Возвращение на Эфо

Глава 1

Что тебе сниться,

Улитка, на склоне Фудзи?

Всю ночь валил снег, обрамляя город в круговерть из белых хлопьев, отчего уличные фонари тусклились подобно бельмам или каплям рыбьего жира; небо сыпало так щедро, что сугробы неотвратимо вырастали айсбергами, как только дворничьи лопаты переставали хоть на минуту расчищать тротуары. Утром снег стал идти реже. Воздух прояснился, и жизнь продолжалась под сенью редких перепархивающих снежинок. Серо-холодная пелена заволакивала небо, скрывая солнце за завесью непогоды.

Часов в двенадцать дня Яков вошел в кабинет и доложился:

- Пришел мужик, хочет вас видеть, ждет на кухне.

- Давно ли пришел?

- Давеча, еще поутру.

- А что делает сейчас?

- Чай пьёт-с?

- Как он в такую непогоду сумел прийти?

- По тротуару, - ответил Яков.

Я велел позвать его.

Гость не был мужиком. Заметил ли Яков, но за неопрятной одеждой – плохенькое пальто, лохматый малахай, стоптанные сапоги – и окладистой бородой невозможно скрыть благородного происхождения. В таких случаях в разговорах с глазу на глаз говорят: его выдала осанка, породу не спрячешь.

Незнакомец нарек себя Ксенофонтом. Имя, несомненно, выдумал на ходу, возможно, он всегда так представлялся новым людям.

Я предложил Ксенофонту кресло. Ксенофонт отчего-то перекрестился на каминный огонь и сел, стянув малахай. Именно стянул, а не снял; медленно с оттяжкой нехотя, как делают мужики, точно исполняя повинность. Выглядело так, словно малахай сполз с головы на колено сам, а рука лишь удерживала головной убор от падения, но это движение, весьма точное, выглядело нарочитым. Суму Ксенофонт положил рядом с собой на пол.

- Вы можете не называть своего настоящего имени, - сказал я. – Вас я не знаю.

- А вы господин Колобов?

- Верно.

Я опустил ненадолго взгляд на суму и ясно рассмотрел, что в ней лежит массивный угловатый предмет. Хлеб?

- Я не обременю, - продолжил Ксенофонт. - Только ночь пережду и продолжу путь.

- Вы путешествуете?

- Странствую.

- А в чем различие?

- Путешествуют обычно знакомые всему миру люди, странники же приходят из неоткуда и исчезают в никуда. Они чужестранцы, но скоро мое чужестранствие закончится, возможно, завтра.

Он говорил со слегка заметным заиканием, отчего казалось, слова, слетавшие с уст, прежде задевали за ряды ровных зубов и, преодолевая последнее препятствие – губы, растворялись в воздухе.

- И в чем же смысл странствия? – одновременно размышляя вслух и спрашивая, вымолвил я.

- В этом и есть соль творца: прозаика, поэта, музыканта или художника…

- Вы говорите о впечатлениях, полученных в пути?

- Не совсем… - Ксенофонт на мгновение задумался. – Впечатления… Какие могут быть впечатления? Я имел в виду опыт, получаемый в пути, который можно собрать в одной точке пространства и времени, сжать идею о нем в кулак, а затем материализовать единым актом творения.

Я ничего не ответил. Повеяло тайной, и еще недопроявившимся, и недосказанным.

Вспомнил недавний случай.

Сыпал редкий снежок. Ночь опустилась на город. Я шел вместе с Барагуевым и беседовал на разные темы, теперь и не припомнить на какие, возможно, мы обсуждали стихотворение: «До линий из металла дотянуться».

Обсуждая заколдованный путь трамвая, мы поначалу не заметили человека, стоящего в свете фонаря, а заметив, решили – мужик. Силуэт его был растрепан и растопырен – громоздкий тулуп коробил фигуру. Лица не рассмотрели, ибо свет лился ему со спины. Ни тень тревоги владела нами, скорее, настороженность и удивление от нечаянной встречи: белый с прожилками голубого сноп света, в лучах которого мерцали падающие снежинки и одинокий человек под железным блюдом фонаря.

- Скажите, господа, где размещается редакция «Зодиака»?

