Врата

Глава 1

Кому я пишу, кто меня поймет, а главное поверит – я не знаю. Наверное, я слаб духом, иначе бы не завещал вскрыть эти бумаги только после моей смерти.

Я долго размышлял и хотел унести это знание с собой, разом забыв с последним вздохом. И все же я решился, но только потому, что эта невероятная история – единственное, что проливает хоть слабый свет на внезапное и необъяснимое исчезновение моего лучшего друга – профессора Вячеслава Горина.

Но начну сначала. Мое имя – Иван Высотов. С Гориным мы погодки, вместе росли и, несмотря на то, что мы абсолютно разные, нас связывала преданная дружба. Горин был любопытным и жадным до всего неизученного, необычного и необъяснимого. Я хорошо помню, как не раз, затаив дыхание, слушал своего друга, зачарованный захватывающими легендами и рассказами о Лох-несском чудовище, снежном человеке, гробницах фараонов, их мумиях и всякой всячине такого рода. Мы часами строили догадки и предположения, мечтали и планировали, как правильно разгадать эти ребусы, после чего расходились – я на тренировки, а Слава к своим книгам и библиотекам. Шли годы, выдающимся спортсменом я не стал – всего лишь скромным инженером – но я навсегда сохранил свою страсть к туризму и альпинизму. Это осталось моим хобби, если только можно так назвать столь серьезные вещи.

Славик себе не изменил. Со временем он стал уважаемым профессором Гориным – экспертом по аномальным явлениям, известным и признанным. Он приобрел репутацию серьезного ученого, как в нашей стране, так и за рубежом.

Мы продолжали дружить, несмотря на то, каждый отпуск я рвался со снаряжением в горы, а Горин, очертя голову, к очередному «месту происшествия» чего-нибудь аномального. Виделись мы нечасто, но я очень любил наши беседы у камина о «рабочих» проблемах Славика, а он утверждал, что именно в моем обществе на него «нисходит прозрение» и он ярче и четче видит любую проблему и ее вероятную разгадку.

Никогда не забуду тот вечер.

Горин позвонил мне на работу с утра и настоятельно попросил о встрече. Я с радостью забросил все свои проекты – окончательно запутавшись в их замкнутом кругу, а после наших встреч всегда легче думалось – и принялся имитировать бурную деятельность, с нетерпением ожидая вечера.

В семь я уже был у него на даче и, удобно устроившись у камина с рюмкой коньяку, был само ожидание. Горин, как обычно, начал издалека: расспросил о семье, работе и дабы быстрее услышать что-то необыкновенное, я постарался сразу же кратко и исчерпывающе на все ответить.

Мой друг слушал как-то отрешенно и когда я замолчал, сидел еще некоторое время без движения, глядя в никуда, как вдруг неожиданно спросил:

– Вань, а ты слышал когда-нибудь о камне Дьявола?

– Очередной атрибут магических ритуалов? – фыркнул я.

– Можно сказать и так… А о Поющих вратах? – я промолчал, глаза моего друга уже горели фанатичным блеском и не было смыла его перебивать, - Это своеобразная скала, она похожа на два соединенных пальца руки, большого и указательного, только большой, почти прямой, а указательный согнут дугой… Изображение этой скалы столь популярно, что ее с удовольствием и настырным старанием рисуют даже юные таланты обычных художественных школ.

– А где тут связь? – удивился я.

– Четыре года назад я ее тоже не нашел, – подмигнул мне Горин.

– Подожди, я уже запутался, давай сначала. Что известно о камне, и что о вратах?

– Видишь ли, у камня очень плохая репутация. Существует легенда, что этот камень не что иное, как ключ в другой мир, но он, в некотором роде, живой. В том смысле, что ему нужна постоянная подпитка, чтобы не потерять своей силы и оставаться активным ключом. – Славик приложился к своей рюмке и замолк, а я просто ждал, давая ему время собрать воедино разрозненные идеи. – Никто толком ничего не знает, о «подпитке» ходят смутные слухи, но этот камень оправленный в золото в виде массивного перстня, сам по себе стоит запредельных денег, без всяких загадок. Кроме того, он постоянно меняет своих хозяев. Тот, кто отваживается его носить – умирает, буквально сгорая в течение нескольких лет.

–Так его в музей надо! – не выдержал я.

– Не помогает. Самое большее два года перстень хранится в любом музее или коллекции, после чего, в погоне за наживой он выкрадывается… пропадает, а дальше всплывает опять, оставляя за собой горы трупов, что быстро выясняется, когда заинтересованные лица начинают отслеживать цепочку.

– У кого теперь этот перстень? – вяло поинтересовался я, как-то мне внезапно захотелось, чтобы эта гадость окончательно сгинула и перестала портить людям жизнь.

– Он у меня…

– Как?! – выдохнул я в испуге, а Горин, плеснув в рюмки еще коньяку, невозмутимо продолжил:

– Перстень в мою лабораторию передал для дальнейшего изучения профессор Вельман. Даже не знаю, как ему это удалось, и как он убедил свое руководство, но у меня периодически и очень ненавязчиво интересуются о том, как проходят исследования. Без обычного ажиотажа и давления, что интересно.

