ни в коем случае, – покачала головой тётушка Смарагда, глядя на своё вязание.

– Да-да, – подхватила Элеонора Аполлоновна. – Я тоже спросила сегодня у оператора. Она сказала, что за это могут выписать огромный штраф, есть такой закон.

– А ещё есть постановление правительства об обеспечении безопасности газораспределительных сетей, – отозвалась Смарагда Феоктистовна, пересчитывая петли. – Там сказано, что никаких деревьев над газовыми трубами расти не должно.

Но дерево об этом постановлении, конечно, не знало. Оно росло себе, вытягивая ветви и постукивая ими в окна жильцов. Красиво желтелок октябрю. И хотя снега ещё в помине не было, казалось, оно вырастало прямо из огромного сугроба. Пёстрая гора мусора полностью скрыла корни и основания стволов.

– Сегодня есть прогресс, – радостно сообщила соседкам Элеонора Аполлоновна. Обе дамы, сидевшие на скамейке, подняли головы, и даже шумные воробьи немного притихли. – Наша заявка отправлена на согласование в администрацию!

– Это займёт ещё пару лет. – Керкира Серапионовна, раскрошила булку и бросила воробьям.

– Зато сквер под стоянку быстро освободили от растительности, – проговорила тётушка Смарагда, расправляя кружева, чтобы оценить узор.

– Что же делать, – поникла пугливая Элеонора. – Спилить самим нельзя, а если оно корнями трубу разрушит? Трубе-то сколько лет? Пятьдесят?

– Пятьдесят два, – поправила тётушка Смарагда.

Старая и порядком проржавевшая газовая труба потихоньку сжималась под натиском корней дерева. Однажды этот отрезок газопровода обещали поменять, даже приобрели новую трубу, но неосмотрительно оставили возле дома на ночь, откуда она таинственным образом исчезла.

По документам замена состоялась, но в реальности никаких раскопок не происходило, зато прямо над трубой вырос раскидистый клён. И если бы не дотошность и разговорчивость женщины, проверявшей газовые колодцы и по случаю разболтавшей местным леди тонкости влияния корней деревьев на газовые трубы, то никто бы, пожалуй, и внимания не обратил на то, что уже сбросивший листья клён, утонувший в мусорной горе, всерьёз угрожал жителям пары близлежащих домов.

– Сегодня равноденствие, – задумчиво произнесла Элеонора Аполлоновна, глядя на пролетающие мимо сухие кленовые «вертолётики».

– Это верно, – подала голос из-под полей шляпы Керкира Серапионовна, кроша булку воробьям. – Что говорят ваши андро… операторы?

– Заявка в работе, – механически повторила слышанную уже сотню раз фразу пугливая Элеонора. И сама удивилась, насколько по-андроидски прозвучали её слова.

– Быть может, мы сможем как-то ускорить процесс? – после небольшой паузы спросила тётушка Смарагда.

– Ваш выход. – Керкира Серапионовна не поднимала головы, так что её лицо полностью скрылось за огромными полями шляпы. Пугливая Элеонора отступила на шаг.

Тётушка Смарагда аккуратно убрала вязание в ридикюль. Затем поднялась, оправила пальто и развернула тёмную кружевную шаль. Взяв её за углы, она чуть встряхнула шаль, будто расправляя, затем изящно взмахнула и накинула на плечи. Тёмные кружева полотном пролетели мимо клёна, отчего ветви вздрогнули, а сухие «вертолётики» разом сорвались со своих мест и взвились в воздух шуршащим роем. Мусорная куча вздулась и веером покатилась по тротуару прямо на стоянку, на месте которой совсем недавно росли кусты сортовой сирени.

Ночью красная луна проглядывала сквозь рваные края туч, быстро плывущих по небу, и подсвечивала трещины на асфальте у здания управляющей компании. Соседние обшарпанные потрескавшиеся домики темнели окнами, красные отсветы луны будто обходили их стороной, и только свежеотреставрированный дореволюционный особняк управляющей компании слабо светился.

Трещины на асфальте стали потихоньку расширяться, из земли появились тоненькие ростки. Они вытягивались, становясь толще и сочнее, асфальт разламывался, куски со стуком отлетали в стороны. Уже утром в самом центре исторического городка люди в костюмах химзащиты бензопилами пытались уничтожить гигантские заросли борщевика, за одну ночь разросшегося и даже проломившего стены особнячка.

А днём во дворике одного из соседних домов объявилась девица в обтягивающем белом костюме и с волосами такого же цвета. Она наворачивала круги у раскидистого клёна, снимая дерево с разных ракурсов на цифровой фотоаппарат. Трём дамам, сидевшим на скамейке, она клятвенно пообещала, что заявка на спил этого опасного дерева будет исполнена первой. Завершив фотосессию, девица привязала к гибким тонким ветвям красно-белую ленту и подошла к пенсионеркам.

– Подпишите. – Она протянула женщинам лист и ручку.

– Акт выполненных работ, – прочитала одна из дам, положив электронную книжку на колени. – А почему он пустой?

– Я потом всё заполню, – затараторила «андроидша» в белом.

– А что за выполненные работы? – поинтересовалась бабуля, не отрывавшая взгляда от вязания на спицах.

– Осмотр дерева и огораживание. Так вы будете подписывать?!

– Нет, – синхронно ответили три дамы.

Девица, сопя и раздувая ноздри, скомкала лист и исчезла.

На следующий день Элеонора Аполлоновна почти выбежала из подъезда ещё до полудня, чего с ней не случалось много лет. Но её соседки, тоже никогда не спускавшиеся вниз раньше четверти первого, уже были на месте.

– Наша заявка удалена из реестра как выполненная и отправлена в архив!

Тётушка Смарагда оторвалась от своих кружев и одновременно с Керкирой Серапионовной перевела взгляд на пугливую Элеонору.

– И что теперь делать?

– Будем писать жалобы! – решительно заявила Керкира, резко разломив хрустящую булку.

К концу декабря, когда ветви клёна покрылись серебристым инеем, у соседок накопилась толстая стопка жалоб, обращений, отписок, отказов и подписных листов. А клён по-прежнему плавно покачивал ветвями, по которым прыгали желтогрудые синички, берущие семечки из подвешенных тут и там самодельных кормушек.

– Что-то газом тянет, – проговорила Керкира Серапионовна, кроша булку воробьям и синицам.

Элеонора Аполлоновна достала смартфон, согрела дыханием пальцы и набрала номер аварийной службы.

Газ пропал из дома на несколько месяцев.

В ночь весеннего равноденствия, когда, наконец-то, снова появилась возможность готовить на газу, один из жильцов решил покурить. Он вышел на балкон, достал сигарету, но так и не закурил. Вокруг раскидистого клёна в плавно качающемся кружеве теней перемещались три фигуры. Они, пританцовывая, водили хоровод: шли в одну сторону, что-то пели, поднимали вверх руки, резко опускали, поворачивались и двигались в обратном направлении. Они то растворялись в сыром весеннем воздухе, то возникали вновь, но уже на новом месте.

Сосед перегнулся через перила, чтобы лучше их рассмотреть, и случайно нажал на рычажок зажигалки. Проскочила искра, и в чернильное небо взвился столб пламени. Оставшись без бровей, ресниц и усов, мужичок охнул и отшатнулся.

Припаркованные во дворе машины подпрыгнули и заголосили сигнализациями. На них плавно опускались огненные сгустки – это мусор из-под дерева сгорал и плавился, едкими кляксами растекаясь по блестящим крышам и стёклам авто.

К утру от дерева остались лишь угли. Скамейку демонтировали газовщики, и трём дамам пришлось вынести складные стульчики. Одна из них крошила булку синицам, другая вязала на спицах, третья читала фантастический роман.

В это время в центре города по мутной глади воды, заполнившей образовавшийся ночью огромный карстовый провал, плыла табличка с логотипом управляющей компании, на которой красовался человекоподобный робот, обещающий клиентам лучший в городе сервис.

Фонарик

Элла ёрзала на пассажирском сиденье. Юбка коротковата, да ещё каблуки. Неудобно, колени чуть ли не в подбородок упираются.

Ну и где они там? Чего так долго?

Ещё фары выключены. Вообще-то правильно, не стоит «светиться» лишний раз. Меры предосторожности, так сказать. Только вот не видно ничего. Всё вокруг как будто чернилами залито. Хотя этой захолустной улицы лучше бы совсем не видеть.

Только оранжевые жуткие тыквы-рожи светятся. Интересно, как их вообще заставили светиться? Свечи внутрь понатыкали?

Элла пригнулась и подалась вперёд, чтобы выглянуть в окно и попытаться увидеть второй этаж полуразвалившейся двухэтажки. Надо же, ни одно окно в доме не светится. Только тыквы, чтоб их.

И тут дошло. Элла даже хлопнула себя по лбу. Лицо само собой растянулось в ухмылке. Это же тыквы той бабки. Ну точно! У неё же вся прихожая была ими завалена, шагу было негде ступить!

Элла открыла дверь и вылезла из машины. Оправила коротенькую юбчонку. Ветер тут же обдал холодом бёдра в колготках-сеточках и всё под подолом. Ну и ладно, для такого случая можно и помёрзнуть. Только нужен подходящий инструмент.

У Вадика в машине же есть бита. Вполне подойдёт. Элла достала бейсбольную биту, которую Вадик возил с собой на случай дорожных конфликтов. Тяжёленькая.

Увязая шпильками ботфортов в осенней грязи, Элла доковыляла до покосившегося штакетника, на зубьях которого в ночь таращились мерзкие светящиеся рожи, вырезанные из оранжевых тыкв. Надо же, все разные. И даже как будто на людей похожи. Расстарались бабуля с внучкой. Ну, ничего, не долго вам радоваться.

Припомнив, как Вадик расколошматил тогда лобовуху серой старенькой легковушки, Элла размахнулась и долбанула битой по приплюснутой тыкве, лыбящейся редкими зубищами. Та хрустнула, раскололась и шмякнулась в грязь. И перестала светиться.

Падаль. Элла плюнула на рыжие ошмётки. Размахнулась и сбила вытянутую тыкву с сухим хвостиком. Представила на её месте ту старуху и пнула хорошенько, потом ещё раз ударила битой. А вот эта бледная – ну точь-в-точь внучка. Получи сбоку! Будешь знать, как обзываться!

Посмела назвать Эллу шлюхой и вытолкать за дверь! Падаль! Мразь! Не дала старухе договор подписать. А так всё хорошо начиналось! Какой жирный был бы кейс – у них плита старая, да и колонка тоже. Можно было бы наварить как за месяц со шлангами. И тут эта девка – моль, ни рожи, ни кожи. И психологически задавить её не получилось, как Вадик учил. Элла втаптывала куски оранжевой мякоти в грязь.

Ну, ничего, сейчас он тебе объяснит, кто здесь шкура, а кто – менеджер газовой компании. Из-за тебя, тварь, план по шлангам и дымоуловителям сорвался.

На заборе тыкв не осталось – все валялись растоптанными в грязи. Элле на миг показалось, что на первом этаже произошло движение. Как будто кто-то отошёл от окна. Ну и пусть видят!Скоты. Живут в сарае, так и отношение к ним будет как к свиньям.

Где же всё-таки Вадик с этим, как его. Охранником, в общем. Неужели так долго разбираются с девкой и бабкой? Может, они их уже того? Ну тогда Элла не при делах – пусть сами дальше разгребают.

Элла достала телефон и набрала номер Вадика. Постукивая битой по ноге, слушала длинные гудки. Занят, наверное. Может, упаковывает кого. Ну и пусть. Кто этих баб хватится. Отбросы.

Нет, а свидание? Вадик, между прочим, обещал поездку на дачу, пока его жена у родителей. Элла снова набрала его номер. Снова гудки. Потом они прекратились, в трубке что-то прошуршало.

– Вадь, ну вы где?

– Абонент не абонент, – пропел в трубке чей-то скрипучий голос.

– Чего? – опешила Элла, но вызов уже завершился.

Над головой зазвенело стекло, в оголённые кусты градом полетели осколки. На миг из чёрного провала окна на улицу вывалилась половина тела с безвольными руками-плетьми и болтающейся головой. Шмякнулась о стену и мигом исчезла внутри.

Так это же… Элла попятилась. Быть не может. Это же квартира той бабки, которая оборудование так и не купила.

Оглушительный треск – и капот машины смялся, как бумажный лист. Высокая стройная тень прошла по крыше авто.

Элла развернулась и рванула прочь с Божедомки. Дорога прямая, широкая, машин нет. И фонарей нет, как назло. Скорее, к городу, к свету. Задыхаясь, Элла вылетела к парковке у входа в парк. На скамейке, глазея на прохожих, сидели двое не то постовых, не то охранников.

Элла подскочила к ним и стала тыкать в сторону Божедомки:

– Там… там… – дыхание никак не приходило в норму. – Убили…

– Кого убили? – спросил один из парней, широко зевая.

– Вадика и этого… как его… второго… охранника…

– Кто убил?

– Бабка! Которая с тыквами!

Парни переглянулись.

– Девушка, вы бы шли домой, – с улыбкой протянул одни из служителей порядка. – А то поздно уже.

Лыбы у них странные. Зубастые. Как у акул. Элла попятилась. И кругом рожи, рожи… тыквы ржут… клыки, когти, глазищи…

В полицию Элла на всякий случай соваться не стала. Попыталась позвонить Карине – жене Вадика. Она, правда, поначалу вообще сбрасывала звонки, зато спустя пару дней сама написала заявление о пропаже мужа. Вот от неё никто так просто не отмахнётся – характер премерзкий.

– Я знаю, где Вадик, – выдала Элла в лицо Карине, поймав её в туалете офиса.

– И где? – подозрительно спросила жена шефа.

– Вадик меня отправил на Божедомку шланги втюхивать, и вроде всё шло нормально, но потом в одной квартире бабка всё тупила, а потом её внучка… – Элла тяжело дышала, будто пробежала кросс. Как-то трудно слова из неё выходили. – А потом эта девка начала бычить, да ещё меня толкнула…

Элла, конечно, не стала рассказывать, как её спустили с лестницы.

– И что дальше? – мрачно спросила Карина.

– Я сказала Вадику. Он взял этого… охранника, и они поехали разбираться. И их там…

– Что? Ну? – нетерпеливо прикрикнула Карина.

– Того… – Элла провела рукой по горлу.

– Ладно врать!

– Я не вру! – обиделась Элла.

– Проверим, – с вызовом сказала Карина.

Через час они вместе с Радиком, замом Вадика, подъехали к тому самому дому-сараю на Божедомке. Вышли из машины. Элла осмотрелась – вроде всё как раньше. Кривой штакетник, стены в трещинах, старые деревянные рамы, голые кусты, деревья с острыми ветками. Куски тыкв в грязи. И две оранжевые рожи на штакетнике. Новенькие.

А машина Вадима-то где?!

– Гляньте! – Радик поднял с земли биту, которую оставила Элла.

– Вот! Я же говорила!

– Что ты говорила? – скривилась Карина. – Что это вообще доказывает?

– Ничего это не доказывает. – Радик ловко провернул биту «колесом». – Нет здесь Вадима, и быть не может. И вообще ты всё врёшь. Этим домам давным-давно газ отрезан. Они под расселение.

– Я не вру! Документы же есть!

– Какие ещё документы! Нет никаких документов! – рявкнул Радик. – Никто тебя сюда не посылал. И никто с тобой сюда не приезжал. Всё, валим.

Радик кивнул Карине, они загрузились в машину и укатили, оставив Эллу одну в чужом холодном дворе. И только тут до неё дошло. Вадик говорил, что Карина ездит к родителям. К Радику она уезжала, а не к родителям. А теперь они объявят Вадика погибшим и загребут весь бизнес себе. Сами будут на копеечном оборудовании навариваться.

Ну и прекрасно. Пусть делают что хотят. И Вадик… да пропади он пропадом! Аферист несчастный, разводила пенсионеров. Надо просто пойти и уволиться. И забыть обо всём этом. Таких компаний полно, без работы Элла точно не останется. Опыт-то есть, и ещё какой – дважды лучший сотрудник месяца.

Элла вскинула голову и зашагала вдоль по Божедомке. Странно. Людей совсем не видно. И машин нет. Как будто эти трущобы и правда уже расселены. Но ведь она тогда сама обошла несколько домов, и люди там были. Правда, какие-то странные. Лыбились, тупили.

О том, как её спустили с лестницы, лучше не вспоминать.

По пятам за Эллой следовала густая осенняя тьма, скрывая самый неблагополучный район города. Уже у выхода с улицы впереди мелькнул знакомый силуэт. Быстро осмотревшись, Элла нырнула в захламлённый двор, заросший густыми кустами.

Низенькая бабулька в пальто и платке, завязанном под подбородком, семенила вдоль парковки, таща в руках корзинку. Подошла к двум парням, что тогда не поверили Элле. Они довольно закивали. Бабка сняла с корзинки салфетку, парни достали оттуда пирожки.

Бабка засеменила дальше. Проходя мимо места, где пряталась Элла, уставилась прямо в глаза и растянулась в улыбке. Неужели Вадик и здоровяк-охранник не смогли справиться с такой мелкой старушенцией?

Вокруг потихоньку загорались фонари, разгоняя синие осенние сумерки. К парку потянулся народ в пёстрых хэллоуинских костюмах. Элла выскользнула из укрытия и постаралась смешаться с толпой, чтобы не попасться тем парням. Не повезло – вывалилась прямо на них, жующих пирожки.

– Отпустило, что ль? – с набитым ртом спросил один из парней.

Второй вдруг громко хмыкнул, заработал челюстями и выплюнул на ладонь что-то мелкое и сверкающее.

– Глянь-ка! А у Вальпургии Карловны беляши-то с сурпризами! – парень, широко улыбаясь, натянул на фалангу пальца золотой перстень с печаткой.