- По этой улице, дом двадцать шесть, - хором ответили мы.

Мужик поблагодарил и ушел.

На полупустой улице было почти темно, только свет фонаря спорил с ночью, а мы, недоумевая, стояли и размышляли над тем, почудился незнакомец, или нет? Но он существовал, вон он шагает вдалеке, вот его чернильный силуэт скользит и исчезает за углом. Самое странное, зачем простому мужику понадобилась редакция «Зодиака», да и как мужик догадался, что именно нас нужно спросить? Видимо, мы всё-таки громко обсуждали стихотворение, и он уловил обрывок разговора и строчки:

До линий из металла дотянуться,

Сесть на трамвай и ехать по кольцу.

Трамвай рисует синий контур блюдца,

Трамвай, стремящийся, увы, к концу…

А дальше по проспекту и налево,

Чтобы порвать судьбы самоповтор.

И вдруг узреть в окне заледенелом

Застывшим исполином косогор.

Я и Барагуев одновременно подумали о странствующем Доброве и поделились друг с другом этой мыслью. Ходили слухи, что Добров появился в городе, однако лица мужика мы не разглядели.

И я, беседуя с Ксенофонтом и ненадолго задерживая взгляд на его лице, пытался всмотреться в черты, но каждый раз спотыкался о молчание собственной памяти. Безусловно, гость не был Добровым. Борода, похожая на шерстяную варежку, плотно обрамляла нижнюю часть лица, но, к счастью, я видел Доброва в образе странствующего божьего человека. Возможно, Ксенофонт его последователь или подражатель. Да и кроме того, Добров не заикался.

Человек под фонарем был в кургузом тулупе, а гость явился в легком пальто, значит, несколько ночей назад на улице мы встретили не Ксенофонта.

Я предложил Ксенофонту переночевать. Он, сразу согласившись, изъявил желания лечь на пол рядом с камином. Я не возражал.

Дал дворнику денег и приказал:

- Немедленно беги на площадь и купи приличный тулуп.

В эту ночь я решил спать в гостиной на диване.

Когда в доме стало тихо, и его окутал полумрак, никак не мог уснуть. Мой взгляд был устремлен в потолок, а мысли путались.

Мысли – это игра воображения, игра словами, а слова – кубики. Слово – это кубик, а собрание слов – игрушки, большая детская комната, где сидит человек-ребенок и создает из слов историю, он берет кубики, переставляет их – так появляются фразы, а фразы… Фразы всё дальше и дальше уплывают по белым листам книги, как по морю. Море волнуется, море не глубоко-синего цвета, а нереально белое, как первый выпавший снег. Если взглянуть на море в ясную погоду под определенным углом, то водный простор вмиг заиграет белым свечением, как, наверное, заиграла бы на солнце чешуя радужной рыбы. Радужная рыба? Есть ли такие рыбы на свете? Кто знает. Ответить на этот вопрос я не смогу, а поэтическая метафора – сравнение глади морской со сверкающей чешуей – возникла из физических законов – законов оптики. Чем острее угол, под которым мы смотрим на поверхность воды, тем больше вероятность, что линия нашего взора полностью отразится, мы не увидим толщи моря и его обитателей, а увидим радужную чешую, но законы оптики скучны, они объясняют то, чего не желает быть опознанным. Хотелось смотреть на мир не глазом ученого, а глазом поэта, художника, творца, ведь такой взгляд на мир куда интересней сухих формул, ибо формулы лишают полета, и пусть это полет Икара, и пусть приземленный Дедал не раз предупреждал об опасности, герой устремится вновь к солнцу. Поэтому пусть будет море, пусть будет солнце, пусть будет дыхание океана и чарующий перламутровый плеск с разноцветными переливчатыми искрами, которые, преодолевая сухие формулы законов оптики, кружат в воздухе, пропитанным теплыми лучами дневного светила. Кажется, я слышу плеск вод, что само по себе невероятно, и чтобы убедиться открываю глаза.

А когда глаза привыкают к полумраку, понимаю, что нахожусь в трюме корабля и по косвенным признакам улавливаю, что сейчас день в разгаре и на море штиль. До меня доносится размеренный скрип перекрытий и плеск воды. Что странно, я не слышу ни голосов команды, ни голоса капитана. Что случилось?