– Подожди, Слав, – встрепенулся я, – Вельман же умер три года назад, если я ничего не напутал. Причем тогда камень Дьявола?

– Это тоже хороший вопрос, на который у меня нет ответа, только предположение. Когда Вельман приехал, перстень был у него на руке. Выглядел он плохо, глаза лихорадочно блестели, а сам он был похож на сушеную мумию, непонятно откуда берущую силы, чтобы двигаться и мыслить.

– Умер профессор через пол года. – я быстро прокручивал услышанное в голове, но пока еще было рано торопиться с выводами, – что он рассказал о кольце?

– Не так чтоб много, – Горин встал, подошел к дипломату и извлек из него черный бархатный футляр, протянув его мне, он уточнил: – Вот он, камень или перстень Дьявола, посмотри, только надевать не вздумай.

Я нервно открыл футляр и замер в изумлении. Даже сейчас, стоит мне лишь закрыть глаза, как я снова вижу огромный черный рубин, великолепной огранки и чистоты, сверкающий необычайно и зловеще. Камень завораживал, размером чуть меньше среднего каштана, он сверкал множеством бликов, словно подсвеченный изнутри. Сама оправа с причудливым рисунком, была испещрена вязью непонятных символов.

Я взял перстень в руки, повертел и… на меня, казалось, повеяло ледяным арктическим ветром, от которого побежали мурашки по всему телу, заставляя волосы подняться дыбом. Еще один взгляд на перстень, смутил окончательно. Или камень теперь сверкал ярче прежнего, или я чего-то не уловил, но мои нервы не железные, поэтому я быстро положил кольцо в футляр, захлопнул его и протянул Горину с невольно вырвавшимся вздохом:

– Забери его, пожалуйста…

Мой друг с улыбкой взял футляр, нисколько не смущаясь моей тревоги, достал перстень и надел его на безымянный палец левой руки.

– Что ты делаешь, Славик?! – подскочив от подобного, воскликнул я в панике, – Тебе что, жить надоело?

– Нет, Вань, тебе холодом повеяло?.. Я так и подумал, а мне тепло, тепло так, будто июльское солнышко греет. Не пугайся, я еще не все рассказал. Дело в том, что камень убивает избирательно… то есть всех, но он способен и питать энергией. Правда это происходит только в случае если перстень надел человек, которого он признает, как своего истинного хозяина. Вельман пренебрег легендой, в ней сказано, что тому, кого камень согреет, он даст силу, власть, знание и … откроет врата мира, из которого был изъят. Причем в своем мире это кольцо – символ неограниченной власти. Очевидно, профессор переоценил свои возможности…

– Слава, а ты сам не переоцениваешь свои возможности? Может, и ты ошибаешься? – я был больше напуган, чем удивлен, прекрасно зная характер своего друга и понимая, что он уже не остановится.

– В легенде сказано, что кольцо выполняет все желания своего хозяина… – Горин заговорщически мне подмигнул.

– Ты меня разыгрываешь! – облегченно воскликнул я, расслабившись и улыбаясь, ожидая, что Славик как в детстве рассмеется и скажет: «Пошутили, обманули, не хотели, но надули…»

Однако Горин моего веселья не разделял. Он прошелся по комнате, вернулся к столу и серьезно спросил:

– Тебе нужны доказательства? Хорошо, ну положим, у нас закончился коньяк, а полная бутылка в баре, так?

– Так, – эхом отозвался я, по спине скользнул холод, словно ком снега прокатился.

– Непорядок, хочу чтобы она стояла на столе, – весомо заявил мой чудаковатый друг.

В этот момент, прямо на моих глазах, на столе проявилось бледное подобие бутылки «Сюрпризного», которое в считанные секунды преобразилось, стало ярче, вещественнее и закончилось все тем, что на столе оказалась обычная, нормальная бутылка коньяка. Наваждение было очень правдоподобным. Оно, даже, прошло проверку по старому рецепту «бабушек»: я надавил на глаза и снова посмотрел на бутылку, она не только не исчезла, а даже раздвоилась, что неоспоримо доказывало ее существование в реальном мире.

– Телепортация, – буднично пояснил Горин, – Извини, старик, я наверное переборщил с демонстрацией, но это первое, что пришло мне в голову. Наливай.

Я молча покачал головой, пытаясь совладать с нахлынувшими эмоциями.

– Понял, – Славик налил и протянул мне рюмку. Я осушил ее залпом, даже не почувствовав вкуса, и жестом попросил еще.

– Так уже лучше, – заключил я, приложившись ко второй. – А дальше-то что?

– Дальше… дальше я понял, что получил в руки ключ, а значит, есть то, что он открывает. За год я перелопатил все легенды и предания, в которых хоть что-то говорилось о дверях, вратах и тому подобном…Мне пришлось залезть в трактаты по оккультизму, магии, даже вуду не удалось обойти стороной. Не могу сказать, что я этим всем научился владеть, ведь знать, еще не значит уметь, однако мне это очень помогло…

– Нашел?! – не утерпел я.

– Похоже на то. Я натолкнулся на Поющие врата. – Славик был абсолютно серьезен, ни намека на веселье, которое завладевало им, когда речь заходила обо всех выше перечисленных темах – это настораживало.

– Ты уверен в своей находке? – осторожно поинтересовался я.