У Эллы подогнулись колени. Это же печатка Вадика.

И чего они ржут?! Точно как те тыквы! Клыкастые!

А это ещё кто? В разноцветной гудящей толпе возник тёмный силуэт. Ведьма в длинном чёрном платье, перчатках и остроконечной шляпе, увитой стеблями с красными листьями. И чёрной вуалью.

Бежать. Улепётывать что есть сил. А их нет. Ноги к земле приросли. И ведьма с ножом. Да это же внучка той бабки! Только теперь не бледная моль, а…

– А давай-ка мы из твоей тыковки тоже вырежем фонарик, – ласково пропела ведьма, поднося нож к лицу Эллы.

Мир сомкнулся до точки на острие её ножа.

Большой начальник

Сталлен Карленович считался большим начальником. Во всех смыслах – почти две тысячи людей в подчинении, и всех значительно превосходил габаритами. Ещё и обладал громовым голосом, доставшимся в наследство от покойного папаши, крупного партийного функционера.

Но нестандартные габариты иногда создают трудности. Вот и теперь Сталлену Карленовичу пришлось скукожиться, чтобы уместиться на заднем сиденье новенького мерседеса.

Выбравшись из авто у подъезда и отпустив водителя, Сталлен Карленович расправил плечи-две-косых-сажени и направился домой, предвкушая просмотр футбола. Супруга Сталлена Карленовича вторую неделю грелась на курорте, так что помех для эмоциональных комментариев не предвиделось.

За пару минут до старта игры, когда Сталлен Карленович уже устроился на диване с отрядом запотевших бутылок пива и тазиком закусок, запиликал телефон. Внучка Доминика хотела пообщаться.

Сталлен Карленович не стал вдаваться в подробности своих дел, которые внучку на самом деле ни капли не интересовали, тем более что близился стартовый свисток.

– Дедуль, а ты можешь мне денюжек на карточку перевести? – промурлыкала главный вопрос Доминика.

– Никуша, но я же совсем недавно пополнил твой баланс.

– Ну… – Внучка очаровательно захихикала.

– Вы ремонт наконец затеяли? – подсказал Сталлен Карленович.

– Да, – подхватила Доминика. – Аскольд там что-то уже планирует. И ещё я себе колечко присмотрела, вышлю тебе ссылочку.

– У тебя ведь их уже полный ящик. – Прозвучал свисток, а Сатллен Карленович ещё даже не открыл первую бутылку.

– Ну мне же нужны маленькие радости, – колокольчиком прозвенела Доминика. Потом тяжко вздохнула: – А то столько проблем, ты не представляешь.

– Что такое? – насторожился дедушка.

– Ой, эти соседи! Ты не представляешь. Им, видишь ли, моя музыка спать мешает! Ко мне тут друзья приходили, так эти ка-ак начали по трубам колотить! Мы все в шоке просто были!

– И что? – Сталлен Карленович немного выпал из повествования, потому что судья зафиксировал явно ошибочный офсайд.

– Да жалобу какую-то хотят написать.

– Так, слушай меня. Это твоя квартира, мы за неё деньги заплатили. Так что ты полноправная хозяйка и можешь делать всё, что хочешь. Ты у себя дома, в конце концов. Да, а что там с парковкой? – Сталлен Карленович аккуратно открыл бутылку.

– Ой, всё в шоколаде. Эти дурацкие кусты вырубили, так что машинку могу ставить прямо около подъезда. Спасибо, дедуль. Эти орали, правда. Но я их та-ак послала, что все заткнулись.

– Вот и умничка.

– Так ты мне денюжку…

– Положу, положу. Всё, привет папе.

– Спасибочки, – сладенько пропела Доминика.

Сталлен Карленович не стал дожидаться перерыва в матче. Он настолько привык исполнять все внучкины капризы по первому требованию, что даже футбол не мог его задержать. Доминика была единственной слабостью большого начальника. Когда-то он сдувал пылинки с дочери, рассчитывая на её выгодный брак. Но однажды она заявила, что выходит замуж за простого школьного учителя. Тот прощелыга даже посмел отказаться от должности директора или хотя бы завуча, хотя Сталлен Карленович не пожалел бы сил, чтобы это устроить. А то совсем неприлично – дочь такого большого человека замужем за нищим хмырём.

Запретить свадьбу не вышло, дочь выкрала спрятанный паспорт и тайно вышла замуж. Сталлен Карленович рвал и метал. Буквально – поломал мебели на несколько тысяч. В конце скандала проклял дочь и всех её потомков, та ответила папаше тем же.

В общем, уже больше десяти лет с дочерью Сталлен Карленович не общался. Из завещания её исключил, как и внуков по этой линии, и вообще говорил, что у него только сын.

Вот сын, отец Доминики, все надежды оправдал. И женился выгодно (хотя и на полной дуре), и должность занимал солидную. Вот только капризы Доминики исполнять не торопился. На покупку квартиры выделил всего половину стоимости, и то со скрипом.

Сталлен Карленович знал, что деньги сын с удовольствием тратил только на себя и молоденьких «мадемуазелей». Но так и лучше – Доминика обожала дедушку даже больше, чем папу.

Через интернет-банк Сталлен Карленович перевёл внучке пятизначную сумму. Может, начнут наконец ремонт. Конечно, хорошо, что у них друзья бывают, молодым это нужно. Но безнадёжно устаревшая обстановка, оставленная предыдущими хозяевами, буквально молила об обновлении. Мебель нужно обязательно поменять. Да ещё соседи чего-то взъерепенились. А риелтор говорил, что жильцы там хорошие.

Снова запиликал телефон.

– Ну что там? – недовольно пробасил Сталлен Карленович.

– Короче, Карленыч, дело дрянь, – протараторил один из его коллег. Из быстрого монолога, состоявшего наполовину из мата, Сталлен Карленович понял, что на недавно открытом заводе случилась авария, и какая-то химикалия с непроизносимым названием попала в воздух и местную речку-вонючку.

– Шума не поднимать, – резко скомандовал Сталлен Карленович.

– Ясное дело. Все наши берут отгулы-больничные и разъезжаются. Пока это облако не рассосётся.

– Понял.

Сталлен Карленович выключил телевизор, позвонил сыну и Доминике, наскоро собрал вещи и рванул на дачу в элитный посёлок в сотне километров от города. Получились прекрасные семейные выходные с шашлыками и банькой. Уже ночью Доминика со смехом указала острым ноготком в сторону города, над которым завис мерцающий сизый купол.

– Эти уроды ничего не знают, – хохотала Доминика.

– Тебе их не жалко? – вяло спросила мама Доминики, убиравшая со стола.

– А чего жалеть? Меньше уродов – больше кислорода для нас, нормальных людей.

В следующие выходные Сталлен Карленович принимал на даче гостей, таких же солидных людей, как и он сам. Об аварии никто ничего не узнал. Экологические службы никаких вредных веществ в воздухе не обнаружили, хотя в окрестностях города облысели верхушки деревьев. И в воде тоже ничего не нашли, даже несмотря на то, что вся живность в речке всплыла брюхом вверх.

Посиделки удались на славу, подавали шашлык из баранины с какого-то фермерского хутора и глянцевых красных раков к холодному чешскому пиву.

Проснулся Сталлен Карленович в холодном поту. Внутренности скручивало в тугие узлы и выворачивало наизнанку. Кое-как трясущимися руками он сумел вызвать скорую. Круговорот голосов и вспышек сменялся приступами рвоты и провалами в пустоту. Сталлен Карленович приходил в себя, объятый диким ужасом, так что постель намокала от холодного пота. Но никак не мог вспомнить, что же его так напугало в непроглядной мгле, откуда он выныривал.

Внезапно свистопляска кончилась. Тишина. Абсолютная. Заволокла со всех сторон, хоть ложками ешь. Сталлен Карленович смотрел на своё тело, наполовину сползшее с кровати. Седеющая голова макушкой доставала до пола, синюшные руки висели плетьми. Внизу растеклась лужа кровавой рвоты.

Потом он увидел своё тело, лежащим в аккуратном полированном ящике. Элегантный костюм, спокойно сложенные руки. Кольца искусственных цветов. И ни одной слезинки.

Внезапно вокруг замельтешили голоса, кто-то тянул к нему когтистые пальцы, что-то шелестело и хлопало, как крылья. Временами становилось легче, иногда раскрывалась бездна.

Богато накрытый стол, пафосные речи, дорогой алкоголь. И наконец – целый мавзолей из чёрного мрамора с арочками, башенками и пёстрой клумбой. Сын Сталлена Карленовича заплатил одному человеку на кладбище, чтобы тот ухаживал за этим великолепием, так как у родственников «времени мало, и заходить они будут нечасто».

Те, что оказывались рядом, иногда устремлялись ввысь. Откуда-то слышались голоса живых, появлялись лучи и вспышки, разгоняющие мрак. Где-то поблизости стонал спившийся удавленник. Его даже не отпели. Но зачуханная старушонка и бледная увядшая женщина молились, плакали, ползали на коленях, так что от земли до неба простёрся столб света, где и исчез тот самоубийца.

А вот Сталлена Карленовича безудержно тянуло вниз.

Бледный как простыня коллега (тот, что успел предупредить Сталлена Карленовича, а потом тоже отравился) теперь занимал его кресло. Он выполз из больницы, не долечившись, так боялся упустить возможность сесть на тёплое место.

– Да раки это, раки, – рассказывал он кому-то по телефону. – Откуда они взялись… из этой вонючей речки… да знаю… вся рыба сдохла… а как мы теперь это докажем?... так не нашли там ничего… Карленыч… да он сам помер… и хрен с ним, хоть место освободил, сволочуга старая.

Рывок вниз. Нет, нет, нет…! Должен же быть кто-то… Вот оно.

Церковь. Огромная, просторная, сверкающая золотом. Сталлен Карленович пожертвовал немало, чтобы купола так засияли. Хотя в молодости лихо отплясывал в клубе, что занимал это здание.

В девяностые здесь крестился, как все. Его торжественно переименовали в Стахия, кто-то шепнул, что недурно бы пожертвовать храму какую-нибудь икону. Сталлен Карленович не поскупился, заказал огромный образ в дорогущем деревянном киоте ручной работы, и ему в торжественной обстановке пели «Аксиос!».

Икона сияла. А вот когда пели и дарили какую-то грамоту, всё стало как в пыли. Сталлен Карленович вернулся в тот день. Все вокруг улыбались и подпевали, но про себя думали, что очередной толстосум просто тешил самолюбие.

Рывок вниз.

В алтаре священник с уставшими глазами прочитывал записки. В пулемётной очереди имён Сталлен Карленович всё-таки услышал своё. Вокруг стало светлее, легче.

Доминика.

Только вспомнив о внучке, Сталлен Карленович тут же перенёсся в квартиру, которую недавно ей купил, и где всё никак не начинался ремонт. Его ненаглядная Никуша сидела на диване в коротких белых шортах и, запрокинув голову, и лающе хохотала. Одну ногу она согнула, поставив на диван, вторую откинула на подлокотник, так что поза вышла удручающе бесстыдной.

Её гогочущих друзей, впрочем, это не смущало. Ни одного ясного сознания, каждый ум, зашоренный пакостным мусором, одурманен. Девушки выглядели безобразно. Раньше Сталлену Карленовичу нравились молоденькие девочки, не отягощённые комплексами. Чем меньше одежды, тем лучше. Теперь же за слоями разноцветной химии Сталлен Карленович видел не хорошенькие лица, а отвратительные искажённые рожи.

Снова рывок вниз. Мощнее, чем раньше. Потому что именно Сталлен Карленович приложил усилия, чтобы Доминика превратилась в то, чем теперь и являлась.

Бездна разверзалась.

Вальяжно расхаживая по большой комнате одной из своих квартир для свиданий, сын Сталлена Карленовича покуривал дорогую сигарету и ждал, когда из ванной выйдет очередная пассия. Об отце вспоминал крайне редко.

Его жена сидит в социальных сетях. Остекленевшими глазами смотрит на экран, где прокручивается пёстрая лента мемов. Ей настолько всё равно, что она почти перестала мыслить и хоть на что-то реагировать. В трюмо целый ящик заполнен пузырьками. Она пьёт таблетки горстями, чтобы ничего не чувствовать.

Жена самого Сталлена укатила на очередной курорт и теперь планировала переехать куда-нибудь в тёплые края и наладить личную жизнь. Она пока не знала, что сын Сталлена Карленовича всеми правдами и неправдами готовился отобрать у неё наследство.

И сотни, тысячи, миллионы проклятий от знакомых и даже совсем незнакомых людей. За то, что вырубил рощу, продал землю, построил большой дом, занял хорошее место… И каждое недоброе слово грозило навеки утянуть туда, вниз.

Сознание сына Сталлена Карленовича полностью заполнено мыслями о делах и деньгах. Как и учил папа. Его жена под воздействием мощных препаратов. Супруга строит новую жизнь. Пробиться получилось только к Доминике. Сквозь бред галлюцинаций и мусора в её сознании Сталлен Карленович слёзно умолял внучку вспомнить о нём хоть что-то хорошее.

– Чё-то дед приснился, – сказала Доминика утром, бросая шипучий аспирин в стакан с водой.

– И чё? – спросил Аскольд, влезая в джинсы.

– Да так…

– Кстати, а чё там с деньгами? Он нам на ремонт обещал.

– Ну, отец дедову квартиру продаст. Может, подкинет деньжат, – пожала плечами Доминика.

– А если нет?

Аскольд пока не представлял, насколько был близок к истине. Папа Доминики, патологически жадный, планировал оставить квартиру отца себе. Он искреннее полагал, что после свадьбы (которую готов был оплатить максимум пополам с родителями Аскольда) все заботы о благосостоянии Доминики должен был взять на себя её муж. Аскольд начал об этом догадываться и уже просматривал гипотетические варианты отступления. От брака с Доминикой он рассчитывал получать больше, чем отдавать.

Кто-то плюнул на мавзолей Сталлена Карленовича.

– Чтоб ты там на вертеле крутился! – Сгорбленная старушка поковыляла восвояси. Недавно она похоронила мужа. В их колодец просочилась химическая отрава, её дед попил оттуда воды и тут же помер. И не он один. Таких историй насчитывалось несколько десятков. И сотни заболевших. Официально эти случаи, конечно, не связывают с аварией на заводе. Хотя толки идут. Только вот за чертой уже не солгать, и не замять, и не скрыться.

Единственным, кто вспомнил Сталлена Карленовича чем-то похожим на доброе слово, оказался человек, следивший за его могилой. Этот рано постаревший человечек со впалыми щеками, бывший инженер, отсидел срок, взяв вину на себя. Хотел помочь жене, попавшейся на растрате. Она его ждать не стала, вышла замуж второй раз и из квартиры выписала. Теперь этот мужчина жил в старом аварийном общежитии, которое Сталлен Карленович и его коллеги не торопились расселять.

Со своей биографией бывший инженер сумел найти работу только на кладбище. Обладая врождённым вниманием к деталям и чувством ответственности, он тщательно выполнял свои обязанности – на коленках ползал по плиткам шикарных захоронений, щёткой вычищая пыль и грязь, натирал памятники до блеска. Уход за мавзолеем Сталлена Карленовича щедро оплачивался, так что работник кладбища время от времени ловил себя на мысли, что не испытывал к покойнику ненависти. Хотя о прижизненных «подвигах» Сталлена Карленовича был наслышан.

– … прости ему прегрешения вольные и невольные…

– … даруй Царствие Небесное…

Дочь Сталлена Карленовича наскоро перекрестилась перед бумажной иконкой. Девочка, её миниатюрная копия, сделала то же самое. Потом спросила:

– Почему я должна за него молиться?

– Потому что это твой дедушка.

– Я его не знала. И вообще, он нас не любил. С чего мы теперь ещё за него впрягаться должны?

– Так, во-первых, следи за словами. А во-вторых, молиться всё равно нужно.

– Почему? – настаивала девочка.

– Ему от этого лучше. Там.

– А если я не хочу, чтобы ему там было хорошо?

– Почему это?

– Он нас не любил, – упрямо сказала девочка.

– Ну, мы этого не знаем. В общем, молиться нужно просто потому, что это твой дедушка. Даже если вы друг друга не знали.

Из этой бедной маленькой хрущёвки со старыми выцветшими обоями струились лучи света, которые не давали тьме поглотить Сталлена Карленовича. Поддерживали и проблески из церкви, когда там произносилось его имя.

А вот вокруг Доминики, её отца, друзей и знакомых сгущалась тьма. Черты лиц искажались, мгла струилась, заполняя мысли и сердца. Чёрные щупальца обвивали рёбра, проникая в каждую клеточку.

Они погружались всё глубже в воронку, пока для них невидимую, но уже дышащую под Сталленом Карленовичем. Он знал, как всё кончится. Как они будут влачить своё бездушное существование, а потом в муках переходить…

Сталлен Карленович хотел кричать, вопить, чтобы они одумались и остановились. Пусть уже не он, но хотя бы они спаслись. Но не мог пробиться. Оттуда, где он находился, никто его не слышал, всё киселём заволакивала тишина, которую хоть ложками ешь.

Собаки судьбы

Из-за бесконечных бетонных заборов, исписанных матом и проклятиями, торчали унылые промышленные постройки. Большинство – старые и давно заброшенные, с выбитыми окнами и проваленными крышами. Впрочем, между дырявыми кровлями и щербатыми стенами то тут, то там мелькали чадящие трубы, выпускающие в сизое небо густые клубы разноцветного дыма.

Чем дальше продвигался Новиков в старую промзону, тем отчётливее ощущался муторный запах, который и в городе многих беспокоил. Окна машины плотно закрыты, но всё равно вонь такая, что в носу щиплет и бесконечно хочется чихать. Н-да, а люди здесь обитают целыми днями.