Непроизвольно вспомнил сон, в котором мне приснилось, что я жил в зимнем городе и приветил странствующего человека.

После глубокого сна чувства вернулись не сразу. Последним проявило себя обоняние. Запах дерева, морской соли, жилого помещения и еще чего-то. Я не смог распознать последний запах. Показалось, он есть хитрая смесь нескольких ароматов, что, смешавшись, спрятались друг в друге. Это странное чувство, по крайней мере, в первые мгновения после пробуждения, когда ощущения рельефны и четки, и повседневность не сгладила их, понимаются как отклонение от нормы. Но минута прошла – и всё в порядке.

Я вышел из трюма на палубу. Прелюбопытная картина предстала перед моими глазами: команда, включая капитана, в полном молчании смотрели за борт, причем их фигуры, будто фигуры на шахматной доске, были повернуты в одном направлении. Я видел у кого-то подобные шахматы, которые хранились в большой резной коробке, черно-белые поля украшены мелким зубчатым узором, а фигуры в образе людей выточены из темного и светлого нефрита. Когда начиналась партия фигуры вставали в ряды – две армии смотрели друг на друга неподвижно до тех пор, пока пальцы хозяина не начинали переставлять их. Вот и сейчас на палубе кто-то расставил фигуры до моего прихода.

Я проследил за взглядом капитана и команды. На сверкающей ряби покачивалась лодка, кажется, она была пустой. Я подошел к капитану.

- Что там?

- Человек за бортом, - ответил капитан, подав сложенную подзорную трубу. – Смотри.

Сквозь увеличительные стекла легко читалась фигура, лежащая в лодке. Вряд ли он спал, отчего-то мелькнула мысль, а в следующее мгновение явилось предположение: «Он мертв».

- Мы опустили паруса на рассвете, когда Эльм заметил ее из вороньего гнезда на расстоянии пяти миль. Течение здесь такое, что лодка дрейфует к нам.

Живого или мертвого мы должны были спасти человека. Когда лодка стала еще ближе, шлюпку с пятью матросами, включая судового врача, спустили на воду.

Я наблюдал за происходящим из вороньего гнезда, видел только, как подняли тело на борт. Хотя это неверное слово, правильнее: человека без сознания, ибо команда внизу суетилась; над мертвецом так бы не хлопотали.

Когда закончилась моя вахта, я узнал, что незнакомец еще не приходил в сознание. Мне удалось ненадолго заглянуть в лазарет и удовлетворить любопытство. Спасенный человек лежал на постели и, глубоко дыша, спал. Судовой врач находился рядом, он бросил короткий взгляд на меня и произнес сухо:

- Добрый вечер, Касс. Он еще не приходил в сознание. Хотелось бы мне поговорить с ним.

- Интересно о чем?

- Тут на множество миль нет обитаемых земель, да и суда… - Врач развернулся на стуле и перевел взгляд на спящего. – С какого он судна?

- Мало ли…

Я машинально перевел взгляд на спасенного человека. Меня прошиб холодный пот. Благо мы с врачом смотрели в одном направлении, и он не заметил моего застывшего взгляда. Я узнал незнакомца из моего сна: чужестранец в северном городе.

Я покинул лазарет, а перед глазами стояло лицо Ксенофонта. Разница только в том, что спасенный человек имел более аккуратно остриженную бороду и, естественно, лицо его было изнеможенным и бледным.

Минул день, незнакомец пришел в сознание и назвал свое имя – Ксанф. Я попросил капитана о разговоре с ним с глазу на глаз.

- Ксанфа разместили у врача, - ответил капитан.

Он отстраненно посмотрел на восток, где синь темнела, и первые высверки вечерних звезд украсили небо. Где-то, кажется, совсем близко – руку лишь протяни – сияла ярко и холодно звезда Кормчих.

- Я с ним толком не беседовал. – Капитан в упор посмотрел на меня. – Касс, скажи, ведь правду на лице не спрячешь, ты его знаешь?

- Вроде знаю. Где-то я его видел на материке, - соврал я.

- Короткие встречи… - начал пространно рассуждать капитан. – Самые неверные встречи, но, возможно, они судьбоносны. Всё это, Касс, словоблудие, хотя… Хотя, кто его знает, к чему в итоге всё придет?

