Возвышаясь в пропасть

Глава 1

Мне снился сон. Снился каждый день. Снился на протяжении восьми лет. Я бегу через заросли крапивы, она жжет мою кожу, обжигает свежие раны, обвивает мои ноги, пытаясь меня свалить, не дать мне выбраться, оставить меня умирать в этих чудовищных, злобных джунглях. С каждым новым попаданием в этот кошмар все старые раны возвращались, а я все никак не мог оттуда выбраться. Я видел пробивающийся сквозь ужасные листья солнечный свет, но он был недосягаем. Он словно играл со мной, бежал по мере моего болезненного продвижения вперед, убегал от меня, заманивая меня все глубже в ловушку. Я знал, что кошмар возобновит мои раны, и так же знал, что он вернет меня в то место, откуда я начинал свою каждую новую попытку сбежать, выпутаться из этих странных сюрреалистичных оков того кошмара, в который мне было суждено при каждой новой попытке отдохнуть и выспаться, попадать. На каком именно моменте заканчивался сон и наступал момент пробуждения, я не запоминал. Но что я помню точно, так это то, что это был момент липкого, экзистенциального ужаса, который никак не облегчал пробуждение от кошмара. Боль еще оставалась какое-то время, но больше всего меня тревожило странное чувство тоски, тяготило что-то… иррациональное, необъяснимое.

Меня зовут Саймон, и я был счастлив. Был счастлив, пока не потерял ее. Мою жену. Мою жизнь. Мою Софи. И они пришли. Кошмары, пришли, когда ее не стало. Не нужно быть детективом или психотерапевтом со стажем, чтобы понять - эти две вещи как-то связаны. Как именно, мне все еще предстояло понять. Черт, да я даже близко не заслуживал такой женщины. Кто я? Писатель-неудачник, чьи книги, да что уж там, даже статьи для местной газетенки, никто не читал. Отчего все быстрее наступал чёртов кризис. Кто она? Кто она… была. Она писала картины, и картины ее были просто чудесны. Написанный ею пейзаж словно погружает тебя в параллельный мир спокойствия и умиротворения, снимает твою душевную боль и дает надежду, что все обязательно будет хорошо. Они продавали сами себя. Ее прекрасные картины, настолько прекрасные, как и она сама.

Мои кошмары. Они словно полная противоположность того, что я описал ранее. Словно мир, который противопоставляет себя той гармонии и радости, чем так сияли картины Софи. Первый мой опыт бегства во сне от чего-то неосязаемого и оттого еще более ужасного для моего воспаленного подсознания, случился на следующую ночь после того, как Софи не стало. Незадолго до этого страшного события мы купили дом. Хотелось бы верить, что мы. Но реальность была такова, что дом был полностью куплен на деньги Софи. Да, мы были в браке, но легче от этого не становится. Софи никогда мне не намекала на мою несостоятельность как писателя, скорее наоборот - часто поддерживала и говорила, что раз у нее получается держать нас на плаву, то так тому и быть. Но каково быть мужчиной, неспособным обеспечить свою семью? Это съедало меня изнутри. Приводило, к моему сожалению, к частым ссорам, которых Софи явно не заслуживала. Как же я жалел, что делал это. Что не осознавал в полной мере того, что однажды не смогу даже обнять ее. Что трачу время на скандал, не имея на это никакого морального права, и однажды уже не смогу попросить за это прощения. Как же я был глуп. Глуп и слеп. Но ее не вернуть. И эти кошмары… они сводили меня с ума. Медленно убивали, жгли мою и без того измученную душу. Я падал все глубже, возвышаясь в пропасть, которую сам и выкопал.

Доктор был непреклонен. Он не понаслышке знал, что такое творческий кризис, так как часто имел дело с такими, как я. Да, даже здесь, находясь в этой ситуации, в кабинете у психотерапевта, я был довольно посредственен всем своим существом. Так даже легче. Видимо путь мой к выздоровлению не будет тернистым в отличие от моих кошмаров. “Возвышаясь в пропасть”. Эта мысль глубоко засела в моем сознании. Абсурд, такой же, как и моя нынешняя жизнь, полная… чем же? Пустотой, если ею можно наполнить душу. Да, именно пустота - первое, что приходит в голову. Я и без нее давно не писал ничего хорошего. Но сейчас это не имело уже абсолютно никакого значения. Я должен вести дневник в затворничестве, полностью выплескивая все малейшие переживания от кошмаров на бумагу, визуализируя их себе даже когда не сплю. Боже, какая же это терапия? Когда она будет причинять страдания даже чаще, чем сами кошмары. Но доктор… он знает, что делает. Ведь я даже в этой ситуации довольно посредственен всем своим существом.