– Не уверен, пока не проверю, но скорее всего, я не ошибаюсь. В легенде о камне Дьявола говорилось, что он открывает то, что имеет форму божественного жеста.

– Не понимаю… – пробормотал я.

– Я тоже не сразу понял, – ухватился за мое бормотание Горин. – Вспомни иконы с изображениями Святых. Все они своеобразно сжимают пальцы поднятых рук. Я начал изучать религиозную школу жестов и это привело меня к Тибетским учителям. Оказалось, что жест «высшей тайны», это: соединенные мизинец, безымянный и средний пальцы, которые вытягиваются под прямым углом к указательному и большому пальцу, соединенными в неправильную арку. Рука получается с открытой ладонью, как будто тебе что-то протягивают, а что-то оставляют себе.

Я с недоверием уставился на друга, который мне этот жест демонстрировал. Ну, ничего особенного вроде, жест, да и жест. Тогда я не особо впечатлился, но как выглядит, запомнил.

– И что, Поющие врата именно такой формы? – уточнил я, и замер в ожидании еще каких-нибудь неожиданностей.

– Да, но они «поющие» только в том случае, если ты стоишь на утесе, который зрительно сливается с самими вратами, дополняет образ жеста. Утес получается тремя вытянутыми пальцами... По этому преданию, если в темную безлунную ночь, в шторм, ты придешь на этот утес, то сквозь шум бушующего моря можно услышать необычную, грустную песню. Ее приносит ветер, вместе с тяжелыми вздохами поющего.

– Подожди Слава, – психанул я, видя одержимость друга, – это может быть слуховая галлюцинация, или песня поющего на берегу…

– Да не спешу я никуда! – вспыхнул Горин, помолчал, остыл, а потом принялся объяснять, как нерадивому, но любимому ученику: – Попавшие в шторм – не поют. На берегу в шторм тоже мало желающий петь, к тому же о песне говорится, что она всегда одна и та же, причем на непонятном языке. В предании не говорится о том, что кто-то понял смысл песни, она эмоционально грустная.

– Ох… только не говори мне, что ты собрался открывать эти врата и смотреть, что там за ними. – я честно пытался хоть немного остудить пыл своего друга, хотя знал, что мне это вряд ли удастся.

– Иначе я не получу ответов на свои вопросы, – Горин поморщился, словно от боли. – Ты же знаешь, что это не только моя работа, это – моя жизнь. Если мне удастся с этим разобраться…. вернее, когда я в этом разберусь, в мире станет одной загадкой меньше, а ответов больше. Мы же об этом всегда мечтали, или ты забыл?

– Я так понял, ты хочешь взяться за это один, это может быть очень опасно, поэтому ставлю тебя перед фактом – я иду с тобой.

Мое заявление прозвучало, как ультиматум, я и сам удивился своему требованию. Горин благодарно улыбнулся и покачал головой:

– Спасибо, друг, я в тебе не сомневался, но, к сожалению, это невозможно. Открыть врата может только хозяин кольца, в гордом одиночестве. В противном случае, при лучшем раскладе – врата не откроются вовсе, в худшем случае – погибнут все присутствующие.

– Это опасно, – я все еще пытался настоять на своем решении.

– Знаю, – отмахнулся мой друг, – Поэтому я и рассказал тебе все, чтобы в случае моей ошибки, был человек, который в курсе, что произошло на самом деле. Да, и еще вот, – Славик протянул мне запечатанный конверт. – Я уезжаю завтра, и если не объявлюсь в течение трех месяцев… слышишь?! Трех месяцев. И за это время не дам о себе знать – вскроешь конверт, умоляю, не раньше…

Я взял конверт, повертел его, посмотрел на чистую белизну бумаги и положил его во внутренний карман пиджака. Горин облегченно вздохнул, словно закончил трудную и нудную работу.

– Ну, вот и все, а теперь давай о чем-нибудь другом.

Мы долго еще беседовали в тот вечер, но обо всем и ни о чем. Было понятно, что наши мысли то и дело возвращались к предыдущему разговору, но духу вернуться к нему ни у меня, ни у моего друга не хватило.

Расстались мы под утро. Я быстро добрался на своей старенькой машине домой. Мне было не до сна совершенно, так что на работу я пришел совершенно разбитым, хоть я честно пытался исправить ситуацию крепким кофе.

Это был последний раз, когда я видел Горина живым. Знай я наперед, что так будет, я остановил бы поезд, поехал с ним, сделал бы все возможное, чтобы хоть что-то изменить…

Три месяца тишины истекли, и я со страхом и затаенной надеждой вскрыл неподписанный конверт:

Ваня, старина, мне очень грустно, что ты читаешь эти строки. Это значит, что я не справился, и оправдались мои самые худшие предположения.

Жаль, я много не успел, но одному я безмерно рад – всю мою жизнь рядом со мной был друг, товарищ и брат, поборник моих бредовых идей, свято в меня веривший. Уверен, что умру именно с этими светлыми воспоминаниями, о тебе, о нашем детстве. Это лучшая пора в моей жизни. Я люблю жизнь, а она меня, выходит – нет. Как же много всего я еще не узнал и не разгадал!

Ну, да Бог с ним, чему быть, того не миновать, значит на роду так написано было. Что-то я становлюсь все более суеверным.