Я попытался уловить намек капитана, попытался протянуть тонкую нить смысла сквозь слова, как нанизывают бусины. За ширмой фразы явно что-то пряталось.

Он вновь посмотрел на восток и твердо произнес:

- Видишь, горит ярко звезда Кормчих. Она называется так, потому что указывает путь, когда остальные звезды бледнеют. Ее достаточно, чтобы выправить курс.

Капитан подошел близко к борту и похлопал широкой ладонью по дереву: верный знак того, что решение будет принято, и оно окажется окончательным.

- Хорошо, Касс, поговори с Ксанфом, и, если что-то будет важное… Нет. В любом случае доложить мне о содержании беседы с ним.

- Так точно.

- Он избегает меня… Ну, ты понимаешь. Иди.

Значит, капитан расспрашивал Ксанфа, но… Но что? Ксанф уходил от пространных бесед? Уклонялся от определенных тем в разговорах? Ксанф производил впечатление замкнутого человека, человека нелюдимого, но я посчитал это естественным, так как он оказался среди чужих ему людей и еще не успел освоиться.

Я зашел в каюту к врачу. К счастью его не оказалось на месте. Врач, видимо, был на палубе.

Ксанф сидел на кровати и дремал.

- Здравствуйте, - тихо произнес я, обдумывая как начать беседу.

Ксанф открыл глаза.

- Приветствую вас.

- Меня зовут Касс.

- Ксанф. А впрочем, вы знаете.

- Возможно, мой вопрос покажется бестактным…

- Да?

- Мы с вами не виделись раньше?

Он сосредоточенно всмотрелся в мое лицо, наверно, пытаясь припомнить прошлое, но спустя секунды две скривил губы и, стесняясь, вымолвил:

- Вы должны извинить меня, но я не помню вас.

- Не помните прошлого? – Он грустно покачал головой. – Как же так?

- Я даже не помню, как очутился в лодке. Моя новая жизнь началась на вашем корабле. Кстати, как он называется?

- «Пилигрим».

- Всё, что до «Пилигрима», покрывает туман забвения. Так что, если мы даже и встречались, то…

- Вряд ли мы встречались.

- Но вы только что сказали… Или я ослышался?

- Всё верно. Я видел вас во сне.

Легкая улыбка скользнула по его губам, и он прочитал стихотворение:

Бывают странные сближенья,

Что происходят на мостах,

Которые создал Небесный.

Мосты Его парят над бездной,

Где дремлет потаенный страх,

Где хаос огненный и мысли,

Теряя первородства знак,

Становятся безликой цифрой

Запечатленной на века.

- Не слышал этого стихотворения раньше, а вы его откуда знаете?

Он, пожав плечами, сказал:

- Я знаю наверняка только о цели своего путешествия, а этого вполне достаточно. Иметь в жизни цель и не быть интеллектуальным кочевником, что может быть лучше?

- Кочевник?

- Бог дал человеку интеллект, чтобы тот покинул царство животных и пришел в царство чистого разума, но человек, оставив животных, до сих пор не окончил свой путь в царство чистого разума, поэтому он и кочует между двумя точками в пространстве и времени, поэтому он и является интеллектуальным кочевником.

- И где ваша цель?

Ксанф встал с постели и подошел к карте, висящей на стене. На ней врач отмечал красным карандашом курс «Пилигрима».

Ксанф указал пальцем на океан.

- Где-то тут находится остров Эфо, - произнес он, делая ударение на последний слог в названии острова.

- Но здесь ничего нет.

- На ваших картах нет, но суша существует.

- Вы сказали об этом капитану?

Он устало посмотрел на меня.

- Нет.

- Почему?

- Он счел бы меня сумасшедшим. Я постеснялся и кроме… - Ксанф задумался на мгновение. – Дело в том, если я рассудил верно, «Пилигрим» будет проходить недалеко от Эфо?

- Да. Мы не раз ходили этим курсом и никакого острова не видели. Каковы его размеры?

- Это вытянутый с востока на запад остров, береговая линия очертанием напоминает кальмара, а размеры где-то шестнадцать миль на две с половиной мили.