И кажется, не только люди. Новиков сбавил скорость, чтобы рассмотреть собаку, бодро бегущую вдоль дороги. Косматая зелёная шерсть псины отливала изумрудным перламутром. Зелёные собаки. Интересно, что тут ещё есть?

Втайне Новиков надеялся, что когда он прибудет на место, кто-нибудь башковитый выдаст ему противогаз. Как бы не так.

Все, кто бродил вокруг обшарпанного серого зданьица, были бледными, с кругами под глазами и без средств защиты. Хорошо хоть вытащили тело до приезда следователя. И на том спасибо.

Надо бы положить в машину противогаз, чтобы если что, был под рукой.

– Ну? – вяло спросил Новиков, подходя к криминалисту, сидевшему у трупа. Аж голова кружилась от жуткой вони.

– Ну, – саркастично передразнил криминалист. Единственный, кстати, в респираторе. – Поскользнулся, упал в цистерну. Не очнулся.

– Смешно. – Новиков провёл рукой по лицу. Кажется, он уже насквозь провонял. – Причины?

– Судьба, – развёл руками криминалист.

Новиков начинал терять терпение. Впрочем, с этим персонажем всегда так.

– Ладно, – примирительно сказал эксперт. – Он, вероятно, действительно поскользнулся и действительно упал в цистерну. На голове ссадина. Но такой крупный мужчина вряд ли мог умереть от падения. Скорее всего, надышался парами суспензии.

– Какой ещё суспензии? – Новиков снова прикрыл глаза.

– Которой они цистерну мыли. – Криминалист театрально вздохнул и проговорил, будто двоечнику объяснял зачем чистить зубы: – Этот товарищ владел здесь фирмочкой, которая занималась чисткой промышленных ёмкостей. В промзону химикалии привозят, сгружают, а ёмкости, то бишь цистерны, бочки и всё такое везут сюда. Тут их промывают специальными составами и возвращают владельцам. Смеси для промывки – это тяжёлая химия. Даже испарениями дышать вредно.

– Мне кажется, или весь город ими дышит? – Новиков стоял, закрыв глаза. Кажется, он уже начал раскачиваться. От вони тошнило. Сквозь пелену проступало мельтешащее зелёное пятно.

– Это вам в соответствующие ведомства надо обращаться, – сухо сказал голос криминалиста. – Но запах похож. Отдушки. Так вот, наш покойничек зачем-то подошёл к краю эстакады над открытым люком цистерны. То ли сам поскользнулся, то ли что ещё…

– Могли помочь? – быстро спросил Новиков, приоткрыв один глаз. Зелёная псина сидела у лужи и чесала за ухом.

– Ходят слухи, он зарплаты задерживал. – Криминалист снимал перчатки. – Так или иначе, результат на лице. У него лицо лиловое. Остальное, как обычно, после вскрытия.

– Спасибо, – вздохнул Новиков и отправился на поиски подчинённых погибшего.

Мужички с землистым цветом тощих лиц курили у покосившегося заборчика.

– Мы ничё не видали, – сходу заявил усатый дядька в замызганной спецовке, как только Новиков приблизился.

– Может, слыхали? – спросил Новиков, массируя виски.

– Это да, – с готовностью отозвался рабочий. Его приятель присел и чесал зелёную собаку под подбородком, отчего та довольно щурилась. – Он на нас наорал, мол чего отлыниваете, а у нас обед-то кончился, а штуковин этих и не было никогда, а кто туды полезет без этой самой? А эта брякалка туды хрясь, а кто за ней полезет-то? Он говорит – давай, лезь. А мы все – ага, щас. Жизня-то дороже. Хуш увольняй. Он орал, орал, сказал, чтоб валили. Ну, мы и свалили. Тут везде одно.

– Так чего ж не свалили-то?

– Дык это, мы тут покумекали, месяц-то кончился, надоть-бы деньгу-то стребовать. Ну, мы к нему и сунулись, мол, плати за месяц. А его нетути. Мы искали, искали. А потом глянь – а цистерна-то открытая. А кто ж её открытой-то оставит? Заглянули туды, а он уже того.

– И зачем ему было туда лезть? – Новиков пытался проморгаться, но лица рабочих сливались в серые пятна.

– Кто его знает, – пожал плечами разговорчивый мужик. – Мож, хотел брякалку посмотреть.

– Из города пока никому не уезжать, – выдавил Новиков и быстро пошёл прочь, пытаясь удержать рвоту.

В себя следователь пришёл только на следующий день. Он на удивление хорошо выспался, а утром обнаружил, что воздух в городе стал как-то почище. Неужели это только потому, что фирмочка по промывке посудин встала? Не мог же один предприниматель гадить на весь город. Или мог?

Жены у потерпевшего не было, а завещания он не оставил, так что его любовницы даже не пытались изобразить печаль. Разве что одна – видимо, та, что поумнее. Да и она расстроилась больше из-за того, что цветы-подарки-рестораны закончились.

– Он был в общем неплохой человек. – Дамочка почему-то избегала смотреть на следователя, разговаривая будто не с ним, а с окном.

– А то, что он отработанную химию сливал прямо в городскую канализацию, вас не смущало?

– Все так делают, – равнодушно пожала плечами барышня. – Очистные знаете сколько стоят?

Новиков, ухмыльнувшись, промолчал о том, что если бы этот персонаж поменьше тратился на любовниц, то вполне мог бы обзавестись очистными сооружениями.

– Вы тоже этой гадостью дышите.

– И что? – скучающе вздохнула девица.

– Вредно для здоровья.

– Во-первых, я абсолютно здорова. А во-вторых, много чего вредно. Так что теперь – ничего не есть, не пить и ничем не дышать? Лечь и помереть? Жить-то, оказывается, вредно. – Девушка улыбнулась. А она, пожалуй, ничего. Вкус у потерпевшего определённо имелся.

– Враги у него были? – сменил тему Новиков.

– Эко-придурки, – сходу ответила девушка. – Надписи на заборе в промзоне видели? Это они. А их главная вообще с ним в одном подъезде живёт. Страшила та ещё.

Имён девица, конечно, назвать не могла, да это было бы лишним. Группа по «очистке города» нашлась в Сети быстро, после первого же запроса. И пробить главную активистку труда тоже не составило. Оказалась зоозащитницей, пикетчицей и даже задерживалась со своими приятелями за порчу чужого имущества. Это когда они кучу фекалий у крыльца управляющей компании навалили. Подвал одного из домов затопило канализацией, а коммунальщики два месяца ничего не делали. Вот активисты и наняли ассенизаторскую машину, которая всё из подвала откачала и ко входу в здание УК привезла.

Эко-пикетчицу Новиков отыскал в местном госпитале, где та отбывала назначенные судом часы обязательных работ.

– Туда и дорога, – усмехнулась девица, опираясь локтем на черенок швабры. – Одним гадом меньше.

– Это был человек, – процедил Новиков, отступая на шаг. Действительно, девушка производила отталкивающее впечатление – голос грубый, лицо озлобленное.

– Если ты человек, так и веди себя по-человечески, – резко произнесла девица. – А он весь город травил. Да ещё деревья у дома вырубил, чтобы тачку свою ставить.

– Что ж вы её не подожгли? – раздражённо переспросил Новиков.

– Так я живу в этом доме, – выкатила глаза девица. – А если пожар? И потом – другие-то соседи не виноваты, что с ними в одном доме живёт кретин.

– Жил, – поправил её Новиков. – Это вы обещали его в бочке с химией утопить?

– Ну, было дело, – признала девушка. И тут же выставила ладони: – Но у меня алиби. Я была на работе.

– Проверим, – пообещал Новиков.

Он отвернулся было, чтобы уйти, как активистка выдала ему в спину:

– Это судьба. Карма.

– Что? – обернулся Новиков, припоминая, что что-то подобное уже слышал.

– Он сам виноват. – Девушка натягивала резиновые перчатки.

– Что вы имеете в виду?

– А вы его медкарту запросите. – Девица подхватила ведро и пошаркала в коридор.

Новиков терпеть не мог, когда ему указывали, что делать. Но эта дамочка шибко любила привлекать внимание, поэтому пришлось сдержаться.

И проверить её алиби. Она действительно была в больнице, то и дело мелькала на записях камер – возила пациентов в колясках на процедуры.

И никто из её приятелей к территории предприятия тоже не приближался. Туда вообще никто чужой в тот день не подходил. Столкнуть его мог кто-то из рабочих, да только вот места там маловато, чтобы один человек толкнул другого, а тот полетел точно в люк. Да и судя по отпечаткам, предприниматель сам полез в эту здоровенную бочку. Может, высматривал насадку, которую туда уронили работяги. Только почему он был без противогаза или хотя бы респиратора? Тоже считал себя абсолютно здоровым, как его подружка, которая явно просто недообследованная?

Выходило, что никто от смерти химика-предпринимателя не выиграл. Кроме, пожалуй, целого города, где воздух стал чище.

– Размышляете?

Новиков вздрогнул и открыл глаза. Оказывается, он почти задремал. А в это время в кабинет неслышно проскользнул криминалист.

– Я, кажется, опоздал, – заулыбался эксперт, усаживаясь на стул для посетителей. Кивком указал на медкарту погибшего. – Уже поняли, да?

– Э… – Новикова всегда раздражали и, если честно, немного пугали манеры этого товарища. – Не успел ещё ознакомиться.

– Я был прав, – развёл руками криминалист. – Это судьба. Карма.

Новиков провёл рукой по лицу. Вот иногда не везёт так не везёт.

– Ну, хорошо. Вы читайте, а я подожду. У вас есть чай?

– Там, – кивнул следователь на шкаф.

Пока криминалист звенел чашками и ложками, Новиков быстро листал карту погибшего. Чтобы ещё этот хлыщ в латексных перчатках показывал своё превосходство. И как противно он дзынькает ложечкой о края чашки. И улыбается самодовольно, как чеширский кот.

Новиков повёл плечами и попытался сосредоточиться. Что они в этой карте такого обнаружили, что…

Эксперт уселся на стул, положил на стол салфеточку и аккуратно поставил чашку.

– Догадались?

– И почему вы называете это кармой? – проговорил Новиков. У него в голове не укладывалось.

– Потому что болезнь, от которой он чуть не умер, – эксперт кивнул на медкарту, – вполне могла быть вызвана парами химии, которые наш добрый друг постоянно вдыхал.

– Почему именно карма?

Взгляд у криминалиста стал таким, будто он мог видеть внутренности самого Новикова.

– А я позвонил своему однокашнику. Он в той самой больнице работает. Так вот, он мне в частном разговоре, – криминалист выделил эти слова, – сообщил, что наш покойничек никак не должен был выздороветь. Они думали, ему месяц остался, не больше. Но – чудо. Пошёл на поправку. И никаких следов болезни. А как вы думаете, почему?

– Почему? – почти загипнотизировано спросил Новиков.

– А этот товарищ ночью стоял на коленях в палате и плакал. Умолял его пощадить. И так каждую ночь. Пока однажды не дал клятву исправиться, поставить очистные сооружения, выдать рабочим противогазы, заняться благотворительностью и вообще больше думать об окружающих.

Новиков откинулся на спинку стула. Предприниматель выздоровел, но обещания не исполнил. Больше того, даже противогаз не надевал, собственно, их на предприятии так и не появилось. Видимо, после выздоровления возомнил себя бессмертным.

Но химия его убила. Та самая химия, которую он своими руками развёл. Судьба.

А откуда активистка это знала? А, ну да. Она же в этой больнице санитаркой трудится. Наверняка это не первые её обязательные работы. И не последние.

– Вряд ли это надолго. – Криминалист отпил чаю. – Чистый воздух. Много кто считает себя бессмертным хозяином своей судьбы. И мало кто ведёт себя как рачительный хозяин.

Новиков кивнул и уставился в окно. Кажется, собирался дождь. Только бы не кислотный.

У урны на обочине тротуара в опавших листьях что-то вынюхивала лохматая синяя собака.

Крысы и фантики

На дверь подъезда кто-то прилепил листок с надписью «Осторожно, крысы». Батенко отступила на шаг и осмотрелась. Новостройка, элитная по меркам города высотка, огороженная территория. И вдруг крысы.

Из-за пышных розовых флоксов в палисаднике выглядывал чей-то объёмный, обтянутый трениками зад.

Батенко прошла в подъезд. Внутри оказалось темно, пахло чем-то протухшим, вроде смеси сгнившей капусты и просроченных куриных яиц. Ясно, вот откуда крысы – мусопровод забит.

На шестнадцатом этаже Батенко нашла открытую дверь. Первым, кого увидела, стал безутешный хозяин квартиры – сидел в кресле, уткнувшись лицом в ладони. Его жена, привлекательная блондинка, нашлась в спальне – лежала на полу в луже рвоты, скрутившись в спираль.

– Ну? – вздохнула Батенко.

– Несчастный случай, – зевнул оперативник. – Сидели на вечеринке, лопали всякую дрянь. У этой, – он кивнул на девицу на полу, – откуда-то взялся крысиный яд. Она и его закинула со всем остальным. Вот результат.

– Точно яд?

– Так вот. – Опер показал прозарчный пакетик, в котором болтались две крупные синие горошины. – У неё в кармане нашли. И слюна, смотрите, синяя.

Батенко глянула на лужу рвоты, отдающую голубым, поморщилась. Хотела было возмутиться, что её выдернули на очевидный несчастный случай, но вспомнила, кто папаша у этой любительницы вечеринок.

– Соседи?

– Слышали, э, сейчас. – Оперативник открыл папку, перелистал бумаги. – Вот. Ржание, вопли, визг, ор, блеяние, вой, верещание, грохот, треск…

– Всё, хватит. Про пару эту что говорят?

– Жили душа в душу, – опер закрыл папку. – Даже не ругались.

– Давно женаты?

– Лет семь.

– И не ругались? Так не бывает.

Опер только пожал плечами. Батенко выдохнула и пошла к безутешному мужу. Он наконец выпрямился. Глаза красные, мешки под глазами. Только зрачки разного размера. Явно не от рыданий.

– Следователь Батенко. – Хлопок удостоверением. – Что случилось?

– Ну, мы вчера собрались, – поёрзал в кресле, шмыгнул. – С друзьями. Ну, кое-чего там для настроения.

– Вы видели, как ваша жена приняла яд?

– Откуда же я знал! Я только заметил, что реакция какая-то странная. Обычно она ржать начинала, а тут разоралась, стала мебель ломать, даже драться полезла. Вон, укусила. – Парень показал ладонь, на которой багровел кое-как намотанный бинт. – Потом грохнулась, запенила. Я скорую вызвал, но поздно. – Тут несчастный муж сморщился и заревел.

– Гости к тому времени уже ушли?

Парень только кивнул, дёргая плечами.

– В доме хранили яд?

Подёргал головой.

Батенко выглянула в окно. Внизу, посреди моря пёстрых цветов, всё ещё выделялся зад в трениках.

Лифт спускался плавно и почти бесшумно. Только хлоркой пахнет и как-то темно внутри. Зеркало превращает лицо в злобную старую маску. А вдруг тут крыса?

Чуть не вскрикнув, Батенко глянула под ноги. Пригнулась. Ватной палочкой собрала несколько синих крупинок.

Выходя из подъезда, лицом к лицу столкнулась со статной дамой в трениках и футболке с улыбающейся мультяшкой.

– День добрый. Я – следователь. – Хлопок корочкой. – Можно с вами поговорить?

– А-а, это… – Дама указала глазами вверх и поцокала языком.

– Ну да. Скажите, кто-нибудь в доме травил крыс?

– Нет, только в палисаднике. Вон там норы. – Дама рукой в цветастой перчатке указала на клумбы. – Из домуправа приезжали, раскидали штуки такие синие. Всем сказали, чтобы никто их не трогал. Даже бумажку повесили. А толку ноль. Шляются тут всякие! Цветы давят!

– А где цветы давят? Конкретно?

– Ну, смотрите. – Дама прошла по дорожке, уложенной ассиметричной плиткой, к клумбе с наперстянкой.

На влажной земле отпечатался след от ботинка размера этак сорок третьего.

– А других следов вы не видели?

Дама в трениках пожала плечами и покачала головой.

Батенко вызвала криминалиста, потом поднялась наверх и сочувственно попросила супруга погибшей никуда пока не уезжать.

После этой элитной многоэтажки даже на работе мерещились крысы. Постоянно преследовало мерзкое ощущение, что по ноге скользнул лысый длинный хвост. В отпуск, наверное, пора. Только вот придётся пока повременить.

Безутешный муж ждал в допросной. Уже выглядит получше – благоухает сладким ароматом, свежая бородка из барбер-шопа, вычищенные ботиночки, розовые джинсики в облипочку. Этакий пупсик с головой дровосека-метросексуала.

– Жену зачем отравил? – в лоб спросила Батенко.

Дальше как в сериалах – да как вы смеете, да как вы могли такое подумать, да кто здесь пострадавший, да он её так любил. И по классике: вы не имеете права, да вы знаете, кто я, да кто мой папа…

– В палисаднике, у крысиной норы, ваши следы. На ваших ботинках – земля и пыльца наперстянки. В рвоте вашей жены – та же наперстянка. И земля.

– Я недавно уронил телефон. Разговаривал на балконе, он и выпал. Вот, пришлось спуститься. – Смотрит нагло, закинул ногу на ногу. – А откуда она взяла яд, я не в курсе.

– Мы проверили вашу одежду – в кармане куртки микрочастицы яда. Плюс в желудке вашей супруги ещё и следы хлора. Белизны, которой вымыт пол в лифте. Уронили горошину?

Парень ухмыльнулся, рассматривая аккуратные наманикюренные ногти. Потом поставил локти на стол.