Встретимся где-то там, или в другой жизни, если реинкарнация все же не выдумка, я тебя узнаю, можешь мне верить.

Поэтому не прощай, а до свидания.

Твой Горин.

P.S. Наверно от слова «горе».

Когда я все это прочитал, листок выпал из моих рук и, уронив голову на руки, я зарыдал. Не скупой мужской слезой, как пишут в популярных бульварных романах, а по-настоящему. В голос. Я ругался и плакал, орал и рыдал. Я винил себя. Образовавшаяся рваная рана в моей груди ныла и дергала всевозрастающей, нестерпимой болью, именно так я ощущал невосполнимую потерю.

Я запил.

Запил крепко, каждый день до бессмысленной отключки, пропивая себя, свое горе и память, но вот ее-то, как раз и не получалось пропить. Эти воспоминания со временем не тускнели, они возвращались сразу же, едва моя больная голова могла хоть что-то соображать.

Так прошел год.

Год глухой боли, беспробудной пьянки и страшного похмелья. Не знаю, что со мной было бы дальше, если бы однажды вернувшись «на рогах» домой, я не обнаружил такой же конверт среди пустых бутылок на столе. Спьяну, я решил, что это последнее письмо моего друга и захотел его еще раз перечитать, но конверт оказался запечатанным, плотным и увесистым. Неловко вскрыв его, попросту разорвав, я обомлел. Это был почерк Горина, и я протрезвел в один миг:

Здравствуй, Ваня! Пишет тебе твой, горе профессор, буквально из ада на земле. Не знаю, сколько времени пройдет, пока ты получишь эту весточку, но для меня это было нескончаемое время ужаса и ада, самого настоящего. Мысли путаются, но попробую по порядку. Добрался я, Вань, до ворот и ключик подошел, будь он проклят. Выбрал нужную ночь и время. Провел точный ритуал, со всеми амулетами и, даже, с жертвоприношением. (Представляешь профессора, светилу науки, полуголого, ночью, с окровавленным ножом, приносящего в жертву черную овцу с белой звездочкой во лбу? Вот и я говорил чушь!) Сомневаясь и не веря до конца – я увидел то, что теперь не хотел бы видеть никогда в своей жизни – я увидел открывшиеся врата.

Легенда не лгала!

Ваня, никакие легенды не лгут, запомни это и десять раз подумай, прежде чем ухватиться за хвост клубка одной из них. Ни в одной легенде не говорится всей правды и не сообщается, чем все обернется на самом деле!

Врата открылись, и я стоял опешивший, не зная, что с этим делать. Веришь, зрелище незабываемое и ужасающе-великолепное. Можешь себе представить врата, (я тебе их подробно описывал) объятые огнем и переливающиеся всеми цветами спектра, сквозь клубы дыма. Что за ними – не видать, вот я и решил посмотреть, экспериментатор чертов.

Как огонь перешагнул, так и стал столбом: небо пурпурно-красное, жара и пекло неимоверное, подобие растений в черных тонах и вообще других цветов, кроме градаций черного и красного нет. Вот теперь попробуй вообразить, кто живет в этом мире. Их даже «кто» назвать, язык не поворачивается. Такого даже в самом жутком кошмаре не привидится. Некоторые летающие, другие ползающие, третьи, передвигающиеся неимоверным образом: полупрыжками – полуходьбой. И все это сопит, огнем дышит, кислотой плюется – нечисть, одним словом.

Вот как вошел я туда, так и обомлел – вся эта нечисть ко мне как ринется. Я от страху опешил сначала, точно сказку вспомнил, что им человечьим духом запахло, потом глаза руками закрыл и думаю: будь, что будет. В этот момент я услышал дребезжащий, сочащийся иронией голос в своей голове:

«Чего ты боишься, повелитель ада?»

Не без страха, я открыл глаза и огляделся. За моей спиной спокойно стоял старец. Иначе как древний, его и не назовешь, в тот момент мне совершенно не представлялось возможным определить его реальный возраст.

«Добро пожаловать в чистилище» – сказал он, по прежнему не раскрывая рта, слегка перекошенного, даже на фоне общей гримасы сарказма, причем горького.

– Ты кто? – спросил я и осекся.

Мой собственный голос так резанул по ушам и так громко отразился непонятно откуда взявшимся эхом, что я невольно зажал уши руками. Старец скривился, и я снова услышал его безмолвную речь у себя в голове:

«Этот мир общается телепатически, лучше не разговаривать в голос, а то и сам оглохнешь, и подданные твои этого терпеть тоже не станут»

По толпе «моих подданных», как назвал старик эти странные порождения кошмарных снов, прошла волна недовольства, она ощущалась буквально физически. Ропот, повизгивание, скрежет зубов, рычание, ворчание – все это отзывалось во мне болью, я даже не понял, как мне удалось эту «волну» уловить.