- Откуда вы это знаете? Вы были на том острове? Видели его?

- Вряд ли. – Он вновь перевел взгляд на карту. – Вы скажите капитану о моей просьбе?

- Да, о просьбе скажу, но…

Ксанф прошел мимо меня и, сев на постель, уточнил:

- Что «но»?

- Трудно объяснить. Всё кажется таким нереальным.

- Почему?

Я не ответил, я не знал, что сказать. Мои сомнения не хотели становиться словами, имелся лишь эмоциональный рисунок. Возможно, прав тот, кто сказал, что слова изреченные, уже есть ложь, то есть слово убивает внутренний мир человека, а если и не убивает, то делает его плоским. Что есть произнесенные слова? Это вибрация воздуха, которая для нашего уха и мозга имеет смысл и логику. Даже если слова каким-то образом представляют бессмыслицу, как руины разрушенного здания, то машинально мы пытаемся увидеть в этих руинах очертания смыслов. Слова, бросаемые человеком в мир, подобны его тени. Все знают, настоящий человек не тождественен своей тени. Тень – не он. Я вспомнил о пещере Платона.

- А вы знаете название этой планеты? – спросил вдруг Ксанф. – Планеты, на которой мы сейчас находимся?

Ответ был очевиден, но я промолчал, справедливо предполагая, что собеседник готовит меня к открытию.

- Это планета Фаэтон.

- Что?

- Фа-э-тон.

- Но…

- Что вы слышали о Фаэтоне?

- Вроде бы он погиб в результате столкновения с другим небесным телом, а астероидное кольцо между Марсом и Юпитером и есть останки Фаэтона.

- Масса астероидного кольца составляет пять процентов от массы Луны. Погибла не планета, а ее малый спутник-астероид.

- Звезда Кормчих и есть тот спутник, - догадался я, но тут же возразил: - но мы-то на Фаэтоне, как вы утверждаете, ведь спутник цел.

- В том мире Фаэтон материально преобразился и перешел в чистый мир, а физическое тело спутника, потеряв опору, рассыпалось в безвоздушном пространстве, а здесь, как вы понимаете, и есть чистый мир. Здесь цел Фаэтон и его спутник – звезда Кормчих.

- Фаэтон, - задумчиво произнес я. – Что за название? Оно греческое?

- Нет. Это искаженное от двух слов: «фараон» и «Эхнатон».

- Причем здесь он?

- Космическая катастрофа, случившаяся между Марсом и Юпитером, произошла задолго до того, как на Земле возникли первые государства: Атлантида и Лемурия. Потом возникло Египетское царство. Эхнатон после смерти был взят в чистый мир. Ему дали второй шанс построить новую религию. Трудно объяснить весь узел ключевых событий приведших фараона-реформатора на Фаэтон. Если говорить языком канцелярии, то его назначали хранителем планеты.

Я ничего ответил Ксанфу, не мог возразить, но понял, почему он не помнит своего прошлого. Он настолько погружен в собственный вымысел, что прошлое ему ненужно.

Я покинул собеседника. Когда шел по палубе, навстречу попался врач. Был порыв спросить его мнение о душевном здоровье спасенного человека, но что-то удержало меня.

Я рассказал капитану о своей беседе с Ксанфом. Капитан, прищурившись, неодобрительно покачал головой и произнес неопределенно:

- Посмотрим, посмотрим.

Лодка Ксанфа, я забыл упомянуть об этом, хранилась на «Пилигриме». Мы надеялись найти в ней хоть какие-то вещи спасенного человека и признаки принадлежности к судну, ведь лодка походила на шлюпку, но кроме пары весел в ней ничего не лежало. Казалось, лодка возникла из ниоткуда, как морской мираж.

Странное чувство овладело мной, его трудно объяснить до конца. Будто выловил запечатанную бутылку, внутри которой находился бумажный сверток. Открыв бутылку и достав сверток, я с удивлением не обнаружил послания. Бумага чиста, но надписей не стерло время, их никогда не было.

Ксанф, когда очнулся, спрашивал о лодке. Он просил ее сохранить. Он собирался отплыть на ней на Эфо.