– А вы уверены, что куртку надевал именно я? – Смотрит прямо, взгляд твёрдый. А главное – прямое попадание. Анализ потожировых следов Батенко не заказывала.

Оставался последний аргумент. Но у него явно будет ответ и на это.

– Горошина яда растворилась хуже, чем всё остальное, что попало в желудок тем вечером. Значит, она приняла его позже. Вы её заставили? Она глотать не хотела и укусила вас за руку. А потом вы её заперли в комнате, где она и переломала всю мебель.

– Вы вообще в своём уме? – хохотнул парень. – Ничего у вас на меня нет.

В общем-то, он прав. Ничего конкретного на него так и не нашлось. Внутри куртки – следы его и его жены. Она вполне могла её носить.

Когда взяли яд, тоже непонятно – камера на домофоне сломалась ещё месяц назад, а парковка с другой стороны.

На эту парковку пришлось приехать снова, спустя год после «несчастного случая». Оказалось, стоянка стала чуть больше – там, где в прошлый раз раскачивала ветвями сирень, теперь белел щебёнкой огороженный цепями квадрат. А на нём – пупсик в розовых штанишках в позе витрувианского человека. Ну, издалека вроде похож.

– Да он это, – махнул рукой тот же самый оперативник, что выезжал на «несчастный случай» с крысиным ядом. Потом, крякнув, добавил: – Ну, вроде.

– Вроде? – переспросила Батенко, разглядывая бурую кровь, растёкшуюся по камушкам.

– Ну, по паспорту надо смотреть. С фотками сравнивать.

– И в чём проблема?

– Лица нет. Крысы съели.

– Что? – Батенко выпрямилась. Действительно, лицо парня было прикрыто чёрным мятым пакетом. Приподняв краешек, Батенко увидела кусок кровавого месива. – Разве такое бывает?

Опер только пожал плечами и протянул следователю смартфон. На дёргающейся съёмке кто-то, пыхтя и сквозь зубы возмущаясь «уродами, закатавшими под парковку весь газон», пробирался между машинами к телу. На миг мелькнула бурая шевелящаяся куча на голове лежавшего, потом визг, косматые комки бросились врассыпную, оставив после себя алую кашу, ещё визг, и видео закончилось.

– Вон соседка, – указал оперативник на уже знакомую даму в трениках. Она и в прошлый раз помогла показаниями – жила рядом с «очень интеллигентной парой».

– Ой, даже не спрашивайте, – замахала руками городская садовница. – Не хочу вспоминать.

– Ладно. Тогда припомните, что происходило ночью?

Дама пожала плечами:

– Орал он всю ночь. Что-то про то, что терпел её семь лет. Обзывал последними словами. Грохотало, вроде как что-то швырял или мебель ломал. – Дама махнула рукой. – Совсем, видать, крыша поехала. А сколько гонора.

– В смысле?

– Так все её деньги ему достались. Квартира опять же, две машины, бизнес в промзоне. Он и стал нос задирать, смотрел на всех как на пыль. Помните, на весь город химией несло? Это его заводик. А ещё сирень вырубил. – Дама указала на щебёночный квадрат. – Не пригодилось, видать. Богатство-то.

Батенко поблагодарила свидетельницу и пошла наверх. В прошлый раз квартира показалась хорошо обставленной, хотя и неприбранной. В этот раз следователя встретил хаос – перевёрнутая поломанная мебель, осколки посуды, вспоротый диван, разбросанные части экрана большого телевизора и осколки дорогого смартфона.

Повсюду на стенах – нарисованные кресты, руны, какие-то замысловатые символы. Над дверными проходами развешаны ловцы снов и ромбовидные мандалы из шнуров. У косяков – завязанные нитками мешочки, из-под порога выглядывало лезвие ножа.

А двуспальная кровать со смятым покрывалом обведена тремя меловыми кругами. И все три линии в одном месте смазаны, как будто кто-то их пытался стереть.

– След женский, – монотонно пробубнил сидевший на полу криминалист. – Без обуви, но не босой – в носке или чулке.

– Отпечатки?

– Только хозяина, – проговорил криминалист. – И его покойной супруги. Кровь его, конечно, надо проверить, но… – Криминалист пожал плечами. – Да, вон там ещё посмотрите.

Батенко зашла за кровать. На полу стоял открытый сейф, на крыше которого оплавилась белая свечка, а вокруг были разбросаны пятитысячные купюры.

– Как будто откупиться хотел, – хихикнул эксперт. – Но для неё деньги теперь – просто фантики. Она, видать, за конфеткой приходила.

– Вы серьёзно? – спросила Батенко, от души мечтая убраться поскорей из этой квартиры.

– Фантиков можно напечатать сколько угодно, а конфеток на всех не хватает, – произнёс эксперт, водя кисточкой по спинке кровати, исцарапанной рунами. – Вот человеки и грызутся за сладенькое. А фантики – это всего лишь фантики.

Оказалось, безутешный вдовец оборудовал квартиру отличной системой видеонаблюдения. Которая не зафиксировала никаких визитёров. Разве что свеча на сейфе резко погасла, а одеяло рывком слетело с хозяина будто бы само собой, но на этом съёмка обрывалась из-за помех.

Свечка оказалась одной из пары венчальных свечей «интеллигентной семьи». Вторую, как выяснилось, похоронили вместе со случайно отравившейся женой. В эту же могилу отправился и «самоубившийся от горя» муж.

Хорошие соседи

Дорога раскачивалась и подпрыгивала под ногами – отчего-то всё норовила сбросить Вику. Куда сбросить, а?

Вика прыснула со смеху и тут же снова покачнулась, но удержалась на ногах, вцепившись в плечо Кеши.

– Эй! – парень сбросил хватку, потому что острые ноготки чуть не проткнули куртку.

– Вот ты сволочь! – завопила Вика, ударившись коленками об асфальт. Колготки, наверное, порвались. – Я же т-твоя жена теперь!

– Я помню, – тихо проговорил Кеша, поднимая новоиспечённую супругу за шкирку.

Кое-как, шатаясь и спотыкаясь, парочка добралась-таки до подъезда. Каблук Вики снова подвернулся, и она упала животом на новенький металлический штакетник. Сложилась пополам и тут же завопила от боли. В окнах стал зажигаться свет, в осеннюю ночь выглядывали соседи.

Выпрямившись, Вика со всей силы пнула заборчик, так что тот гулко вздрогнул.

– Эй, барышня, аккуратнее, пожалуйста, он же совсем новый! – раздался из темноты чей-то голос.

– А мне плевать! – прокричала Вика. – На вас всех плевать! У меня праздник! Свадьба! Ясно вам, тараканы?!

– Пойдём, – цедил сквозь зубы Кеша, на ходу придерживая молодую жёнушку и одновременно пытаясь достать ключи из кармана.

Когда Кеша дотащил почти невменяемую Вику до квартиры, до него донеслись приглушённые голоса. Кажется, кто-то копошился между этажами, где тётки-соседки понаставили цветов в горшках.

– И этот разбили, – бормотал голос, непонятно, молодой или старый. – И окурков понатыкали, семечек понаплевали…

Кеша наконец попал ключом в замочную скважину – не хватало, чтобы эти пронырливые старухи их застукали, ведь это как раз его гости на днях поразбивали горшки. Кажется, празднование свадьбы затянулось, пора бы вылезать из запоя.

Утром (ближе к полудню) Вика наконец проснулась и потребовала продолжения банкета.

– Может, хватит? – Кеша протянул молодой жене бутылку минералки.

– Ещё чего. Хочу и буду. – Вика присосалась к горлышку, причавкивая.

– Перед соседями неудобно.

Вика сделала вид, что поперхнулась.

– И чё? Я должна перед этими бабами… – Дальше она просто крутила рукой, не в силах найти нужное слово.

– Они жалуются. Мы позавчера всю ночь гуляли, кто-то даже полицию вызвал.

– И чё? – ещё громче повторила Вика. Кеша отвернулся, чтобы она не видела, как он морщится. – Это моя квартира. Ясно тебе? Моя! Я сама её купила! Что хочу, то и делаю!

Пока Вика отмокала в ванной, болтая с подружками по телефону, Кеша размышлял, как бы её урезонить. Да, квартира её. И машина. И дача. Правда, купила их не она, как гордо заявляла, а родители, но это дела не меняло. С другой стороны, ссориться с соседями, рядом с которыми ещё жить…

– Сегодня празднуем! – заявила Вика, входя на кухню в одном полотенце.

– Свадьбу? – вяло спросил Кеша, поглаживая правый бок, который теперь каждое утро ныл тупой болью.

– Хэллоуин, придурок!

Пшикнула открытая банка пива.

В третьем часу ночи Кеша вышел на балкон. Облокотился на перила и засунул в рот очередную тыквенную семечку. В Сети прочитал, что тыква и её семена полезны для печени. Плюнул шелуху вниз, туда, где Вика и её подружки вытаскивали в палисадник чужие припасы. Они сломали дверь в подвал, где соседи хранили закатки, и теперь, давясь хохотом, выволакивали на улицу мешки с картошкой, ящики с яблоками, банки с солениями и здоровенные тыквы.

Самое смешное, что местные зачем-то выращивали эти плоды прямо в палисаднике. Посреди площадки стояло кривое пугало, в которое по ночам Вика и Кеша кидали с балкона бычки.

Ребята, гогоча, соорудили из чужих припасов пирамиду, сложив ящики, банки и тыквы вокруг пугала. Приятели разошлись и встали в круг, а Вика, освещаемая фонариками смартфонов, подошла и попыталась ударить по пирамиде «с вертушки». Колготки треснули, юбка задралась, и она под лающий хохот повалилась на землю.

Поднялась и с воплем набросилась на гору продуктов, пиная и расшвыривая банки и яблоки. Кеша засунул в рот очередную семечку. Если бы её родители не ввели его в бизнес и подарили им на свадьбу квартиру, он бы на Вике ни за что не женился. Теперь придётся терпеть.

Кеша выплюнул кожуру от семечки. Жёлтый фонарь отчего-то раскачивался, и тени выглядели пляшущими. Хотя ветра вроде нет. А окна все тёмные. С чего это, собственно? Кеша выпрямился. Странно. Обычно местные уже после одиннадцати начинали колотить по трубе, если слышали шум. И приходили, и в дверь стучали. А теперь ни одного огонька во всём доме.

Ага, вот оно. Вернее, он – участковый. В соседнем подъезде живёт. Прямо в форме выполз, какая честь.

Участковый перешагнул через штакетник, зачем-то оглянулся и подошёл к Вике, которая сразу стала перед ним кривляться, под булькающее хихиканье подружек изображая пошлый танец.

Кеша вздохнул и разгрыз очередную семечку. А потом чуть не подавился – участковый ещё раз оглянулся, размахнулся и ударил Вику по лицу, так что она отшатнулась и упала на пятую точку. Девчонки разом глухо вздохнули.

Ну уж нет! Никто не имеет права бить его жену! Кеша уже собрался выбежать во двор и объяснить этому менту, кто тут хозяин (вернее, кто родители его жены), но притормозил.

Разом запищали три домофона, двери подъездов открывались, на улицу валили люди. Такая толпа, что не разобрать, кто где. Кеша инстинктивно сел на корточки и теперь подсматривал в зазор между полом и ограждением балкона.

Народ валил в палисадник. Брыкающуюся и орущую Вику подняли за руки, подтащили к пугалу. Топча собственные припасы, заломили ей руки назад и привязали к оси пугала. Остальных ребят тумаками и битами уложили на землю между разбитыми банками и растоптанными тыквами.

Участковый о чём-то шептался с бабками-соседками, потом поднял руку вверх. Все затихли, склонив головы. В ночи раздавался лишь стон привязанной к пугалу Вики. Дальше по телу Кеши прошла дрожь. Вибрация от сотни приглушённых голосов расходилась во все стороны, кругом гудело – земля, дом, мебель, тело Кеши. Казалось, он разделялся на капилляры по живому, в голове звенело, всё прыгало и плыло.

Кеша упал на бок, и вылезающими из орбит глазами наблюдал, как его жена пузырится и плавится, как её конечности изгибаются, голова деформируется, и сама она гибко перетекает в кривую форму пугала. Руки растопырились, истончились, пальцы вытянулись и застыли в раскоряку. Голова превратилась в оплавленный восковой мяч с искажённым открытым ртом и глазами, залезающими друг на друга. Ноги сплелись в единый жгут и воткнулись в землю.

– Хорошее пугало, – усмехнулся голос, что недавно жаловался на разбитые горшки.

– Добрый будет урожай, – подал голос участковый, и все громко рассмеялись.

– Конечно, с таким-то удобрением! – Одна бабка, немощная с виду, с размаху воткнула лопату прямо в рыхлую кучу, что ещё недавно была друзьями Кеши и Вики. – Отборная органика.

– Там ещё один! – девочка-подросток указывала на балкон, где прятался Кеша. Разом к нему повернулась сотня бледных лиц.

У Кеши в животе шевельнулся булыжник. Он быстро отполз с балкона в комнату, трясущимися руками кое-как закрыл дверь. Спотыкаясь и падая, добежал до входной двери и запер все замки. А что, если у этих ненормальных есть ключи? То-то риелтор всё нахваливал «хороших соседей». Так ведь он и сам в этой толпе был! Точно, тощий, в строгом костюме и круглых очках.

Кеша метался по квартире, открывая и захлопывая двери. Ванная, кухня, шкаф, туалет… Некуда прятаться. Входная дверь гулко дрогнула под ударами.

Кеша выдвинул ящик кухонного стола, но слишком резко – по полу со звоном разлетелись вилки, ложки и ножи. Схватив длинный нож, Кеша забился под столешницу. Так просто он им не дастся. Удар, ещё один – хруст и треск.

В квартиру вошёл участковый. Бегло осмотрелся и почти сразу увидел Кешу. Влетел в кухню, отшвырнул стол, который с грохотом разбился о стену.

Кеша брыкался, как мог, но вывернуться из железной хватки участкового не смог. Пока его за шиворот волокли вниз, ноги и копчик сосчитали все ступени. Кеша вцепился в рукав участкового, и не сразу перелетел через штакетник. А приземлившись, попытался уползти, виляя между ногами соседей. Странно, многие пришли прямо в домашних тапочках.

– Давай его сюда! – кричал кто-то, пока участковый и ещё какой-то мужик, что вечно протестовал против парковки на газоне, заламывали Кеше руки.

– Быстрее! – подгонял женский голос. Вроде это она приходила ругаться из-за шумного ремонта. – Живее!

Кешу подняло и швырнуло вперёд. Тяжесть в желудке, и он плюхнулся лицом в мягкую, пахнущую прелой землёй, субстанцию.

– Ничего, перегниёт. Они быстро разлагаются.

– Ещё бы. Приезжают сюда уже наполовину гнилые.

Руки Кеши погрузились в мягкую тёплую землю. Как компост. Из его друзей.

– Не надо, пожалуйста, – блеял Кеша, кое-как спиной отползая к пугалу.

– Чего не надо? – буднично спросил участковый. – Тебе не надо было эту девку в кровать тащить, не надо было к её родителям без мыла лезть. Жениться не надо было. А теперь что поделаешь.

Кеша судорожно искал хоть что-нибудь… Из кармана вытащил горсть тыквенных семечек и швырнул их в участкового как раз в момент, когда тот поднял руки, и все снова притихли. Участковый ругнулся, сбился.

– Опоздали, – произнесла любительницы цветов в подъезде. – Луна ушла.

Вокруг раздавался разочарованный гул голосов.

– Ну, ничего, пупсик, мы ещё с тобой наверстаем, – хищно улыбнулся участковый, и в лицо Кеше полетел огромный кулак.

В своё «семейное гнёздышко» Кеша вернулся лишь через год. Тощий, обросший щетиной, он еле переставлял ноги, подходя к дому, который каждую ночь терзал его во снах.

За целый год тела Вики и остальных так и не нашли, поэтому Кешу всё же пришлось отпустить. Хотя Викин папаша сразу же пообещал бывшему зятю, что свободе ему радоваться не долго.

В палисаднике, у кривого пугала, задом вверх копошилась соседка. Глядя на её округлые ягодицы в зелёных трениках, Кеша перешагнул через штакетник и, как зомби, подошёл. Пугало как пугало. Даже странно.

– А, пупсик. – Тётка выпрямилась и поправила шапочку с помпоном. – С возвращением.

Кеша угукнул.

– Какие планы на вечер? – Оказывается, всё это время рядом околачивался участковый.

У соседнего подъезда тявкнула мелкая собачонка. Её хозяин, тощий бородач, приветливо кивнул Кеше. В окно таращилась бабка с сумасшедшей улыбкой. У подъезда топталась девчонка, что в тот раз указала на Кешу. Теперь она чуть не смеялась в голос, глядя на него. Мамаша с двумя детьми прошла мимо, насмешливо окинув взглядом возвращенца и кивнув соседям.

Многодетное семейство тащило в подвал ящики с яблоками и огромные тыквы.

Кеша дёрнулся, чтобы уйти, но ноги не послушались, и он по инерции шлёпнулся на землю. Оказалось, он по щиколотку увяз в рыхлой чёрной земле. По ладоням размазалась влажная тёплая жижа.

Рядом резко вонзилось в землю остриё лопаты. Тётка в трениках опёрлась на черенок.

Раздался знакомый глухой треск. Кеша резко оглянулся – оказалось, это участковый разгрыз тыквенную семечку.

Овощи

Звонок трещал так, будто завинчивал шурупы в голову. Риша приподнялась на локтях. Почему так жёстко-то? А, точно. Опять она уснула прямо на полу. И руки в чём-то влажном. Ага, значит, вчера ещё и вырвало.

– Да иду я, иду! – прокричала Риша тому, кто нещадно давил на кнопку звонка. И чего могло понадобиться в такую рань?