«Черт бы побрал этот мир!» – моя бесконтрольно мелькнувшая мысль, вызвала у старика улыбку и немедленный ответ:

«Вот, так уже лучше»

«Боже, чувствуешь себя голым!» – эта моя мысль старику совсем не понравилась, он будто испугался:

«Это имя здесь лучше не произносить. Правит здесь тот, о ком ты упоминал раньше. Ты привыкнешь к телепатии, это не сложно, со временем даже научишься скрывать ход своих мыслей. Полезная привычка, что ж, идем»

Я посмотрел на старика так, будто видел его первую секунду. тело высохшее, почти черное, но жилистое. Чувствовалось, что считать его немощным будет глупо. Одет, вернее, завернут в какую-то ткань, на манер древних греков, на ногах плетеные кожаные сандалии. Седые волосы плетьми спадали на сморщенное лицо, совершенно сливаясь с такой же косматой седой бородой. Голову стягивала кожаная полоска. «Живым», в этом старике, можно было назвать только глаза. Ярко синие, блестящие, цепкие. Таких глаз я у стариков никогда не видел, единственное что в них было старческого, так это взгляд – утомленный, исстрадавшийся и обреченный.

«Ты кто? Что ты тут делаешь и куда идти собрался?» – сразу перешел я к делу.

«Я?... Страж поющих врат, бывший повелитель этого мира, хочу показать тебе твои владения» – ответ меня не насторожил, а зря.

«А они?» – я кивком указал на столпившуюся вокруг нечисть.

«А что они? Это твои подданные, куда ты, туда и они» – мой проводник горько усмехнулся и жестом пригласил следовать за собой.

Спорить было бесполезно, так что я молча поплелся за стариком, впрочем глазеть по сторонам, в попытках запомнить дорогу, мне ничто не мешало.

Шли мы довольно долго, пока не оказались у лестницы, мощной, забирающей круто вверх и заканчивающейся у открытого входа в пирамиду.

Вань, я видел пирамиды, поверь, они ни в какое сравнение не идут с той, которая была передо мной. Огромный единый монолит, она словно излучала Силу, была пропитана ею.

Старик слегка подтолкнул меня, замершего в нерешительности, и начался путь наверх. Оказавшись внутри, я растерял все свое хваленое спокойствие. Источников освещения не видно, однако внутри оказалось очень светло. Фрески на стенах собраны не из мозаики, а из драгоценных камней, они просто ослепляли своим блеском, не давая их толком рассмотреть.

Постарался сосредоточиться на статуях. В одном из залов насчитал всех богов Олимпа, еще несколько залов были посвящены культурам Инков и Ацтеков. Египет так же был представлен со всем своим разнообразием, а запнулся я у целой вереницы статуй, которые не поддавались определению. Я их определенно не знал и даже описания подобные мне не попадались.

Череда галерей и залов привела в огромное помещение, в дальнем конце которого обнаружился трон, на хорошем таком возвышении. Колонны в зале расписаны мастерскими иллюстрациями к знакомым и незнакомым мифам, пол выложен сложной мраморной мозаикой, со странными письменами. Возле трона, то ли нависая угрожающе, то ли для поддержания статуса – две статуи: Немесида и Арес. Та еще парочка, кровожаднейшие боги войны и раздора.

За троном, во всю стену барельеф: три мифических божества, правители нижнего неба, которого боялись даже бессмертные боги. Тартар, Никта и Танатос.

Мороз по коже пробежал и я быстро «отвлекся» разглядыванием трона, ища чудовище, которое должно здесь восседать.

Каково же было мое удивление, когда старик, поклонившись, жестом предложил мне подняться по лестнице к этому самому трону.

Я замешкался и спросил:

«Хранитель, ты уверен?»

«Конечно, о повелитель!» – немедленно отозвался старик и поклонился еще ниже.

Спорить я не стал, поднялся по лестнице к костяному трону и с дурацким «будь, что будет» уселся на это сплетения костей. Впрочем, вскочил я сразу же, как только почувствовал, что это седалище зашевелилось. Трон изменил форму, внушительно раздался вширь, спинка вытянулась вверх, словно под меня подстраивался, поганец. Решил опробовать новшество. Уселся, поерзал и понял, что удобно, как по мне скроено.

Не успел я опомниться, как новый сюрприз – кольцо на руке, до сих пор не подававшее признаков «жизни», нагрелось, запульсировало неярким светом, а потом вспыхнуло ослепительно ярко, освещая все вокруг.

Вот тут до меня и дошло: чудовище – это я.

Хранитель снова поклонился и возвестил криком на всю мою больную голову: «Власть передана! – и упав на колени, заломив руки, выдохнул – Сбылось! Свободен!»

Какое-то время я ошалело наблюдал за скорчившимся у лестницы рыдающим стариком, а потом обратил внимание, что зал начал стремительно заполняться «моими подданными». Невесть откуда зазвучала странная музыка, которую не слышишь, а чувствуешь кожей. Мой взгляд опять уперся в рыдающего. Очень хотелось, чтобы кто-то вразумительно объяснил, что все это значит.

Рыдания смолкли, старик живенько добрался до моих ног и теперь пытался к ним приложиться лбом. Я был против, поэтому он «возопил» в моей голове:

«Спаситель! Пожалел ты меня, недолго мне здесь быть осталось, но пока можно – я выполню все, что в моих силах, чего бы ты ни захотел!»

«Сначала перестань причитать, успокойся и поднимись. Не пристало в твоем возрасте так спину гнуть»

Хранитель поднялся и застыл в ожидании:

«Повелевай!»