Прошла пара дней, мы благополучно преодолели путь до места, где должен быть остров, и он там оказался вопреки всем навигациям. Команда ясно видела его. Жаль, что никого не отпустили с Ксанфом исследовать сушу, так как это заняло бы много времени, ибо «Пилигрим» должен прибыть в порт не позднее определенного срока.

Торговый контракт связывал руки капитану, и он сказал по этому поводу, провожая взглядом удаляющуюся лодку:

- Выполним контракт, заинтересую какого-нибудь негоцианта этим открытием. Мы обязательно окажемся на этом острове.

Глава 2

Капитан долго смотрел в морское пространство перед собой. Растворилась в береговой линии Эфо лодка с Ксанфом. «Пилигрим» начал удаляться. Капитан занял свой пост у штурвала. Не знаю, возможно, его беспокоил этот странный случай, но меня, по крайней мере, еще долго занимал он, и я невольно бросал взгляд за борт, пока не опустилась ночь. Небо было усеяно звездами, а где-то в моем воображении, или ином мире, спал я в гостиной, затем просыпался и заходил в опустевшую комнату.

Ксенофонт исчез. Его никто не видел, не видели, как он ушел. Я, еще не прогнав остатки сна, рассеяно слушал Якова, пытаясь удостовериться, что сейчас перед глазами мир яви, а не вымысла. Из головы не шел сон о морском путешествии к острову Эфо. Мысли о нем, сливаясь с речью слуги, мешали сосредоточиться.

- Только вещи остались, - закончил Яков.

- Повтори.

- Дорожная сума.

Я вспомнил матерчатый мешок и громоздкий прямоугольный предмет, очертания которого проступали сквозь ткань.

Я прошел в кабинет. Суму обнаружил Яков, когда растапливал камин. Мешок так и лежал у кресла нетронутым. Ослабив веревки, я обнаружил внутри книгу, и это не удивило. Странным оказалось иное: кроме книги в дорожной суме ничего не было. Не представляю, какие вещи должен брать с собой странник, но казалось очевидным: ложка, короткий нож, ржаная коврига или сухари.

В задумчивости я положил книгу на стол, не зная где у нее начало и конец. На твердых обложках малахитового цвета не имелось надписей, на корешке – тоже. Книга была объемной и тяжелой, настоящий фолиант. Его неудобно держать не то что в одной руке, даже в двух, когда он раскрыт. Для такой книги нужен пюпитр, правда, читать в ней нечего. На листах из плотной бумаги были рисунки, напоминающие травяные узоры только отчасти. У меня создалось впечатление, что кто-то накосил травы, разорвал ее на мелкие кусочки, присыпал ими страницы и прижал стеклом – так трава отпечаталась и засохла в фолианте подобно гербарию. Но, безусловно, это была не трава, а хаотичные узоры, нанесенные краской, в которых малахитовый цвет чередовался с черными линиями и пятнами.

Листая страницы, попытался уловить закономерности в странных узорах, найти два одинаковых рисунка, однако потерпел неудачу. Не существовало двух абсолютно одинаковых узора. Будто природа, не терпящая пустоты и повторов, создала фолиант.

Я вспомнил о Барагуеве. Он был библиологом-любителем и коллекционировал редкие и странные издания. О некоторых он мог поведать историю, как и когда они попали к нему. Имелись экземпляры с богатым прошлым, но самые загадочные книги, словно затерянные острова – как белые пятна на морских картах – казались бесполезными и ненужными, потому как ключ к их пониманию Барагуев не смог подобрать.

- Что означает твое «бесполезны»? – спросил он, когда я высказал мнение о безымянных книгах. – Какую пользу ты желаешь получить от книг? Думаю, слово «польза» к книгам не применима. Книги либо есть, либо их нет, а польза… Это как с образованием. Есть реальные училища, в которых обучают в основном практическим знаниям, их ты сможешь применить сразу. Знания эти немедленно приносят пользу. Но зачем инженеру-строителю знать генеалогию греческих богов, кто кому родственен и в какой степени родства находится? Зачем инженеру-строителю читать «Илиаду» и «Одиссею» Гомера не в упрощенном переложении на русском языке, а на древнегреческом? Мы имеем дело с разными родами знаний. Одни знания приносят пользу и жалование, но не развивают человека, другие – развивают, но не приносят ни пользы, ни денег. Посему мои книги это то, что развивает и будет развивать людей, но сами книги лично для меня убыточны. За некоторые редкие экземпляры я заплатил немало.