Как я уже говорил, я должен был вести дневник. Но для начала, я должен был съехать в мотель, квартиру, дом, жа в конце концов - хоть на помойку, но только не оставаться в своем доме. Мой выбор пал на недорогой мотель. Уж его-то я смогу себе позволить, хотя бы до конца моей терапии. И я так и сделал, я съехал и, предварительно договорившись с управляющим о том, что каждый день персонал будет приносить мне еду прямо в номер, так как по условиям терапии я не должен покидать место жительства до ее окончания, начал писать.

День первый.

Благо, писать мне можно (и даже - нужно) не только о содержании моих ночных кошмаров, но и обо всем, что будет твориться в моей жизни, и в частности, моей голове. Так как что может произойти в жизни вынужденного затворника? Паук, переместившийся с одного угла комнаты в другой - уже огромное событие. Но единственный паук, находившийся в комнате, никак не хотел менять свое местоположение. Он сидел, казалось, настолько неподвижно, что ненароком меня посещали мысли, а не галлюцинация ли он вообще.

День второй.

Видимо, настало время описать мою комнату. Мою временную крепость, место, которое, по словам доктора, поможет мне избавиться от моих ночных кошмаров. Ничего особенного - лишь моя кровать - обитель моих страданий, мой письменный стол, стул и кресло в углу. Ах да, и этот ужасный, безвкусный ковер на полу. Боже, как же он режет глаз, несмотря на всю скудность интерьера. Это единственное, от чего, будь моя воля, я бы избавился в первую очередь. Будь у меня такой ковер. Но это не мой ковер, и вообще, не моя комната. Это мне стоить уяснить и работать дальше. На моем столе чернила и перо, а также стопка бумаги, которую, при моей-то невнимательности, стоило бы убрать подальше от чернил. Чем я и занялся. Убрал бумагу на кресло, так будет лучше. А вот и стук в дверь, настало время пообедать. И, наверное, уже стоит начать писать про сами кошмары. Иначе так можно откладывать до скончания времен, или, по крайней мере, до моего полного сумасшествия.

День третий.

Все тот же кошмар. Черт, ничего необычного, к моему глубочайшему сожалению. Да, возможно этого крайне недостаточно. Того, чем и сколько времени я я здесь занимаюсь. Но надежда, что это хоть как-то поможет… Я все еще верю в это. Я не уверен до конца, но кажется, в соседнюю комнату въехали люди. Новые жильцы. Надолго ли? Хотя, возможно мне всего лишь показалось. Что-ж, свет во сне все так же от меня далек. Как и мое понимание, что же я здесь, все-таки делаю. Как все это мне поможет? Как поможет мне этот чертов ковер на полу? Боже, как же он меня раздражает. Хотя, возможно, дело далеко не в нем, а во мне. Кошмары все также меня тяготят. Буду наблюдать за пауком. Мне показалось, или он, наконец, пошевелился?

День четвертый.

Теперь я полностью уверен - в соседнюю от меня комнату въехали новые жильцы. Я прекрасно слышу, как они разговаривают. По моим наблюдениям это молодые мужчина и женщина, возможно семейная пара. Или, на крайняк - любовники. Иначе что им делать вдвоем в маленьком номере мотеля? Хотя, не мое дело. У меня хватает своих проблем. Экзистенциальный, нарастающий ужас в моих кошмарах усилился. Какого черта это вообще возможно? Новые раны во сне все также остаются, и мне приходится, в погоне за тем солнечным светом, сбавлять свой темп. Но то, что гонится позади - фатально. Об этом слишком страшно даже думать, не говоря уже о том, чтобы попытаться осознать. Я так и не смог понять, что именно я должен осознавать, потому что вспомнить по пробуждении детали из кошмара, я не могу. Голова раскалывается. Надо бы отдохнуть.

День пятый.

В этот раз мне удалось обернуться. Ну, точнее, почти удалось. Что именно мне удалось увидеть позади, я не помню. Но есть ощущение, что увиденное мной во сне было до ужаса знакомым. Чем-то, до боли в голове, обыденным и банальным. Думаю, это уже большой прогресс, так как до обращения к специалисту все это практически оставалось на одном месте, если не становилось хуже. Хотя, определенно становилось, иначе что я здесь делаю? Могу поклясться, что кресло стояло определенно немного левее своего текущего местоположения. Или мне это кажется? Возможно кажется. Интересно слушать беззаботные разговоры моих новых соседей. Милые, наивные, молодые. Они просто наслаждаются обществом друг друга и живут, наверное, свою лучшую жизнь. Здесь и сейчас. Не то, что я.

День шестой.