– Добрый день. – За дверью стояла соседка. Бледная и серая, как моль. Вечно не накрашенная, даже брови никогда не делала.

– Чё надо? – рыгнув, спросила Риша.

– Слушайте, я понимаю, что Хэллоуин – ваш профессиональный праздник, но надо же меру знать.

– Чё? – Из того, что произнесла соседка, Риша уловила только слово «Хэллоуин».

– Я говорю, вы опять галдели до пяти утра. Сколько можно?

– Сколько надо! – рявкнула Риша. – Я, между прочим, у себя дома! Что хочу, то и делаю! Хочу – буду праздновать Хэллоуин, хочу… – Дальше Риша снова протяжно рыгнула. В висках стучало, перед глазами всё плыло. – Блин, тыква трещит!

– Тыква, – тихо повторила соседка. – А это мысль. Тыква так тыква. – И соседка с размаху щёлкнула Ришу по лбу. От удара она попятилась и чуть не упала.

В ярости Риша пошла на соседку, намереваясь треснуть её по бледной физиономии. Но дверной косяк был ближе, чем казался. И от удара как будто что-то треснуло. И ноги далеко, и шее тяжело. Риша попыталась протереть глаза, но вместо мягкой кожи лица наткнулась на твёрдую бугристую корку. В панике ощупывала огромный приплюснутый шар над плечами. Рванула к зеркалу и чуть не упала – голова стала такой тяжёлой, что перевешивала.

Действительно, в зеркале над шеей отражалась не голова Риши, а огромная бледно-серая тыква. А высветленное каре росло теперь из черенка на макушке и топорщилось в разные стороны. Прямо как в дешёвой комедии. Только вот не до смеха.

Риша долго шарила по голове-тыкве руками, до боли дёргала за волосы, пыталась снять бахчу с шеи, но та приросла намертво. За дверью удалялись шаги и смех соседки.

Риша хотела позвонить маме, но не нашла на тыкве ушей. Глаз и рта тоже не было, хотя каким-то образом она всё ещё видела квартиру – пустые бутылки, окурки, лужи рвоты, бардак кругом.

Снова затрещал звонок. Риша рванула к двери. Как угодно надо заставить эту ведьму вернуть всё обратно. Но за дверью стояла мама.

– Хорошо, что ты пришла! Поможешь мне вернуть всё обратно!

– В смысле?! – Мама поймала выбежавшую к лестнице Ришу за рукав.

– Видишь, что она сделала?! – прокричала Риша, указывая на голову-тыкву.

– Что?

– У меня тыква вместо головы!

– Это я давно знаю, – буркнула мама, проходя в квартиру. – И друзья у тебя – сплошные овощи. Рано мы тебе квартиру купили.

– Да посмотри на меня! – Риша вцепилась в маму и рывком повернула к себе. – У меня тыква вместо головы!!!

– Та-ак, – протянула мама. – Ну-ка рассказывай, что вы вчера жрали!

– Да причём здесь! Это всё она, эта тварь! Она меня заколдовала!

– Ясно, – спокойно сказала мама. – Поехали, собирайся.

Пока Риша с трудом одевалась, всё время шатаясь от перевеса головы-тыквы и ударяясь обо все углы, мама с кем-то разговаривала по телефону.

Когда они вышли на улицу, Риша первым делом бросилась к той самой соседке, которая превратила её голову в тыкву. Риша вцепилась ей в руку, и тут увидела, что соседка грызла тыквенные семечки.

– Ты что, жрёшь мои мозги?! Ма, она жрёт мои мозги!

– Твои мозги давно высохли! Ну-ка, пошли! – Мама обхватила дочку поперёк тела и поволокла к машине. Пока брыкающуюся Ришу запихивали в салон, она успела увидеть, как соседка, мило улыбаясь, помахала ей рукой.

Вот доктор, красивый мужчина средних лет, сразу поверил в историю Риши. И обещал помочь, даже сделал укольчик, от которого руки и ноги приятно размякли.

– Ничего страшного, – мягко приговаривал врач, заполняя какие-то бумаги. – У нас тут целая грядка с овощами.

– Тыква – это бахча, – мрачно произнесла мама.

– Ничего, – повторил доктор. – Я – знатный овощевод, справлюсь и с бахчёй.

Хороший мальчик

Вполне сносно отремонтированные хрущёвки городской окраины остались позади, и теперь в боковом зеркале отражалась лишь пыльная обочина. Злата начисто проигнорировала «кирпич» и свернула во двор старого обшарпанного дома, таившегося в глубине заросшего пустыря. Проехав по разбитому тротуарчику мимо треснувшей каменной клумбы, из чаши которой свисали дохлые цветочки, Злата остановилась прямо на газоне. Ну, если эту серую больную щетину ещё можно так назвать.

– Видишь, в каком шикарном районе мне предки хату подогнали? – хихикнула Злата, глядя в зеркало заднего вида и шикарным ноготком поправляя наращённые реснички.

– Элитное жильё для элиты, – вяло поддержал злобную иронию Виталик. Пригнулся, чтобы ещё раз глянуть на дом, испещрённый широкими ломаными трещинами. – Сколько лет-то этой халупе?

– Фиг его знает, – равнодушно произнесла Злата, надувая перед зеркалом пухлые губки. – Сто?

– Больше, наверное. – Виталик всё же решился предпринять ещё одну попытку увильнуть от Златиной странной затеи. – Слушай, ну что я там буду делать?

– Блин, сколько раз объяснять! – резко произнесла Злата. – Ты – типа оценщик, пришёл осмотреть их старьё. Посмотришь, сделаешь умные глаза и такой скажешь: типа, у вас тут всё и так старое-престарое, нефиг вам в суд тащиться. Берите компенсацию, какую дают, и заткнитесь. Пусть вообще спасибо скажут, что я им хоть какой-то кэш кину. Нищеброды.

– А если они не поверят?

– Что – не поверят? – повернулась к Виталику Злата.

– Что я оценщик, – вздохнул Виталик.

– Так ты же и есть оценщик.

– Да ведь я только в ломбарде твоей мамы брюлики оцениваю, а для работы по ущербу, да по любой недвижке, специальный сертификат нужен.

– Они тупые, понимаешь? Тупые! Ну как тебе объяснить? – Злата недовольно цыкнула и манерно закатила глаза. – Для них что такой оценщик, что не такой – всё равно. Они вообще не вдуплят. А я тебе потом кое-что приятное сделаю. Если будешь хорошо себя вести.

Злата ткнулась в щёку Виталику носом и «пощекотала» кожу деревянными ресницами. Фу, как будто он в пятом классе – это раз, ресницы как щётка для обуви – это два. Зато красотка Злата рядом мурлычет, хозяйкина дочка. Упрашивает, что-то обещает. Да, этот аргумент, пожалуй, перевешивает остальные. Для такой девушки хочется что-то хорошее сделать. Побыть хорошим мальчиком.

– Зачем ты тогда вообще им какую-то компенсацию хочешь предложить? Послала бы их, и всё, – вздохнул Виталик, всё-таки отчаянно не желая никуда идти. Зависнуть бы прямо в машине со Златкой. Вот здесь, на пустыре. Никто же не видит.

– Так они говорят, что в суд пойдут, – фыркнула Злата. – Вот ты им и скажи, что нефиг туда ходить – типа всё равно нифига не отсудят. А я им мелочь кину – и всё в шоколаде.

– Почему сама не скажешь?

– Ну, ты типа оценщик – значит, всё серьёзно. Очки взял?

– Взял, – вздохнул Виталик, доставая из внутреннего кармана очки без диоптрий, невесть как завалявшиеся в ломбарде. Надел, глянул на себя в зеркало – ну чисто дебил.

– О-ой, ты так умно выглядишь, – похвалила Злата.

Главное, непонятно, врёт или правда так думает. Но её дифирамбы всё равно приятны. Повезло же – и красивая, и мама состоятельная. Если постараться, может, у них чего и сладится.

– Ладно, идём. – Виталик вышел из машины.

Сразу чуть не закашлялся от вонючей пыли, столбом достающей почти до неба. Как они здесь живут-то, всего в паре метров от промзоны. Да уж, элитная недвижимость, ничего не скажешь.

– Зачем тебе квартира в этой дыре? – спросил Виталик, топая по разбитому асфальту.

– Так эту халупу скоро снесут. Всем новые квартиры выдадут. Типа реновация.

Виталик одобрительно помычал. Вообще-то не такая уж плохая идея – купить раздолбанную квартиру в доме-развалюшке, а потом получить добротную жилплощадь в новостройке. Инвестиция, да какая выгодная. Явно Злата это не сама придумала, наверняка, её мама подсуетилась. Умная женщина, бесспорно.

– Подожди, а на кой ты тогда тут ремонт затеяла? – Виталик покосился на крошащуюся клумбу. Кажется, с другой стороны из-за сорняков выглядывала чья-то пятая точка.

– Ой, ну чего непонятно? – картинно вздохнула Злата. – Это вообще не ремонт. Наоборот – рабочие, которых я наняла, стены раздробили, они там дорожными отбойниками долбили. Чтобы дом ещё больше треснул и скорее развалился. Лучше, если вообще рухнет. Так его быстрее расселят, ясно?

– Ясно, – ответил Виталик, оборачиваясь на шорох за спиной.

Точно – в высоких сорняках стояла старая деревянная тачка и побитая жестяная лейка, а у клумбы копошилась женщина в старой косынке, линялой рубашке и растянутых трениках. На миг она подняла голову и как-то недобро глянула на Виталика и Злату.

– А потоп зачем? – спросил Виталик, отворачиваясь.

– Да это случайно получилось, – отмахнулась Злата. – Они же трубы сняли, а там потом какая-то промывка, что ли, была. Вот и пролило первый этаж и подвал. Да ещё вода ржавая, красная какая-то. В общем, теперь эти уроды с первого компенсацию требуют. У них хата-то напрочь убитая, а им бабла от меня надо. Терпеть не могу халявщиков. Только хрен им – я тут квартиру купила, чтобы потом навар был, а не чтобы самой бабосики тратить.

Виталик промолчал. Злата временами становилась жутко похожа на свою маман, особенно когда употребляла её словечки. Да и схема-то явно мамина, как и деньги на квартиру, которую Злата гордо именует своей.

Вот хорошо бы иметь такую тёщу – деловую, умную, да ещё со средствами. Виталик потом у неё бизнес бы принял по наследству, Злате-то до ломбарда дела нет. Она туда наведывается, только когда кто-то стоящие украшения не выкупает, и их можно забрать себе. А вот сам Виталик всё там знает, вполне может стать преемником. Наверняка и Златина мама хотела бы себе именно такого зятя, которому потом со спокойной душой можно будет всё доверить – и дочку, и внуков, и имущество, и бизнес.

– Смотри, какая дрянь. – Голос Златы, сочившийся отвращением, прервал размышления о прекрасном будущем.

Виталик, правда, не сразу понял, куда показывала Злата. Кустовые заросли, убогие клумбочки местных цветоводов, покосившийся штакетник, сломанные скамейки, гнутые ржавые трубы, торчащие прямо из земли. Из которых ещё и бордовая жижа капает.

Чуть подальше, прямо между двумя подъездами дряхлого дома торчало какое-то чудное дерево. Вроде бы яблоня, раскидистая, старая. Только явно больная – чёрные переплетённые стволы облезают, кора гниёт и отваливается, листья скручиваются и чернеют.

– Я эту мерзость хочу вырубить, – вдруг резко произнесла Злата, причём говорила как-то озлобленно, будто у неё к дереву личные счёты.

– Зачем? – не понял Виталик.

– Эта коряга меня прям бесит! – выплюнула Злата. – И вообще, нафига во дворах нужны эти уродские клумбы, лучше бы парковки нормальные сделали.

Потом Злата скорчила дереву уродливую гримасу, отчего стала похожа на гоблина из тёмного фэнтези. Виталик не понимал, почему старая больная яблоня вызывала у Златы такую ярость. Хотя насчёт парковок был полностью согласен.

Злата обошла дерево и направилась к левому подъезду, где и находилась её «инвестиционная» квартира. Виталик поправил съезжающие на кончик носа очки и почему-то подумал, что не такая уж и выгодная идея покупать здесь жилплощадь. Это место вызывало отторжение. Может, своей унылой безнадёгой, а может, промзоной за поворотом. Наверное, на этом месте потом какой-нибудь цех построят. Или автосервис. Ну не жилой же дом. Кто вообще ещё отваживается здесь обитать.

А вот ответ на этот вопрос не заставил себя ждать: им навстречу из подъезда вывалилась блёклая пара – мужик в вязаной шапке и старой спецовке и неопрятная женщина с мешками под глазами.

– Привет, соседи, – жизнерадостно поздоровался мужик, и его тут же пополам согнул надрывный кашель.

Злата на них даже не посмотрела, просто прошла мимо. Виталик бросил пустое «здрасьте» и побыстрее пробежал мимо задыхающегося мужика и хлопочущей вокруг него женщины.

– Видал? – презрительно спросила Злата, когда они оказались в тёмном затхлом подъезде, где с потолка свисали шматки паутины, а со стен облезала зелёная краска.

– Что? – не понял Виталик.

– Не что, а кого. Этих. – Злата дёрнула головой, указывая назад. Видимо, она имела в виду мужика с его подругой. – Разносят тут всякую заразу. А подо мной, эта, с первого, ещё хуже. Сейчас сам увидишь.

Злата доцокала каблучками до простой деревянной двери на первом этаже и надавила на прожжённую кнопку звонка. На треньканье никто не вышел. Тогда Злата стала колотить по двери кулаком, так что та крупно вздрагивала.

Наконец в квартире раздалось глухое шарканье, потом в замке что-то проскрежетало. Скрипучая дверь медленно отворилась, и на пороге в пыльном полумраке возникла древняя старушка, наверное, ровесница самого дома. Маленькая, вся сморщенная, завёрнутая в какие-то линялые тряпки, бабка таращилась на Виталика из тёмной прихожей и пусто жевала губами.

– Это оценщик, – резко проговорила Злата, пихнув Виталика в спину. – Он вашу квартиру осмотрит и посчитает ущерб. Я вам потом компенсацию заплачу. Ясно?

– Кого? – сильно окая, произнесла бабка.

– Я говорю – оценщик! – проорала ей в лицо Злата. – А, хрен с вами. Я пошла.

И Злата уцокала на второй этаж, где сразу хлопнула её дверь.

– Здрасьте, – кое-как выдавил Виталик. – Ну, показывайте, где там вас пролили.

Бабка посторонилась, пропуская оценщика в квартиру. Тёмная прихожая, потолка даже не видать. Облезлые деревянные косяки, перекошенные двери с давно отвалившимися ручками. Выцветшие обои в коричневых разводах, того и гляди свалятся на пол, как скорченные кожурки мандаринов. Вдруг явно запахло цитрусами.

Виталик нерешительно прошёл на кухню, за спиной глухо шаркали бабкины шаги. На самом деле пахло кошачьим туалетом и чем-то пригоревшим.

– Так, – протянул Виталик, осматривая старый белёный потолок, с которого свисали клочья паутины. Вокруг причудливых трещин расползлись ржаво-багровые пятна. – Это у вас от пролива, да? Ну, ржавчина – это от старых труб, тут к владельцам верхней квартиры претензии предъявлять бесполезно. И побелка у вас давнишняя, так что ущерб здесь минимальный.

Виталик важно поправил очки и повернулся к пыльному деревянному буфету, заполненному старой разномастной посудой.

– Мебель пострадала? Нет? Ну, она же у вас не антикварная, правда? – Тут Виталик попытался выдать вежливую улыбку, но натолкнулся на выпученные синие глаза старухи. Она стояла всего в метре и таращилась на него, как умалишённая в криминальном сериале.

Виталик хмыкнул и отступил на пару шагов. Задом упёрся во что-то. Обернулся. Мойка – ржавая раковина, щербатые тарелки на сушилке. На полу – вытертый линолеум. По которому ещё и что-то размазано. Господи, да это, наверное, какие-нибудь кошкины «дела». Не вляпаться бы, а то потом вонь не отмоешь.

Бабка будто поймала взгляд Виталика – подошла ближе, тонко улыбаясь и глядя то на него, то на размазанную по полу пакость.

– Что, ботиночки боишься запачкать? – весело спросила бабка. И говорила уже нормально, а не как беззубая.

Виталик хотел ответить хоть что-нибудь, но звуки застряли в глотке, и получилось тупое блеяние.

– А ручки запачкать не боишься? – наклонила голову бабка, наступая на Виталика, который пятился в прихожую, задевая по пути углы мебели и отваливающиеся косяки.

Надо бы ретироваться, да старуха умудрилась перекрыть выход.

– Так, бабуля, – произнёс Виталик, пытаясь придать голосу жёсткости. – Ведите себя прилично. Я всё-таки оценщик, официальное лицо.

– И чего оцениваешь? – с притворным любопытством спросила бабка. – Брюлики, что её мамаше сдают? Чай, дорогие? А какие дороже – краденые и пропитые?

– Что вы себе позволяете! – возмутился Виталик, пытаясь наступать на бабку. – Кто вам дал право меня оскорблять?!

От звонкой пощёчины голова Виталика дёрнулась, и очки полетели на пол. В глазах на миг потемнело, пришлось пятиться наугад. Бабка наступила на очки старой поношенной тапкой, раздался хруст пластмассы и стёкол. Виталик схватился за обожжённую болью щёку.

Бабка топала прямо на него, сверля сапфировым взглядом и сжимая морщинистые пальцы, будто резиновую грушу разминала. Опасаясь нового удара, Виталик развернулся, запрыгнул в первую попавшуюся комнату и резко захлопнул дверь. Прижался к ней спиной и стал шарить по карманам в поисках телефона. Да ну их – и Злату, и её мамашу, и их мутные схемы.