Без особой надежды на разгадку зеленой книги я отправился к Барагуеву. Дома застал – он редко отлучался в зимнее время.

Он с удивлением принял фолиант из моих рук и положил его на бордовый бархат стола.

- Да, - произнес Иван Савич задумчиво. – Заинтриговал. Никаких символов. Посмотрим.

Он выдвинул правый ящик стола, не отрывая взгляда от большой книги, и извлек коробку. В ней находились белые перчатки и лупа. Надев перчатки и вооружившись лупой, Барагуев изучил корешок, обрез, перевернул фолиант, повторил действия, пролистал страницы и с большой тщательностью изучил хаотичный узор.

- Так ты говоришь, Ксенофонт? – спросил он, отложив лупу.

- Да.

- Не понимаю. В этом есть загадка.

- В чем?

- В действиях твоего вчерашнего гостя. Судя по переплету, как он изготовлен, а также по состоянию книги, хоть и отменному, могу сказать… Ей два века. Возможно, первая четверть восемнадцатого века. Время Петра Великого. Жаль, что Ксенофонт исчез. Я бы поспрашивал его о... – Барагуев указал на фолиант. – Я постарался бы вызнать, как книга попала к нему?

- Теперь не узнаем. – Я задумался. – Иван Савич, а травяные узоры? Желал бы узнать ваше мнение.

- Травяные узоры? – Он вновь взял лупу и стал водить ей над страницей. – Ты прав, это как… Гербарий.

- Я заметил, что нет двух повторяющихся узоров.

- Правда? Надо изучить.

- Я оставлю книгу у вас.

- Спасибо.

Барагуев вернул перчатки и лупу в коробку и произнес:

- Андрей Савельевич, могу только сказать, что книга с историей, вот только какая история, не ведаю. Она, вне сомнений, стоит не дешево, но имеет ли историческую ценность…

- Два века. Вы только что сказали.

- Да. Но…

- Что вас смущает?

- Книга ли это? Ведь никаких символов нет. То есть, не могу знать, в какой стране создана и для кого. Я о языке. Более того, нет следов создателя фолианта, но ясно одно: это была частная типография, но почему хозяин пожелал остаться неизвестным? Где надпись? Где клеймо? – Он закрыл фолиант. – Так вы оставите?

- Она в вашем распоряжении.

- Благодарю еще раз. Кстати, сегодня вечером будете в «Мартовском коте»?

- Непременно.

- Вот там и встретимся и поговорим о вашем случайном приобретении.

«Случайном ли?», – мелькнула невольно мысль.

«Мартовским котом» было поэтическое кафе, открывшееся недавно в подвале одного здания. Кроме писателей и поэтов, приходили туда и любопытствующие. Однако хозяин следил за тем, чтобы не забредали на огонь подвальных окон сомнительные граждане, которых называли фармацевтами. Такое прозвище получили они из-за нездоровой тяги к химическим веществам, дурманящим разум.

Я попытался восстановить в памяти вчерашний день и следы, что оставил Ксенофонт, но природа не только замела их снегом, но и будто затушевала память слуг, которые первыми разговаривали со странником. Они, и это удивительно, не проявили к нему особого интереса, да и Ксенофонт отмалчивался. Меня беспокоила мысль: почему путник зашел именно в мой дом? На первый взгляд мысль может показаться навязчивой и нездоровой. Ксенофонт забрел случайно, также случайно он мог постучаться в двери другого дома, но на идею о намеренности меня натолкнула загадочная зеленая книга. Не мог Ксенофонт по рассеянности забыть такой массивный предмет, оставить его на видном месте. И еще… Знал ли он, что я имею знакомство с библиолог? Но что толку думать об этом! Странник будто соткался из снежной заверти, пришел в мой дом, а затем исчез – развоплотился – точное слово, ибо никто не видел его уходящим.

Я попытался сопоставить внешность Ксенофонта с Добровым, которого видел не раз, и в блужданиях по минувшему память моя забрела в те годы, когда Добров еще не начал странствовать. Он был студентом, оканчивающим обучение.