Куда мог уползти мистер Бетрюгер? Ах да, так я назвал того паука-лентяя, который, казалось, вообще не двигался. Но по пробуждении сегодня, я не обнаружил его на привычном месте. Ну, знаешь ли, это уже не шутки. Кресло снова переместилось чуточку левее. Когда находишься в коробке из четырех стен продолжительное время, начинаешь замечать даже малейшие изменения. Сейчас я в этом полностью уверен. Неужели кто-то из персонала входит в комнату, пока я сплю? Ах да, сон. Знаешь, свет становится, на мой скромный взгляд, словно бы чуточку ярче, что-ли. Я зову его “Светом надежды”, тот, что не гаснет даже в сумраке ночного кошмара. Что до людей за стеной? Не прошло и нескольких дней, как я уже слышу разговоры на повышенных тонах. Они напоминают мне… нас? Нас с Софи, точнее… Мысли путаются. Точнее - меня. Боже, как же глупо я себя вел. Как же я точу ощутить тепло ее прикосновений, хочу сказать ей всего несколько слов, хоть минуту времени побыть с ней. Но уже слишком поздно.

День седьмой.

Вот и приплыли. Кресло встало почти к стене. Приходящий консьерж отрицает, кто в комнату мог кто-то войти, пока я спал. Сны становятся хуже, страшнее. Что-то хватает меня за горло и не дает дышать. Я чувствую, как задыхаюсь, как умираю в своем кошмаре, испытываю на себе каждое мгновенье своей смерти. Мне кажется, что чувства эти достаточно достоверны, иначе и быть не может. Свет становится тусклее. Да, некоторое время назад он был гораздо ярче и становился ярче, но сейчас все изменилось. Да и люди за стеной, они ругаются почти постоянно. Мужчина кричит на свою женщину как идиот. Это все ужасно давит на меня. Как я могу получать помощь во время моей и без того достаточно неприятной терапии, когда они все время напоминают мне о … нас с Софи. Кстати, что здесь делает это пятнышко? Чернила я не проливал. Да и цвет гораздо мягче, что ли, чем было бы у пятна от чернил. И куда же подевался Бетрюгер?

День восьмой.

Черт, ублюдок бьет ее. Клянусь богом, я не смогу этого вынести. Я должен объяснить ему доходчиво, что бить свою женщину - неправильный поступок. Но, мое ли это дело? Ведь как говорят - муж и жена, одна сатана? Да, но… Не знаю, это все очень странно. Никак такая терапия, чтоб ее, не сможет мне помочь. Я дохну во сне каждую ночь, испытываю ужасную асфиксию, задыхаюсь и дохну. Света сквозь листья почти не видно. Пятно на этом, уродливом и без него, ковре. Оно стало больше. Да что тут происходит? Кто-то заходит ко мне в номер, двигает мебель и разливает жидкости? Пользуясь тем, что я в этот момент сплю. Но зачем? Да у меня брать нечего. Или… постой-ка. Это все часть долбаного эксперимента надо мной. Как же я сразу не догадался? Они проводят надо мной эксперименты. Ублюдки. Наняли этих отвратительных актеров, чтобы сводить меня с ума! Я понял. Я все понял. Пошли вы нахрен! Это будет моя последняя ночь в этом уродливом номере.

День девятый.

Кресло… оно в стене. Дальше смещаться было некуда, и оно вросло в стену. Мистер Бетрюгер снова в своем углу. Смотрит на меня своими глазами. Я готов поклясться, что у пауков не бывает таких глаз. Человеческих. И они явно не могут быть таких размеров. Крик за стеной не стихал с того самого момента, как я в очередной раз, умерев от удушья, проснулся в этом уродливом номере. Я сплю? Точно, наверное я сплю! Я попал в бесконечный сон внутри сна внутри сна, который находится внутри еще одного сна. Я сошел с ума, наверняка так и есть. Крик стих, что-то тяжелое упало на пол… в моей комнате. Пятно растет на глазах, оно становится свежее, ярче, похожим на … кровь. Больше никто не кричит за этой долбаной, всасывающей в себя мебель, стеной. А где кресло? Где стол? Стоп, где ковер? Пятно осталось здесь, но где сам ковер? Бред. Что происходит? Все исчезло, лишь листы бумаги в моих руках все еще со мной, смотрят на меня вместе с пауком, возвышая меня в мою пропасть, откуда нет выхода.

***

Мне, наконец, удалось выйти на свет. Я был слеп и глух. Белые, мягкие стены лечебницы для таких, как я, вернули мои воспоминания. Софи была очаровательна, я был ничтожен. Падая в пропасть творческого кризиса, я возвышал себя, становясь высокомерным ублюдком, постепенно начиная ее ненавидеть. Ненавидеть за ее успех, за спокойствие, за уверенность, за любовь ко мне… Впервые в жизни я ударил ее, и она упала, ударившись об пол. Кровь растекалась по полу, по ковру, который я тоже возненавидел. Лучше бы на ее месте был я. Должен был быть я, ведь я забрал ее бесценную жизнь, убил человека, единственного, кто меня любил. Того, кто никак этого не заслуживал. Не знаю, отпустил ли меня кошмар, ведь мистер Бетрюгер все еще смотрит со своего угла.

И он стал больше.