«Не знаю я, что повелевать… поесть бы, а то голова кругом идет, да и историю твою услышать бы хотелось… может тогда я пойму, что за бедлам здесь творится?»

«Нет ничего проще, повелитель,» – повернувшись к нечисти, он хлопнул в ладоши и провозгласил: «Их величества откушать желают яств местных»

Масса нечисти тут же зашевелилась, словно из воздуха появился передо мной стол, накрытый пурпуром скатерти, а дальше он заполнился накрытыми блюдами, кувшинами, столовыми приборами, которые принесла «волна» моих подданных. Быстро набежали и так же быстро отошли, оставив полностью сервированный стол в моем распоряжении. Старик склонился:

«Кушать подано» – да так и остался стоять, застыв в поклоне.

«Ну, присаживайся к столу и рассказывай» – решил я «повелевать», раз уж так тут принято, хочешь не хочешь, а придется играть по правилам этого фантасмагорического сна.

Старик не пошевелился.

«Что-то не так?» – решил я уточнить.

«Это ваш тронный стол…» – прохрипел Хранитель, – «не пристало мне, слуге…»

Закончить мысль я не позволили:

«Такова моя воля»

Старик молча подчинился, появился маленький стул, он сел, но есть не стал.

«Слушай, дед, давай так: ты тут раньше меня, правил ваших я не знаю, а поэтому ешь и рассказывай» – увидев сомнение на морщинистом лице, я решил схитрить – «Этим ты мне доставишь удовольствие…»

В тот момент я хранителя не понимал и силы своей не знал, а знал бы – боялся, до дрожи в коленках. Старик немного расслабился, зацепил что-то на маленькие золоченые вилы и начал рассказывать:

«Звали меня Александром. Попал я сюда так же, как и вы, повелитель – за властью погнался, силой бредил, а когда узнал что почем – испугался, людей пожалел, мир свой на растерзание отдавать не захотел. Вот и остался здесь, стражем врат, в расплату за добросердечие свое, пока мне смена не пришла. Теперь у этого места есть новый повелитель – вы. Посему мне здесь пребывать еще год земной, потом свобода. В аду я уже был, стало быть, теперь в рай путь держать буду»

«Подожди, старик, ничего не пойму, в легенде такого нет?!» – только теперь меня проняло по-настоящему.

«Гнилая это легенда, повелитель, да я так понимаю, что ты ее полностью не знаешь. Слушай же: Тот, кто откроет врата ада на земле, будет править всеми его жителями год земной, безраздельно. Это на раздумье – соблазн власти. Дальше, коли не поведет повелитель войско адово в мир наш, не даст по нему пройти огнем и мечом, землю всю не завоюет и повелителем ее не станет, то превратится он в тень – в стража врат поющих. Да и поющие они только потому, что здесь молчишь всегда, а там у врат, в мире нашем, как запоешь в голос, хоть и в одиночестве, а все на душе легче. Так и будешь сидеть, врата охранять. Веками. Коли не захочешь, чтобы мир наш, прекрасный, нечисть эта извела, да изгадила. Не знаю, повелитель, как вы поступать будете, да только я не смог возглавить адово войско. Не поднялась рука. Вот и сидел у врат, охранял и ждал, когда меня смельчак какой сменить надумает. Дождался. Год еще только переждать и уберусь я из этого мира ненавистного»

«Подожди!» – взвыл я, выронив подобие вилки, – «Такого нигде не сказано! Я все доподлинно изучал, не гнался я ни за какой силой и властью, это эксперимент научный был…»

«Как не сказано?» – удивился старик – «Было сказано, что миром камня дьявольского управлять будешь и силу обретешь, так?»

«Так» – растерянным эхом отозвался я.

«Ну, а сделано это для того, чтобы нечисть на свет мирской выбраться могла… вот так-то» – закончил он свою тираду и закивал головой, как бы в подтверждение своих слов.

«Секунду» – я пытался сообразить как бы выкрутиться, – «а кольцо как же?»

«Камень-то?» – заперхал смехом хранитель, – «А что камень? Сейчас он у вас, а через год, если противиться его воле станете, он исчезнет. Снова отправится в мир, следующего повелителя искать. С ним и власть над этим местом уйдет и останетесь вы стражем врат. Так-то»

Только в этот момент до меня окончательно дошло, во что я вляпался! Все во мне протестовало, против такой судьбы. Гнев начал глаза застилать, он буквально клокотал во мне, наружу рвался, я аж зашипел:

«Да ты надо мной издеваешься?! Так я тебя сейчас…» – додумать я не успел, вовремя осекся.

Старик вскочил, затрясся весь, как в лихорадке, затем пал ниц и взмолился:

«За что, повелитель гневаетесь? Вы правды хотели? Вот я и рассказывал, волю вашу исполняя… не моя вина в том, что она вам не по нраву… не убивайте, в Тартар не бросайте, молю, во имя Богов!!!»

В этот момент земля затряслась, все вокруг ходуном заходило, стены скрипеть начали – рухнут вот-вот. Спустя несколько мгновений все стихло. Как и не было.

«Что это было?»

«Ваш гнев, повелитель, да молитва моя… Не гневайтесь…» – снова заскулил, запричитал старик.