От мощного удара в спину Виталик полетел вперёд, упал на пол, стукнувшись локтями и коленями. Телефон улетел под ободранный диван.

– Ну что, щенок, добегался? – спросил зычный голос.

Виталика припечатало к полу. На спину и затылок сильно давило, голову лбом вжимало в пол. Даже дышать нормально не получалось – грудную клетку будто промышленным прессом стиснуло.

В этот момент затрещал звонок, а Виталик только беззвучно стонал, выпуская остатки воздуха из лёгких.

– Расплющить тебя всмятку, а? – спросил свистящий шёпот над ухом. – Слизняк пронырливый. Любишь с чужих рук жрать, а? Объедки с барского стола таскать? Как тебе прикажут, так и пишешь? Золото по цене меди проводишь?

В голове стало совсем темно и пусто, лишь в ушах всё трещал дверной звонок.

– Ну так что? – вклинился в затухающее сознание чей-то голос. – Отбивную на косточках из тебя сделать, или отработаешь?

Косточки-то у Виталика, похоже, начали трещать – всё внутри скрипело и стонало, грозя взорваться. Звонок продолжал тенькать.

– Отработаю, – скорее подумал, чем проговорил Виталик.

– Ладно, – после небольшой паузы произнёс голос. – Мы сегодня добрые, да и не один ты здесь. Так что живи. Пока.

Виталика резко отпустило, но вдохнуть он не мог, только вяло трепыхался, лёжа на полу.

– Ну, давай, вставай. Хороший мальчик.

Виталика потрепало по голове. Он наконец сумел разлепить веки. В тумане проступил противный узор коричневого линолеума, обгрызенные ножки стола, разодранная обивка дивана. В лёгкие пошёл воздух, и Виталик даже сумел чуть-чуть приподняться. Только вот нормально сесть не вышло – руки и ноги слушались как-то неправильно, сгибались не так, как раньше. И вообще как будто стали одной длины.

– Кто у нас тут хороший мальчик? – К нему наклонилась бабка с сапфировыми глазами и потрепала под подбородком.

Виталик хотел было дать ей по руке, но промахнулся и завалился на бок, потеряв равновесие. И его тут же за холку снова прижало к полу.

– Будешь на меня гавкать, кастрирую и на цепь посажу, – произнёс прямо в ухо глубокий голос.

Когда Виталика отпустило, он некоторое время продолжал лежать на животе. Потом кое-как подтянулся, поджал ноги. Выпрямил руки. Наконец сел и проморгался. И вдруг понял, что, кроме ног и рук, у него появилось за спиной ещё что-то. Повернулся – оно мелькнуло и исчезло. Повернулся в другую сторону – то же самое. А спина-то стала длиньше. Да что там торчит? Виталик так и крутился на полу, силясь ухватить убегающее косматое нечто.

Бабка, что возвышалась над ним, покатывалась со меху.

– Хороший мальчик! – похвалила бабка и снова потрепала Виталика по голове.

Виталик хотел было послать её куда подальше, да язык не слушался. И во рту стало как-то тесно. А из глотки вырывался лишь хриплый… лай? Серьёзно?

Виталик попытался встать на ноги, но не смог – его перевесило. Пришлось скакать на четвереньках в прихожую, где вроде бы было зеркало. Поставил бывшие руки на старую поцарапанную тумбу, приподнялся. Точно – из мутного, заляпанного пятнами стекла на него смотрела собачья морда. Блестящий влажный нос, лохматые уши. Эй, да они шевелятся!

Бред. Полный бред.

Где-то зазвонил телефон. Виталик рванул в комнату, попытался забраться под диван, где в комьях пыли светился экран его мобильника.

– Фу! Фу, я сказала! – скомандовала бабка. – Фу!

Последнее «фу» прозвучало угрожающе, отчего Виталик инстинктивно прижался к полу, поджав хвост и уши. Бабка куда-то ушаркала. Виталик из любопытства пошёл следом, всё ещё опасливо припадая к полу. Бабка швырялась в кладовке, откуда доносились любопытные незнакомые запахи.

Виталик заглянул за открытую створку и увидел что-то вроде встроенного шкафа, доверху набитого всяким хламом. Внизу стояли резиновые сапоги, рядом – скрученный шланг, корзина со скомканными газетами, в которые, судя по запаху, была завёрнута обувь. Ещё нашлись хозяйственная сумка на колёсиках, калоши, обоюдоострая секира на длинной палке, цветочные ящики, робот-пылесос, сломанная робособака, метла, огромная деревянная ступа, фарфоровый череп с живыми глазами.

Бабка тем временем достала из кучи хлама швабру, отвернула морду Виталика от кладовки, захлопнула дверцы и ушла в комнату, где длинным черенком выкатила из-под дивана телефон. Осмотрела, выключила и вместе со шваброй закинула в кладовку.

Снова затрещал дверной звонок и бабка, недовольно вздохнув, отправилась открывать. На пороге появилась Злата.

– Где оценщик? – резко спросила Злата.

– Я тут! – прокричал Виталик, бросаясь к двери. – Я здесь! Ты не представляешь, что тут творится! Эта старуха – ведьма!

– Фу! – с отвращением крикнула Злата, отшатнувшись. – Уберите вашу шавку!

– Нельзя! Нельзя, сказала! – Бабка даже топнула ногой, да так звучно, что Виталик от страха в который раз припал к полу.

– Уберите псину! – приказным тоном произнесла Злата из коридора.

– Иди, – напевно, и совсем не грубо сказала бабка, мягко убирая Виталика за дверь.

– Так где оценщик? – требовательно спросила Злата.

– Кто? – опять окая, протянула бабка.

– Оценщик, – громко, по слогам произнесла Злата. – Который к вам пришёл ущерб описывать!

– А-а?! – Бабка сделала вид, что не слышит. Или не понимает. – Кто-о?!

– Я говорю – оценщик! – прокричала Злата.

– Чего шумишь? – спросил кто-то из подъезда.

– Не ваше дело! – рявкнула Злата за спину. Дальше она послала не в меру любопытных соседей по известному короткому адресу.

В подъезде захихикали:

– Вместе туда пойдём, крошка.

– Злата, беги! – высунулся из-за двери Виталик, за что получил от бабки по морде.

– Вашу псину надо отравить! Или пристрелить, – брезгливо произнесла Злата. – Да пошли вы все!

Дальше раздался резкий стук её каблуков, который скоро затих. Громыхнула сломанная подъездная дверь.

– Это кто там у тебя? – насмешливо спросил мужской голос.

Виталик боязливо выглянул из-за двери. В подъезде стоял тот самый мужик в спецовке, что недавно надрывно кашлял. Выглядел он сейчас посвежее, стоял ровно, говорил нормально.

– Ишь ты, – растянулся в щербатой улыбке мужик. – Никак новую компанию себе завела, а?

– Угу. А то скучно. – Бабка задумчиво смотрела вслед Злате.

– Ну-ка, иди сюда, – позвал мужик, приседая на корточки.

Пахло от него так интересно – чем-то масляным, металлическим, а ещё вкусным. Вроде жареных пирожков с мясом, сочным таким, с лучком и чесночком. Пока Виталик интересовался, не принёс ли мужик пару пирожков с собой, тот трепал его по загривку и называл хорошим мальчиком. Наконец он поднялся на ноги и спокойно сказал бабке:

– Да вернётся она, никуда не денется.

– Это-то понятно, – совершенно нормальным голосом проговорила бабка. – Только до чёрной луны ещё долго. Наворотит дел, разгребай потом.

– Ничего, разгребём, – потёр руки мужик. – В первый раз, что ли.

– Скорее бы уже, а то всё здесь на ладан дышит. – Бабка печально осмотрела убогую обстановку свой квартирки.

Сосед ушёл, а бабка отправилась на кухню, где скоро загремели кастрюли и что-то зашипело. Виталик же лёг на пол, положив голову между лапами. Ну почему он такой никчёмный неудачник? Всё у него всегда наперекосяк. Аж выть хочется.

Из-под дивана на него таращились два больших жёлтых глаза. Теперь ясно, почему на всю квартиру воняет кошатиной.

О том же самом брезгливо заявила девица, что пришла сюда полгода назад «проверить газовый счётчик», который, разумеется, оказался жутко неисправным.

– Вам надо ставить новый, – морщась, разглагольствовала девица. – Иначе вам выпишут большой штраф, и платить вы его будете каждый месяц. Оно вам надо? По десять тыщ в месяц отдавать.

– Чего? – привычно окая, спросила бабка.

– Я говорю – штраф! – проорала ей в морщинистое лицо аферистка. Ну прямо как Златка недавно. – Вам надо счётчик заменить и шланг! Прям щас! И ещё дымоуловитель поставить, потому что если его нет, тоже штрафовать будут! Тридцать тыщ щас заплатите, и всё!

– Нет у меня тридцать тыщ, – проговорила бабка, становясь у кухонной двери.

– У меня, что ли, есть? – снова поморщилась девица, осматриваясь. – У вас кошатиной несёт, аж блевать тянет. Так чё, я вам за свой счёт, что ли, всё это ставить буду? Может, вам ещё диван купить?

– Было бы неплохо, – прошептала бабуля, натягивая жёлтые резиновые перчатки.

– Короче, так, – упёрла руки в бока деваха. – Давайте двадцать пять штук, и я звоню инженеру. Он придёт и всё вам установит. Скидка как пенсионерке.

– У меня и двадцать пять нету, – пробубнила бабуля, семеня прочь из кухни.

– Ну, из гробовых возьмите! – прокричала ей вслед деваха. Тут у неё зазвонил телефон, и она зашипела в трубку: – Нет, не могу пока. Мне ещё троих на сегодня надо окучить. Что за народ пошёл, ага. Вообще достали. Врут, типа у них бабла нет, а сами потом всяким аферистам миллионы переводят.

Тут девица обернулась и так и застыла с открытым ртом. Потому что в кухню вползла бабка с огромным обоюдоострым топором в руках.

– Опять двадцать пять, – улыбнулась бабка, легко замахнулась топором и обрушила его прямо на голову девице. Та даже ойкнуть не успела. Раздался влажный хруст, и глухое падение, на старые заляпанные обои веером брызнула вязкая багровая кровь.

Пятна, что попали на обои мелкими брызгами, мигом впитались и разошлись по стенам. Кровь, попавшая на пол, быстро стекала в щели между листами линолеума. Бабка поставила топор у буфета и открыла подпол, куда пинками скинула тело. На миг в тёмном подполе проступили косые линии и подпорки – всё будто сделано из человеческих костей и жил, только очень старых.

– А ты теперь не отсвечивай, Вонючка, – хихикнула бабка, закрывая люк. На неё из-под плиты таращились два огромных жёлтых кошачьих глаза. – Могла бы её шугануть, я бы тебе срок скостила.

Те самые два кошачьих глаза, что теперь смотрели на Виталика. Ну вот и зачем ему всё это показали? Лучше бы Вонючка про себя рассказала. Хотя что там рассказывать, всего-то открыла бизнес в промзоне (ну, как открыла – папа подарил). Только отходы вместо очистных сооружений шли прямо в городской коллектор, отчего по близлежащим районам распространялась жуткая вонь, похожая на смесь тухлых яиц, гнилой капусты и мертвечины. А какой дом ближе всего к промзоне? Правильно, тот в котором купили квартиру Златке. Здесь сильнее всего и воняло. Вот местные и пришли познакомиться с молодой бизнесменшей. Теперь она живёт у бабки и носит гордое имя Вонючка. Видимо, ей и Виталику ещё повезло, что их в подпол не упаковали.

Вонючка ближе знакомиться не пожелала, и сколько Виталик ни бегал за ней по раздолбанной квартире, просто чтобы поговорить и решить, как быть дальше, кошка запрыгивала на верхотуру, а то и била его лапами по морде.

Ну и дура, решил про себя Виталик после очередной бесполезной попытки наладить контакт. Кошка забилась под диван, а Виталик устроился у кресла, в котором бабка по вечерам читала какие-то здоровенные книги в старинных кожаных переплётах.

Как-то Виталик набрался смелости, и пока бабка шуровала на кухне, скинул книжку на пол и открыл, поддев носом. Старые мятые жёлтые листы оказались испещрены непонятными символами. А Вонючка взяла и позвала бабку, и та лишила Виталика ужина. Виталик, правда, в долгу не остался и чуть не откусил тупой кошатине голову.

Теперь Виталик дрых у кресла. Пол под ним странно вибрировал, будто по дому шла пульсация. Стены слегка потрескивали, перекрытия тихо скрипели. В щелях между рамами со свистом гулял ветер. Весь дом будто бы дышал, ну прямо как живой.

С утра все обитатели дома проснулись от резкого визжащего звука бензопилы. Оказалось, Златка привела рабочих, и теперь они вовсю примерялись к почерневшей больной яблоне во дворе. Пока сама Злата курила тонкую сигаретку в сторонке, мужики в синих комбинезонах выламывали плиточное ограждение клумбы и разогревали пилы.

– Вы что творите! – заголосила выбежавшая на улицу неопрятная соседка, жена мужика с кашлем. – Кто вам разрешил здесь дерево пилить!

– Слышь, отвали! – гаркнул один из рабочих.

– Разрешение покажите! – потребовал бабкин сосед, но его тут же скрутило приступом кашля.

В ответ рабочие послали его куда подальше. На шум сбегались и остальные жители старого разрушающегося дома: бабка, тащившая на верёвочном поводке Виталика, тётка в старых трениках, какая-то бледная тощая девица-моль, древняя супружеская пара мумий. И ещё другие жители городской окраины: все бледные, больные и бедные.

– Хватит орать! – надрывал глотку командир рабочих. – Мы всё равно эту корягу спилим!

Местные опасливо пытались возражать, но никто не решался приблизиться к здоровенным мужикам в комбинезонах. Да ещё с жуткими пилами. Бабка же стояла чуть позади и щурилась на небо, что-то беззвучно бормоча. Будто ждала чего-то.

Скандал разрастался, и никто не заметил, как ветер полностью пропал, и двор погрузился в ватную пыльную тишину. Небо темнело, на нём откуда-то взялась луна. Правда, светила она недолго – бледный круг быстро накрыла рыжая, полупрозрачная тень.

– Чёрная луна взошла! – зычно произнесла бабка. К ней мигом повернулось множество лиц.

Местные синхронно глянули на небо и стали потихоньку расходиться, образуя круг у старого дерева. Златка, которой всё-таки передалась способность мамаши чуять опасность, бросила сигарету и рванула к машине.

– Взять! – грозно скомандовала бабка Виталику, отпуская поводок.

А ведь старуха-то права, натравливая его на Златку. Ведь это из-за неё он влип во всю эту историю и уже сколько дней спит на полу и ест из миски перловку с противной тушёнкой. Да ещё Вонючка у него куски таскает.

Не успел Виталик об этом подумать, как его лапы толкнули Златку в спину, а челюсти сошлись на шее, и во рту стало приятно-солёно. Мягкое мясцо орущей брыкающейся Златки оказалось вкусным настолько, что хотелось сожрать её полностью и прямо сейчас.

– Обожди, – твёрдо произнесла бабка, отпихивая Виталика.

Ещё чего, это же его добыча!

– Обожди! – Бабка наклонилась к нему, сверкая сапфировыми глазищами. – Ещё раз рыкнешь на меня, уши оторву.

Виталик и её бы цапнул, да запасных ушей у него нигде не завалялось. Пришлось обиженно припасть к земле.

Бабка схватила Златку за волосы и легко поволокла к яблоне, где кашляющий сосед уже допиливал ошмётки комбинезонов. Нет, только одного. Другие двое рабочих топтались в стороне, слепо размахивая руками и натыкаясь друг на друга.

Бабка швырнула Златку к яблоне, где её тут же приняли бледная девица, бабуля-мумия и ещё одна тётка в безвкусной шляпе. Они проворно прижали Златку к дереву, заломили ей руки и вышли из круга плиток.

Все жильцы дома образовали хоровод, сцепившись пальцами, и запрокинули головы. Только вот их оказалось слишком мало, чтобы круг сомкнулся. Тогда бабка свистнула Виталику. Пришлось идти, а то эта старуха на всё способна.

Бабка схватила его за ухо, отчего Виталик обиженно взвизгнул. Обещала же не трогать! Но его за другое ухо уже дёрнула тётка в трениках. Орать дальше оказалась бесполезно, потому что круг стал полным.

– Полный круг, чёрная луна, – гулко вибрировали жители дома. – И земля водами полна, по реке катится волна, наша кровь выпита сполна!

Виталика будто током ударило. Он взвыл от пронизывающей боли и кульком плюхнулся на землю. Всё вокруг дрогнуло, и тут протяжно завопила Златка. Дерево вдруг пришло в движение – стволы и ветви переплетались, будто верёвки, сжимая Златкино тело. Её голова запрокинулась, руки вытянулись, торс перекрутился в спираль. Златка ревела, закручиваясь всё туже и обрастая корой. Её кожу протыкали ростки, они вытягивались, на них быстро появлялись почки, тут же разворачиваясь в листья.

Яблоня зацветала. Только не белыми лепестками, а ярко-красными. Корни дерева крепли и уходили вглубь рыхлой земли, они разрастались, разнося жизнь по самым отдалённым уголкам двора. Дом подпитывался силой, трещины слипались, стены становились ровными, будто недавно выкрашенными. Окна выровнялись, стёкла стали чистыми и прозрачными, крыша оказалась целой, двери вернулись на свои места. Дворовые сорняки хирели и превращались в пыль, на их месте вырастала сильная сочная трава. Старый раскрошившийся асфальт ушёл вглубь, оставив после себя аккуратные грунтовые тропинки. Рабочие в комбинезонах превратились в белые статуи античных богов. А их распиленный командир просто истлел, как навоз в компосте.