Но я уже не гневался, такая встряска кого хочешь в порядок приведет. Что толку ругаться? Старик ведь прав, не виноват он в том, что я, остолоп, не в свои сани влез. Выругавшись про себя, я стал расспрашивать старика дальше.

Так что, Иван, недолго мне осталось «повелевать». Не пущу я нечисть эту в мир наш, как подумаю, аж внутри все переворачивается – быть мне стражем врат. Горько и больно, а что делать? Теперь еще одно ( выполнишь, может свидимся еще): Услышать меня ты сможешь, как я раньше тебе рассказывал, а увидеть – для этого надо выбрать шестой или девятый месяц, тринадцатое число, которое придется на полнолуние (лучше третью ночь) и прийти на утес, я тебе все это рассказывал, глядишь свидимся.

Пишу без подробностей, видеть кроме тебя, никого не хочу, а память у тебя хорошая, все что надо вспомнишь – найдешь.

P.S. Услышишь о камне, если он объявится – молчи, не бери греха на душу, не обрекай людей на мою участь. Ну, а если кто додумается, так это ему придется на себя самого пенять. Эх, а я так и быть, посторожу нечисть эту, где наша не пропадала… Теперь прощай, Ваня Высотов, думаю, что долго мне здесь сидеть придется, так что наверное никакая реинкарнация мне не грозит и рай мне тоже не светит. Авось выпадет на твоем веку такая ночка, так свидимся.

Профессор-страж Горин.

Как дочитал я письмо друга своего, так и охнул. Скинул сдуру бутылки со стола одним махом, за голову схватился и замер.

С тех самых пор пить перестал – как отрезало.

Еле утра дождался, а там кинулся в библиотеку с дурной головой. Разбирался с трудом, но у меня получилось. Будет на моем веку такая ночка, да только одна всего. Через двенадцать лет. Ну, да я не отчаивался. Это время мне в толк пойдет: врата найду, утес разыщу. Если мне суждено Горина только раз увидеть, так услышать его я смогу каждый отпуск.

Долго я блуждал в потемках – не все вспомнилось сразу. Побережье крымское почти все пешком исходил, а догадался далеко не сразу, о чем речь велась. Так бы и остался ни с чем, если бы не юный художник.

Шел я, как то по аллее, ее художники и мастера всех мастей для себя облюбовали, и вот там и увидел я набросок врат, грифелем выполненный. Рядом мальчишка лет десяти-двенадцати.

Я как вцепился в этот набросок. Из рук выпустить боялся, чтоб не исчез, как мираж. Стал художника требовать. Мальчуган глянул на меня с сомнением и пробормотал:

– Ну, я баловался, а в чем дело-то?

– Ты где это видел? – только и смог произнести я.

Паренек спокойно осведомился куплю ли я его работу, и когда я на радостях кивнул, быстро стал объяснять, как добраться до изображенных врат.

Через два часа я был на месте. Машину нанял, иначе не доберешься.

Вот и увидел я врата адовы, замер, как вкопанный и глаз отвести не могу. Водитель, битый час смотрел на меня, ходил кругами, курил, а я как статуя, прирос к земле и дышать боюсь. Вывел он меня из оцепенения, я в себя пришел и тут же пристал к человеку с вопросами. Меня интересовало и как часто здесь штормит, и как сюда добираться вечером, а то и ночью. Водитель, если и ругался на психа-пассажира, который ему достался, то делал это про себя, только во взгляде что-то такое проскальзывало – подозрительное. Однако самый важный ответ я все же получил – сейчас самый сезон штормов, что меня обрадовало несказанно.

Утес, с которого на врата смотреть надо, я искал почти две недели. То так стану, то туда залезу – все не то. Нашел его тоже случайно. Место стал искать с хорошим видом, перекусить хотел с удовольствием. Вот так и получилось, что вылез я на край обрыва, а там и открылся мне вид на этот злополучный утес.

Это же надо? Столько времени прятался, но я нашел. Нашел!

Странный утес, он как в бухте стоит, пониже обрыва высотой, но поместиться на нем одному человеку – в самый раз. Проблема в том, как забраться на него – больно уж крут. Тут мое хобби и пригодилось, хоть на этом спасибо, ведь мне за Гориным не угнаться, ни в учености, ни в знаниях, ни в опыте.

Не было предела моему ликованию. Мне до отъезда три дня оставалось, и я решил, что буду встречать на этом утесе каждый из оставшихся мне закатов.

Два заката я встретил на холодной скале, две ночи не спал. Отчаялся, уже было, но то ли Бог помог, то ли еще какие силы. Второй рассвет был пасмурным и ветреным. Никогда в жизни я так не радовался непогоде! Все молил Бога, чтобы шторм дал.

Дождался.

Задолго до заката небо заволокло, сорвался ветер и начало штормить. Мне только того и надо было. Волны все круче и круче, бьются об утес, окатывают брызгами с головы до ног, того и гляди – собьют в пучину морскую. Может я бы и не выдержал, испугавшись – отступил, но как услышал нашу дворовую-залихватскую, так во весь рост встал. Откуда только силы взялись?

Мы с тобой два славных малых,

Два веселых сорванца.

От чужих, мы самых слабых,

Защищаем без конца.

Мы чужого не отнимем,

Своего не отдадим.

Вместе мы, пока не сгинем,

Вдруг и смерть перехитрим.

Не спугнуть нас жесткой дракой,

И водой нас не разлить,

И красивою девчонкой,

Нас с тобой не разлучить.

Мы спиной к спине у мачты,

Все несчастья отобьем.

Мы друзья и все задачи,

В жизни мы решим вдвоем.

Эйфория на меня нашла непередаваемая. Я в себя-то пришел только утром и то, потому что ноги отказали, занемели так, что шлепнулся я на камни со всего размаху, прям на свой упругий зад. Часа два сидел еще, ноги растирал, пока отпустило.

Спустившись, в город пошел, а сам, как шальной – все песня в ушах звучит. После этого долго еще разговаривать не мог. Видать я подпевать старался и, пытаясь перекричать шторм, горло совсем сорвал. Зато теперь уж я точно был уверен в правоте Горина.

Больше десяти лет я на утес мотался. Услышу песню, сердце щемит, дурно становится, а я все равно стою и иногда подпеваю – вдруг Горин услышит меня и ему не так одиноко будет.

Сбылась мечта идиота – пришло время ночки.

Приехав заранее, крутился я поблизости от врат. Как погода портится, так я уже на утес топаю. Горин раньше пел с надрывом, болью его залихватская отзывалась в груди. Теперь, чем дальше, тем задорнее песня наша звучала, словно знает, что нашел я его, и увидимся скоро.

Вот и ночь пришла. Говорят, в такие ночи ведьмы с колдунами шабаши устраивают, люди носа из дома не высовывают, а я радовался ей, как мальчишка. Долго на утес взбирался, силы уже не те, но я уж каждый уступ, каждую выбоину на нем знал, так что справился.

Вылез, поднялся на ноги и обомлел.

Врата в лунном сиянии, как драгоценность – переливаются, а возле них Горин стоит. Славка, друг мой! Я как его увидел, так ком к горлу подкатил, непослушные слезы по щекам текут. Он машет мне рукой и сам слезу вытирает. Я кричать стал, а он показывает, что не слышит. Жестами дал понять, что сейчас к нему приплыву, а он головой качает, руками машет. Долго я не мог понять, что он мне объяснить пытается, пока дошло – Горина видеть я только с утеса могу!

Насмешница судьба.

Столько лет друга не видел, можно сказать мертвым считал, а увидел, даже обнять нельзя, поговорить. Сел я на камень утеса, а Славка возле врат тех адовых примостился. Так и просидели, не замечая времени, до утра. Постарел, Горин, осунулся, совсем не тот стал, да и я уже не лучше. Он бороду и волосы длинные отпустил, может и не узнал бы я его в тоге греческой, да только сердце подсказывало – он это, друг мой, Слава Горин.

Ох, ты ж горе, мое горе.

Один я знаю, как мне хотелось, чтобы рассвет никогда не наступил, но когда первые лучи зари коснулись врат, Слава забеспокоился, достал из-за пазухи сверток, выразительно мне его показал, затем положил у самых врат, камнем придавил, глянул на меня и с прощальным жестом растворился, словно видение.

Как с утеса скатился – я не помню. Бросился в воду, в чем был и поплыл к вратам. Сверток оказался на месте. В домотканой тряпице был завернут кинжал из неизвестного черного металла. Рукоятка резная, узоры красоты необыкновенной, в которых кровавыми каплями переливались вплавленные рубины. В тряпице еще записка маленькая была, чуть не проглядел.

Храни, Ваня, этот клинок, на память обо мне. Он никогда не потеряется и не затупится, как никогда не притупится острота моих воспоминаний и моя боль от несбывшегося.

Слава.

Клинок этот я сыну завещал, но взял с него обещание никому его не показывать, только внуку передать, как подрастет. Этот кинжал теперь наша семейная реликвия. Увидеть его – можно попытаться, красть – бесполезно, он возвращается к тому, кого считает своим хозяином.

А камень дьявола объявился.

За свой век я вдоволь наслушался про его жертвы. Много людей полегло. Последнее, что я о нем знаю – нашлись люди, которые распилить его надумали. Ювелира долго искали, все отказывались, но нашелся молодой специалист, рьяный, да упорный – согласился, но я так думаю, что по незнанию. Поседел парень за одну ночь, когда с камнем работал. Камень под фрезой плакал и выл, как живой. Не удалось его разделить надвое, сам раскололся – получилось две равные части и третий осколок – маленький треугольник.

Слышал я, что из всех осколков печатки сделали. Правда, не правда – не знаю, а вот то, что молодой ювелир за год «сгорел» и умер – знаю точно.

Скоро умру и я. Кто записки мои, кроме сына читать будет, мне уже не важно. Думаю, что перстней дьявола теперь три и врата теперь открыть можно только втроем. Найдутся ли три человека, которые не перегрызут друг другу глотки в погоне за властью и силой? Возможно и такое. Дерзайте молодые и сильные. Если не страшно – желаю удачи.

Я же могу только надеяться, что такие найдутся, откроют врата адовы и освободят моего друга. Надеюсь, мы с ним еще увидимся. Где? Скорее всего там, куда я медленно, но верно ухожу.

Искренне Ваш, Иван Высотов (в здравом уме и твердой памяти)