Яблоня облетела, алые лепестки вихрем пронеслись по двору и опали, тут же превратившись в капли крови. И в миг впитались в жирную чёрную землю.

Златка полностью исчезла, миллиардами частичек уносясь прочь по жилам дома и двора. Только её чёрное сердце продолжало мерно биться в переплетении яблоневых стволов. Оно запускало движение сока, наполненного жизнью.

На месте цветов завязались плоды, и скоро яблоня покрылась глянцевыми бордовыми яблоками. Местные наперебой срывали их с ветвей и сразу вгрызались зубами в мякоть, которая оказалось ярко-алой. Кругом стоял смачный хруст, по щекам и пальцам стекал красный сок.

Виталик попятился и попытался забиться хоть куда-нибудь, но никаких зарослей больше не существовало, так что пришлось припасть к земле у новенькой каменной клумбы, заполненной яркими сильными цветами.

Чем сильнее и быстрее жители дома работали мощными челюстями, пережёвывая алую мякоть, тем моложе они становились. Кашляющий мужик – уже не доходяга, а высокий импозантный джентльмен. Его жена – статная дама с прекрасной осанкой, густыми волосами и великолепной кожей. Девица-моль превратилась в изысканную аристократку, а супруги-мумии – в молодую энергичную пару.

Бабка же помолодела лет на сто: спина разогнулась, волосы стали глянцево-чёрными, кожа разгладилась.

Тень понемногу сходила с луны. И тут хозяйка Виталика обернулась. Точно, она про него не забыла. Виляя бёдрами, как заправская модель на подиуме, она подошла к Виталику и грациозно опустилась на корточки.

– Хороший мальчик, – мягким голосом произнесла хозяйка, погладив его по морде. Как же она прекрасна! Как добра и умна! Да это же лучшая женщина в мире! Даже руки ей хочется облизать.

Руки у неё оказались измазаны тем самым алым соком. Который на вкус оказался прямо как Златкино мясцо. Сколько ни съешь, хочется ещё и ещё.

– Правильно, правильно. – Хозяйка изогнула брови, пальчиком поглаживая Виталика по щеке. Её рука скользнула по его спине, и она легко подняла его на ноги. Наконец она снова стоял на двух ногах.

Виталик теперь мечтал лишь о том, чтобы слизывать алый сок с хозяйкиных рук. Поэтому когда она развернулась и двинулась к остальным жителям дышащего дома, Виталик зашагал следом. Стараясь не упустить ни малейшего её движения, ни частички её запаха.

– У нас пополнение, – улыбаясь, объявила хозяйка, поглаживая Виталика по плечу.

По телу будто снова ток пробежал, только теперь приятный. Хотелось ткнуться носом в её волосы. Местные с косыми улыбочками расходились по двору.

– Успеется, – тихо произнесла хозяйка, слегка отталкивая Виталика, когда он обнюхивал её платье. – Если будешь хорошо себя вести.

Визуализация - нейросеть Kandinsky.

Из бутылки (18+)

Хорошо, когда руководитель – честный и принципиальный, знает своё дело, относится ко всем подчинённым одинаково уважительно и вообще супер-пупер педант и перфекционист. Особенно хорошо, когда это не твой руководитель.

Бутылкину вот не повезло. Начальница сегодня аж полчаса распекала его при всём коллективе, и за что? Всего-то за опоздание с обеда на минуту. А он, между прочим, эту минуту потратил, чтобы убрать кофейные стаканчики за коллегами-хрюшами, которым лень до урны прогуляться. Вот почему некоторые люди – такие свиньи, а? Впрочем, долгий и тернистый путь от кофейного аппарата до урны, и вправду, не всякий осилит.

Исключительно трудно, должно быть, хозяевам мелких брехливых собачонок, оставляющих повсюду свои вонючие кучки. Бутылкин, всё ещё под впечатлением от послеобеденной унизительной трёпки, сам не заметил, как наступил в такой вот собачий «привет».

Ну специально же пошёл не по парковой аллее, а по тропинке, чтобы ни с кем не сталкиваться лишний раз и хотя бы вечером не портить настроение ни себе, ни другим. И вот – пожалуйста, получите и обрадуйтесь.

Бутылкин, морщась, стал тереть подошву о мокрую осеннюю траву. Кажется, стало только хуже, ибо тошнотворный запах усилился. Отлично, дома ещё и ботинки с мылом отмывать. И тут совсем рядом раздался самодовольный хриплый женский голос:

– А я ей такая и говорю – типа, моя собака будет гулять где хочет!

Сжав зубы, Бутылкин посторонился, чтобы пропустить грузную тётку, разговаривающую на ходу по телефону.

Благодарность? Не, не слышали.

– Развела там свои тупые цветы, – продолжала горлопанить тётка, закуривая. – И чё, мне теперь за собакой каждый раз убирать, что ли?!

Видимо, и за собой эта мадам в леопардовых лосинах убирать не была приучена. Бутылка, которую она швырнула за спину, пролетела в полусантиметре от носа Бутылкина. Ха, какая ирония.

Тётка, воняя табачиной, каркала дальше:

– Я ей такая – это же собака, понимаешь, ты, псина?! Я ей, чё, объяснять буду? Подумаешь, навалила на твою клумбу, ну и убери сама. Твои цветы – ты и убирай! Правильно?

Судя по хриплому прокуренному смеху, собеседник жирной тётки в лосинах был с ней полностью согласен. Чего нельзя сказать о Бутылкине. Подняв двумя пальцами с земли выброшенную хабалкой бут… эмм, стеклянную тару, Бутылкин зашагал следом.

В хмурых октябрьских сумерках тётка казалась какой-то желеобразной хтонью из фильма ужасов. Вообще-то Бутылкин всегда очень уважал женщин в теле, никто и никогда не посмел бы обвинить его в фэтшейминге. Но обычно полные дамы приятные, сдобные такие, мягкие, тёплые, как свежие булочки.

Эта особь, увы, была не такова. Хриплая, грубая, с лающим смехом и дурацкой причёской из плохого кино девяностых. Типа – ей на башку свалилась кастрюля с вермишельками. Наверняка ещё и макияж а-ля портовая проститутка.

Хорошо, что она топает впереди, и не наносит Бутылкину психическую травму своей физиномией.

Зато её псина вовсю старается. Носится кругом, истошно лает. Странная собака, на поросёнка похожа. Ага, а её хозяюшка – на вполне себе откормленную свинью с агрокомбината. Этакий оживший холодец вышагивает. Большущая задница переваливается в расплывчатом леопарде – тынц-тынц, туда-сюда. Да, колбаса бы из неё получилась…

И тут поросячья собачка пристроилась прямо на дорожке. Бутылкина изнутри аж перетряхнуло. Сумеречный парк поплыл вокруг, далёкие фонари превратились в мутные пятна, сама земля будто задрожала под подошвами.

Даже что-то гулко ухнуло прямо в руке, так что пальцы сами собой сжались.

Едва успев понять, что с ним словно разговаривала сама бутылка, её однофамилец подскочил к собачонке и с размаха пнул. Только промахнулся, потому что не привык маленьких обижать.

Псина с лаем бросилась бежать, а Бутылкин споткнулся, поскользнулся на собачкином «буэ-э» и шлёпнулся на сырую траву, ударившись головой о выпирающие сосновые корни.

Перед глазами на миг всё расплылось, как чернильные краски в воде. Только задница в обтягивающем леопарде продолжала мерзко переваливаться.

И комплекция тут, кстати, ни при чём. Будь эта тётка хоть стройной, как супермодель, хабалистость и невоспитанность всё равно превратили бы её в уродину.

– Иди сюда, моя прелесть, – слащаво позвала тётка собачку.

Бутылкина от этой гнилой приторности вырвало. По милости этой хамки он себе ещё и пальто заблевал, отлично. Вечер удался. Хотя нет, надо ещё кое-что додела…ть.

Хруст, треск, и тётка повалилась вперёд. Гулко шмякнулась на тропинку рожей вниз. Как будто здоровенный злобный пудинг дёрнулся и замер. Вокруг надрывно брехала псина, и под этот лай мир наконец обрёл чёткость.

Тяжело и больно дыша, Бутылкин обнаружил себя стоящим в тёмном осеннем парке с осколками бутылочного горлышка в руке. Перед ним валялась грузная хабалистая тётка, рядом скакала и надрывалась лаем её уродливая поросячья псинка.

Пальцы разжались, и «розочка», оставшаяся от пивной бутылки, мягко упала в траву. Борясь с тошнотой, Бутылкин осторожно подошёл к тётке. Как там в фильмах показывают? Надо пульс проверить?

Для начала надеть перчатки. Бутылкин кое-как натянул перчатки на трясущиеся кисти. Борясь с очередным приступом тошноты, наклонился и попытался прощупать пульс. Сколько ни давил на жирные складки над воротником тётки, так ничего и не нащупал. Да уж, случалось ему жмакать и более приятных женщин.

А теперь он, похоже, отправится туда, где женщин нет вообще. И всё из-за этой гадкой хабалки. И её не менее противной свинопсины. Он, человек с двумя высшими образованиями, хорошей работой и зарплатой выше среднего поедет за колючую проволоку. Судимость – и конец карьере, а ведь ему вполне однозначно обещали повышение.

Собачонка продолжала брехать, скача вокруг.

– Убил! Убил! – тявкала псина.

– Да заткнись уже! – рявкнул Бутылкин в ответ.

Надо срочно взять себя в руки и что-то придумать. Так. Пульса нет почти наверняка. Если бы эта гадина не скопытилась, она бы хоть как-то отреагировала на щупанья, правильно? Правильно. А она как лежала мордой в землю, так и лежит.

Стало быть, ласты склеила. Вернее, протянула жирные свиные ножки в леопардовых лосинах. Бутылкин быстро осмотрелся. Вокруг – темнота парковой рощи, самая окраина. Чуть подальше между соснами и не облетевшими ещё берёзами проглядывают огоньки фонарей да слабые отсветы окон.

В глубине парка – яркая иллюминация, в основном, оранжевая. Хэллоуин же. Эх, жаль Бутылкин маску нигде не прикупил.

В парк путь отрезан, там сейчас веселится раскрашенная молодёжь. Значит, вон из парка. Но ведь эту бабу же найдут, а тут его следы. Но он здесь ходит дважды в день – на работу и обратно, так что ничего подозрительного. И тем не менее. Как там говорится? Нет тела – кому какое дело.

Только вот куда спрятать такую тушу. Бутылкин снова осмотрелся. Ну не под кустом же её оставлять. Это всего лишь поганка-мутант, ха-ха. Проходите, проходите, не на что тут смотреть.

Бутылкин провёл рукой по лицу. А может, просто вызвать кого нужно, и всё? Ну да, и ближайшие лет восемь провести в тесной компании и замкнутом пространстве без права выхода.

Присев рядом с телом, Бутылкин быстро собрал осколки в пакетик, который всегда носил с собой на всякий случай. Потом стал прохлопывать тётку по карманам. Жир вздрагивал под прикосновениями, как желе, и от этого тошнило сильнее. В общем, нашлись только телефон, сигареты да ключи. Стало быть, живёт эта тварь где-то рядом. Вернее, жила.

Сигареты и ключи Бутылкин переложил в свой карман, телефон выключил. Может, её никто и не хватится. Вряд ли эта бабища замужем. Всякие извращенцы, конечно, бывают, но не до такой же степени.

И тут Бутылкин ясно вспомнил одну вопиющую гадость. Рядом с парком время от времени останавливались ассенизаторские машины, чтобы спустить «субстанцию» из цистерн прямо в колодец городского коллектора. Им, видите ли, лень и дорого ехать на специальную станцию.

Бутылкин, как и многие местные, искренне возмущался таким неуважением к окружающим и к своей работе. Но не драться же с ассенизаторами.

Так. В последний раз такая машина приезжала как раз вчера, значит, в ближайшие несколько дней никакой ленивый водитель сюда не прикатит, а этой тётке в вонючем колодце как раз самое место. Прах к праху, мерзость к мерзости.

И камер там нет. Ассенизаторы пару раз их ломали, так что администрация парка просто решила больше не сливать деньги в канализацию, и новую систему так до сих пор не наладили.

Бутылкин присел, перевернул тётку на спину и, стараясь не смотреть на серо-жёлтую физиономию, подхватил тушу за руки и потихоньку поволок к выходу из парка. Хорошо, что кто-то не особенно одарённый выломал там целую секцию забора. Как будто специально для Бутылкина старался.

Господи, тяжело-то как. Эта бабища что, целый центнер весит? Пятясь малюсенькими шажками, Бутылкин тащил тётку за руки. Её громадные ляжки оставляли за собой борозды на влажной земле и вырывали жухлые травы с корнями. Только бы его никто не увидел. Ну, если что, всегда можно отговориться – вот, нашёл женщину без сознания, решил помочь.

Да ещё вокруг собачонка носилась и оглушительно тявкала. Поймать бы её да отправить следом за хозяюшкой. Увы, не до того сейчас. Наконец в октябрьской тьме Бутылкин заметил, как за спиной появились секции забора, они как будто проплыли задом наперёд. До колодца оставалось совсем чуть-чуть.

И в который раз Бутылкину подфартило – крышка люка оказалась сдвинута. Под лай псинки пришлось ещё немного оттащить тяжеленную крышку, а то тётка с её параметрами дирижабля никак не хотела пролезать в приоткрытый колодец.

Наконец Бутылкин кое-как впихнул тушу в люк и задвинул крышку. Если какой-нибудь непутёвый водила ассенизаторской машины через недельку-другую найдёт здесь это сокровище, то это будет его проблема. Удачи, мужик.

Ну а Бутылкину осталось только поймать поросячью псинку. Однако животина будто почувствовала, что её собрались утилизировать, и вдруг погнала прочь от коллектора. Бутылкин бросился было следом, однако толстая собачонка развила удивительную для её комплекции скорость и рванула к освещённому проспекту.

Оказавшись в свете фонарей, Бутылкин замедлил бег и остановился. Псинка мчалась к дороге, а там по вечерам машин много. Однако на сей раз не повезло — псина выбежала на нерегулируемый пешеходник, проскочила под колёсами одной машины, нырнула под другую и умчалась в тёмный двор.

Ладно. Это же, в конце концов, всего лишь собака, пусть и похожая на порося-мутанта. Она же никому ничего не расскажет, верно?

Бутылкин отдышался, провёл руками по волосам. И тут же об этом пожалел — он ведь трогал тушу, а перчатки не снял. Быстро домой, отмываться.

По пути забросить ключи и осколки в переполненные мусорные баки, за ними как раз завтра утром приедет машина. Сим-карту из тёткиного смартфона — в ещё один канализационный колодец. С самим телефоном сложнее, на нём ведь могли остаться следы Бутылкина.

Оставив гаджет у мусорных баков (на всякий случай других, подальше от парка), Бутылкин заскочил супермаркет и купил «белизны». Чтобы не привлекать внимания, взял ещё стиральный порошок, бумажные полотенца и свой обычный холостяцкий набор.

Дальше вернулся к контейнерам, тщательно протёр смартфон «белизной», завернул в фантик от шоколадки и засунул под обивку старого выброшенного подранного котами дивана.

Всё, домой, чиститься. Отмыться самому, потом замочить всю одежду в той же «белизне», несколько раз прокрутить вещи в машинке. Можно даже прокипятить. Обувь тоже почистить хлоркой.

Уснуть не получалось, пришлось проглотить пару таблеток снотворного. Проснулся Бутылкин с треском в голове. Первым делом позвонил на работу, попросил побыть сегодня на удалёнке.

– Ладно, работай пока из дома, чтобы микробы свои в офисе не разбрызгивать, – смилостивилась начальница. — Не дай бог заразу подхватил. Смотри там. Будет хуже — сразу ко врачу, понял? А то свалишься на неделю, и что я без зама делать буду?

– Всё понял, – бодро отрапортовал Бутылкин. — Постараюсь за день-два оправиться.

Весь день пришлось самоотверженно изображать рабочее рвение, хотя после вчерашнего удара головой и стресса перед глазами всё расплывалось.

Кроме того, нужно же ещё мониторить группы волонтёров и городские паблики на предмет объявлений о розыске той тётки в лосинах. Но никто этой тушей так и не заинтересовался.

Зато Бутылкину в который раз повезло — ночью прошёл мощный ливень, а значит, все его следы в парке смыло.

Так что получается? Ему всё удалось, да ещё несколько раз крупно повезло. Значит, выходит, он прав? Нет, он, конечно, не бегал по городу с планами расправиться с какой-нибудь мерзкой бабищей, без которой мир явно станет чище. Всё вышло случайно. Но ведь он, получается, вышел победителем? Раз сама Вселенная ему помогла — никто его не видел, следы уничтожены, тётку в розыск не объявляли.

Не значит ли это, что Бутылкин — своего рода орудие в руках Бога? Нет, ну это уже перебор. Повезло — и ладно. Та баба сама во всём виновата, а он всего лишь сделал одолжение миру, когда от неё избавился.

Так что надо просто закрыть эту историю, взять себя в руки и спокойно жить дальше.

Правда, спокойно прожить получилось только следующий день, да и то не весь. С утра всё было нормально, как обычно. Разве что коллеги надоели расспрашивать, что же всё-таки случилось, как самочувствие и в порядке ли голова. «Смотря чья», – чуть не выдал Бутылкин.

– Ты голову-то береги, – поучительно произнесла начальница, когда Бутылкин вернулся с обеда, где снова пришлось убирать за коллегами кофейные стаканчики. – А то тронешься умом и останешься на всю жизнь дурачком. А я без зама останусь. Кому дела-то передавать, когда в главный офис уеду? На тебя хоть всё тут можно оставить, ты у нас маньяк-перфекционист.

Услышав шутку про маньяка, коллеги, что не убирали за собой, хором заржали. Пришлось тоже изобразить вежливую улыбку, хотя юморок, надо сказать, так себе. И эту женщину переводят в главный офис. Ни манер, ни чувства юмора. Ну, она хотя бы не курит вонючим паровозом, как та, из парка. И мерзкой псины у неё нет, гадить кругом некому.

Как говорится, вспомнишь про кучу и тут же в неё наступишь. Когда Бутылкин возвращался под вечер домой, борясь с лёгким головокружением, оставшимся после удара о корни, вчерашняя туша напомнила о себе.

Вернее, её пакостная псинка. Сидела у того самого люка, куда Бутылкин запихнул гадкую тётку, и скулила. Да так звонко, противно. Как будто нарочно привлекала внимание. Поймать бы тварь и придушить. А тушку – в колодец к хозяйке.

Собачонка сидела спиной, так что можно потихоньку подкрасться, схватить и... Не вышло.

Когда до псины оставалось метра три, откуда-то вынырнула пожилая мадам в забавной шляпе со стразовыми цветами.

– Скулит и скулит, надо же, – покачала головой мадам, так что тёмные стразы гипнотически сверкнули. – Со вчера тут сидит, всю ночь выла.

– Всю ночь? – глуповато переспросил Бутылкин, не в силах отвести взгляда от тёмных искр на тётушкиной шляпенции. – А вы откуда знаете?

– Так я живу вон в том доме. – Дама указала на двухэтажку, торцом смотрящую на выломанный парковый забор. – У меня окно как раз сюда выходит. Так эта собака с самого вечера тут сидит да воет. Поди, потерялась. Я ей вот, колбаски принесла.

– Это хорошо, – задумчиво кивнул Бутылкин, прикидывая, получится ли отравить мерзкую псину. – А что, вы вчера весь вечер дома были? В смысле – не видели, кто с этой собачкой гулял?

– Дома была, да, – активно закивала общительная пенсионерка. – И все соседи тоже, мы дезинсекторов вызывали. От тараканов спасу нет. У нас же помойка рядом. Да ещё шастают все, кому не лень. Домофон-то сломан опять.

Дама указала как раз на те контейнеры, куда Бутылкин вчера отправил ключи тётки в лосинах.

– Погодите-ка, – медленно произнесла дама в шляпе.

Стоило услышать её протяжную задумчивую фразу, как у Бутылкина внутри узел завязался. Если что – в том колодце места и на двоих хватит.

– А это не Свиньиной ли собачка? – наморщила лоб дама в шляпе.

– Кого? – второй раз за вечер тупо переспросил Бутылкин.

– Да есть тут одна хамка, – брезгливо произнесла дама. – Свиньина или Свинкина, точно не помню. Хабалка с базара. Вечно курит, «бычки» кругом разбрасывает. Весь палисадник заплевала. Да ещё у неё псина точь-в-точь, как эта. Только вроде побольше. Свои кучи кругом оставляет, а этой Свиньиной – что говори, что не говори. Мол, моя собака может гадить где хочет. А через эту дрянь, между прочим, тараканы в дом ползут!

– Эта ваша Свинкина – такая крупная женщина, носит лосины, да? – осторожно спросил Бутылкин.

– Да, точно, – закивала мадам в шляпе, так что стразики снова заискрились чёрным. – У неё ещё причёска такая, как будто она ехала в поезде, высунув голову в окно.

– Точно, точно, – изобразил дружелюбную улыбку Бутылкин. – Вот буквально только что её видел. Но у неё другая собачка, не эта.

– Вот и мне кажется, что другая. А эта, поди, потеряшка. Ладно, я сейчас приду домой и сразу выложу пост в группе. Может, хозяева найдутся, или кто-нибудь себе её возьмёт.

– Очень хорошая идея, – похвалил Бутылкин.

Пока дама в шляпе фотографировала поросячью псину на телефон, Бутылкин потихоньку смылся. В ушах стучало, ноги сами несли его почти бегом. Чтобы остановиться, пришлось приложить усилия.

Что теперь получается? Эта мадам сейчас сфоткала псину, потом выложит пост в группу. И к колодцу припрутся какие-нибудь жутко добродетельные волонтёры или собакофилы. А там, может, и тушу в колодце найдут.

И что делать? Не набивать же колодец хорошими людьми, правда? Идти туда и дежурить, чтобы каждому зубы заговаривать?

Или самому забрать эту тявкающую гадость домой, чтобы потом спокойно утопить в ванне и зарыть где-нибудь в лесочке? Нет, не вариант. Во-первых, псина с ним не пойдёт, опять лапы сделает, да ещё орать будет на весь район. Во-вторых, он слишком сильно её ненавидит, чтобы нести к себе домой и пускать в свою чистую ванную.

Какие ещё варианты? Бутылкин осмотрелся. Оказывается, он почти дошагал до дома, осталось только двор пересечь. Мимо прошли шумные подростки. Судя по виду, они до сих пор праздновали Хэллоуин. Хотя у молодёжи сейчас такая мода, что поди пойми – надет на них «модный лук», или они по приколу с помойки одёжку утащили.

– Такие молодые, а уже курят, – поучительно произнёс чей-то голос. – А потом лежат по больницам, места занимают. Или пожары устраивают.

Подростки что-то грубо ответили, началась крикливая перепалка, и Бутылкин побрёл домой. Так ничего и не придумал. Разве что… Остановился. Осмотрелся. Кругом – сырая осенняя тьма, только не надо никому ничего выкалывать.

Что там несла та дама в шляпе? Домофон у них сломан? Шастают все подряд? Вот и прекрасно.

Чтобы не решать проблему, надо сделать что? Правильно, её предупредить. То бишь, сделать так, чтобы проблема не появилась. Ну, или появилась у других, а не у тебя.

Бутылкин сгонял домой, быстро переоделся, запихнул вторую куртку в рюкзак и помчался к парку. По пути заскочил в супермаркет, закупился всем необходимым. Та стразо-шляпокляк топала из парка, правильно? Потому что сказала, что «сейчас придёт домой». Она указала на свои окна, и Бутылкин точно помнил, что и другие окна в двухэтажке светились. Стало быть, соседи дома. А она – тётка разговорчивая, не упустит случая остановиться да потрындеть с другими общительными старушенциями. Вот и славно.

И снова Бутылкину жутко повезло – когда он, натянув капюшон толстовки, крался через тёмный двор двухэтажек, та дама в шляпе как раз стояла в компании таких же тётенек и громко возмущалась тем, что прожекторы не светят, управляющая компания менять лампы не торопится, а молодёжь совсем охамела.

Отлично, что может быть лучше. Бутылкин проскользнул мимо контейнеров, дальше по слякотному газону между оставленными машинами. Ура, дверь в подъезд, действительно, оказалась открыта из-за сломанного домофона.

В старом, но аккуратном подъезде ощутимо несло инсектицидами. Аж голова закружилась. Второй раз за день. Надо бы всё-таки проверить, нет ли у него сотрясения.

На это потом. А сейчас – вверх по тёмной лестнице и на чердак. Да у них и люк-то не запирается. Какие вы неосмотрительные, ребята. Стыдно должно быть. Что, одной даме в шляпе есть дело до собственного дома?

Ну, это поправимо. Сейчас вам станет так весело, и дом так вас озадачит, что вы мигом забудете и о сломанном домофоне, и о тараканах. А главное – о брехливой псине, что до сих пор воет у люка.

Бутылкин осмотрелся. Темнотища и вонища. Тут, похоже, голуби всё загадили. Но фонарик включать не стоит, чтобы ненароком кто-нибудь глазастый не заметил отсветов. Выбрав место подальше от люка, Бутылкин вытащил купленные только что газеты. Разорвал и смял несколько страниц, устроил их на полу так, чтобы они соприкасались кончиками. Потом достал сигареты.

Вот это самое сложное, он же всегда терпеть не мог сигаретного дыма. Пришлось бороться с тошнотой, кашлять, но раскуривать. Господи, люди, как вы этот вообще вдыхаете. Или для вас запах горящих помойных покрышек – это самый желанный в мире аромат?

Пол отчего-то завалился на бок, и Бутылкин шмякнулся на газеты. Ударился плечом и опять головой. Начальница права – он рискует остаться дурачком. Всё, хватит. Сколько сделано – столько сделано.

Пару раскуренных сигарет Бутылкин разместил на мятых газетах, но тлеющими концами чуть вверх, чтобы не сразу разгорелось.

Встал, снова чуть не упал. Держась за стену, кое-как пролез в люк, спустился по лестнице. Пару раз его качало так, что он рисковал свалиться и ещё шею себе свернуть. Ничего, дополз до выхода. На выходе его прижало к двери.

Мимо пронеслась какая-то шумно-пёстрая компания, горлопанящая на все лады. Будто орущая комета из старых тряпок пролетела. А, так это, наверное, давешние подростки, что до сих пор празднуют буржуйский шабаш. Ну, им это подходит.

Пытаясь отдышаться, Бутылкин отлип от двери и поплёлся куда-то. Тут сказать бы, что он топал куда глаза глядели, да всё вокруг слилось в сплошную тошнотную чернушную ночь. Бугристая земля качалась под ногами, где-то шумели ещё не облетевшие деревья, скрипели ветви сосен, лаяла дурацкая псина.

А, точно. Это же всё из-за неё. Так, надо как-то собраться. Бутылкин согнулся, упираясь руками в колени. Отдышался, отхаркался. Господи, после чердачного курева слюна на вкус как перегоревший прошлогодний помойный мусор. Но дело-то ещё полностью не сделано, ведь сигареты вечно тлеть не будут.

Бутылкин наконец выпрямился, снял куртку и капюшон толстовки. Вытащил из рюкзака другую куртку, на сей раз красную, переоделся. Запихнув чёрную одежду в рюкзак, наскоро причесался, кое-как состроил лицо порядочного человека и направился через парк в торговый центр.

Кругом до сих пор щерились редкими квадратными зубищами хэллоуинские тыквы-фонарики. Деревья раскачивались на холодном октябрьском ветру, придавая всей картине атмосферности. О, штампы появились, а значит, Бутылкин пришёл в себя.

Теперь надо попытаться привлечь внимание, чтобы на всякий случай его точно запомнили в красной куртке, а не чёрной. Это на случай, если во дворах его кто-то заметил, или он попал на камеру видеорегистратора.

Где-то рядом протяжно провыли сирены. Прекрасно, жители двухэтажки наконец заметили пожар и вызвали кого нужно. Хоть бы никто серьёзно не пострадал, ведь Бутылкин поджёг чердак лишь для того, чтобы местные позабыли про мерзкую собачонку и занялись другими делами.

Бутылкин спустился в подземный супермаркет и набрал молока и кефира. Потом намеренно долго тупил у кассы самообслуживания, чтобы к нему подошла администратор и помогла отсканировать все марки. Дальше он витиевато рассыпался в благодарностях (это чтобы дамочка уж точно его запомнила) и даже рассказал пару анекдотов. Ну, камеры-то в любом случае запишут его в супермаркете как раз во время пожара. И обязательно в красной куртке.

Поздно вечером, вливая в себя ненавистный с детства кефир, Бутылкин просматривал городские новости. Его план с поджогом сработал почти безупречно. Правда, не совсем так, как он задумал.

На видео, которое выложили в городскую группу, старые двухэтажные дома озарялись цветными всполохами мигалок, а в антрацитовое небо валил густой дым. Спасатели возились со шлангами, но на них обращали мало внимания, потому что рядом кто-то отчаянно кричал.

– Да мы ничё такого… – визгливо вскрикнула размалёванная девчонка в рваных колготках, но закончить ей не дали.

Кто-то схватил её за рыжие волосы и повалил на землю, где уже скорчились другие подростки. Местные с руганью лупили их ногами, полиция ещё не прибыла.

– Я вас щас из водомёта окачу! – наконец выкрикнул главный спасатель, правда, близко подходить к драке не решился.

– Ты дом туши, – посоветовал ему тот, кто всё это снимал. – Малолетки ошалели в конец! Уже второй раз чердак подожгли! Тогда успели потушить, а теперь…

Наконец прибыла полиция, появились люди в форме с дубинками, и всё превратилось в одну огромную людскую голосящую свалку. И где-то рядом звонко лаяла мелкая собачонка.

Услышав это тявканье, Бутылкин так дёрнулся, что даже кефир пролил. Эта тварь там опять всех переполошит. Ну, допустим, местным сейчас не до неё. Но ведь могут же начать осматривать колодцы. А зачем? Зачем-нибудь. Какая разница, псину надо срочно ликвидировать. Правда, теперь придётся ждать утра.

Уснуть снова получилось только с таблетками. Из-за них с утра жутко кружилась голова, но Бутылкин – нормальный образованный человек, он не оставляет незаконченных дел. И сейчас, по пути на работу, он решит последнюю мелкую брехливую проблему.

Утро на счастье выдалось туманным. Прекрасно, так его вряд ли заметят. Да и по утрам мало кто ходит у сломанного забора, все спешат на работу по ровным дорожкам. Вот всегда бы так. Кругом – только ровные аккуратные аллеи, газоны, никто не курит, собаки не гадят. И все соблюдают правила и уважают друг друга. Правила и взаимоуважение, мать вашу!!!

Перейдя дорогу у парка, Бутылкин почувствовал запах гари. Ни одно окно двухэтажки не светилось, крыша провалилась, в чёрной дыре даже виднелись рейки перекрытий. Местные, наверное, разъехались. Что ж, тем лучше. Свидетелей меньше.

И да, если кто-то будет обвинять Бутылкина в том, что он оставил людей без крыши над головой, так на это есть ответ – страховку надо было оформлять. Вот Бутылкин, когда переехал и сделал ремонт, первым делом купил полис. И ещё. Следить надо за всем жильём, а не только за собственной квартирой. Чердак держать закрытым, прожектор и домофон работающими. Чтобы потом не скулить об обветшавшем или сгоревшем доме.

А малолеткам трёпка будет только на пользу. Может, научит их правильно себя вести.

Так, где там псина?

Бутылкин обошёл двухэтажку. По мокрой траве дошагал до колодца и сразу увидел собачонку. Та сидела у люка, свесив голову. Спит, что ли? Ну, так оно лучше. Бутылкин осторожно, на носочках, подкрался к псинке.

Но собака не спала. Она тихо-тихо скулила, как будто плакала. Нашла по кому горевать. Ну что в этой тётке было хорошего? Да ничего. Её и соседи терпеть не могли, и даже незнакомые люди при первой же встрече сразу начинали ненавидеть.

Шаг за шагом, стараясь не шуметь. В один прыжок Бутылкин долетел до собаки и сгрёб её обеими руками, зажав морду. И тут допустил самый большой промах в жизни. Он вдруг сверху вниз глянул на эту поросячью животину.

Чёрные круглые глазки на выкате, будто смотрят в разные стороны. Один – на Бутылкина. И в нём отражается чья-то чужая, перекошенная злобой физиономия. Псина моргнула, и из-под века по шерсти покатилась слеза.

Бутылкин обалдел. Он никогда представить не мог, что собака может плакать. И эта тварь почему-то не вырывалась. Как будто только и ждала, когда её наконец удавят и запихнут в люк к хозяйке, откуда уже доносился слабый запах мертвечины.

Руки обмякли, и Бутылкин выпустил собачонку. А она так и осталась криво сидеть на земле, таращась на него тупыми глазами. Вот гадина.

Бутылкин встал, попятился и поскользнулся на мокрой от тумана и дождя траве. Нога подвернулась, и он шмякнулся на землю, ударившись головой о выпирающий сосновый корень.

Мир на миг погас, и рядом снова зазвучало премерзкое:

– Развела там свои тупые цветы, – каркал прокуренный голос. – И чё, мне за собакой каждый раз убирать, что ли?!

Видимо, и за собой эта мадам в леопардовых лосинах убирать не была приучена. Бутылка, которую она швырнула за спину, пролетела в полусантиметре от носа Бутылкина. Ха, какая ирония.

– Я ей такая – это же собака, понимаешь, ты, псина?! Я ей, чё, объяснять буду? Подумаешь, навалила на твою клумбу, ну и убери сама. Твои цветы – ты и убирай! Правильно?

Судя по хриплому прокуренному смеху, собеседник жирной тётки в лосинах был с ней полностью согласен. Чего нельзя сказать о Бутылкине. Он встал, отряхнулся и, подняв двумя пальцами с земли выброшенную хабалкой бут… эмм, стеклянную тару, зашагал следом.

В хмурых октябрьских сумерках тётка казалась какой-то желеобразной хтонью из фильма ужасов. Хриплая, грубая, с лающим смехом и дурацкой причёской, как будто она пересекла океан на пиратском корабле, привязанной к верхушке мачты.

Да ещё псина носится кругом и противно тявкает. Странная собака, на поросёнка похожа. Свинья и поросёнок. Пятачок, неси ружьё.

Большущая задница переваливается в расплывчатом леопарде – тынц-тынц, туда-сюда. Да, знатная колбаса бы из неё получилась…

И тут рядом пакостно завоняло. Бутылкин приподнял подошву, и она оказалась измазана отходами пищеварения поросячьей собаки.

Прямо в руке что-то гулко ухнуло, так что пальцы сами собой сжались на горлышке бутылки. Уши заложило, парк поплыл перед глазами.

Бутылкин подскочил к тётке и… со всей силы пнул её в откормленную жирную задницу. Под подошвой, испачканной вонючими собачьими гадостями, приятно вздрогнул леопардовый студень.

Тётка коротко вскрикнула и повалилась на землю. Под хриплый каркающий мат с угрозами и визгливое тявканье псины (не, даже двух псин), Бутылкин во всю прыть весело мчался по парку к выходу. Пинать женщин, разумеется, нельзя, но… А ну его, самобичеванием и потом можно заняться.

У ворот парка выбросил тёткину бутылку в урну, оправил пальто и с хорошим настроением отправился домой.