Помню первую встречу. Он явился со своим приятелем по учебе в дом к Гурылёву Степану Николаевичу. Кроме него была Оловицкая Ариадна Дмитриевна. Оловицкая и Гурылёв, кажется, тогда еще не были мужем и женой, хотя я могу и ошибаться.

Беседы дословно не запомнил, говорили о разном.

Добров был худ и бледен. Его внимательные черные глаза – живые искры жизни, светились ярче от рифмованных строчек. Тогда он был очарован стихами, но подобная характеристика не выделяла его среди прочих, потому как в те времена все опьянялись поэзией, кажется, больше чем вином.

Стихов Доброва я не запомнил, они оказались по-хорошему, если так можно говорить, юношескими. Ожидаемо являли собой образец расплывчато-романтических стремлений в туманную даль, воплощенных в словах о бледной и прекрасной заре, благосклонно уступающей место сиянию дня: еще не появилось торжествующее солнце, но его лучи пронзили синее дыхания утра. Да, там встречались такие слова: «синее дыхание утра» и, если непредвзято относиться к первым поэтическим опытам Доброва, то за алхимией строк можно разглядеть неясные контуры философского камня – неизвестной земли будущего.

Не поддавались описанию и образы, возникающие у меня при звучании этих стихов, тем более голос Доброва лился как из тумана: неуверенно, зыбко и тихо, точно ручей, но Гурылёв похвалил стихи и задал вопрос:

- Вы увлекаетесь народничеством?

Вопрос прозвучал неожиданно.

Под народничеством понималось стремление Доброва странствовать, или, как говорили тогда, «ходить в народ». Услышав робкое «да», Степан Николаевич продолжил:

- Безусловно, с такими стихами в народ ходить нельзя. В русскую рабочую среду нужно идти с тем, что культурой не пахнет. Наше высокое парение для той среды не по нутру, не по духу, не по уровню восприятия и состояния. Народу нужны речи других людей, людей простых, или обладающих простотой передачи мыслей.

- Вы считаете наш народ обделенным даром восприятия?

- Отнюдь. Это способный народ, но нужно время, чтобы научиться воспринимать правильно парение к горним вершинам, нужен опыт. Еже ли мы затеяли эпоху просвещения, то делать следует сие с особой осторожностью, иначе можно наломать дров, да и начинать следовало бы века два назад.

- Все-таки вы не доверяете ему.

- Просвещение… - изрек Гурылёв, на мгновение задумался и продолжил: - Хотелось бы стоять на пороге мира, в котором каждый будет знать место и час своего рождения, место и день своей смерти. Мир, где смерть это не купание в волнах небытия, а шаг к пониманию истинной свободы, где смерть – приход в мир, что не знает народов и государств, но знает единое человечество. Хотелось, чтобы человек, отойдя от дневных забот, пошел бы читать клинопись созвездий. Понять волю звезд – вот настоящее просвещение, а значит, истинная свобода. Но будет ли так?

Юный поэт ничего не ответил.

Ушли мы от Гурылёва вместе: я, Добров и его приятель. Шагали в молчании, только раз Добров спросил меня:

- А как вы думаете, он нормальный человек?

- Степан Николаевич?

- Да.

- А отчего у вас возникли сомнения?

- Я его раньше видел на поэтических встречах. Мы не были знакомы близко. В одну из таких встреч он рассказывал с жаром о единороге, будто животное на самом деле существует, оно редко встречается в южных странах.

- Степан Николаевич нормальный человек, - успокоил я Доброва.

- А единорог? Он так говорил о нем…

- Если господин Гурылёв верит в единорога, значит ему так удобно.

- А вам?

- Мне тоже, тем более через единорога он выбалтывает многое такое, о чем сам бы не решился говорить прямо.

Доброву были в новинку чудачества Гурылёва, мне же они казались невидимым щитом, который Степан Николаевич выставлял между собой и несовершенством мира, недаром же он написал белые стихи:

Я страшусь обломанной стрелки

на часах, что стоят на камине,

опрокинутого вдруг стакана,

из которого льется вино,

пса подворотен еле живого,

страшен поезд, отъезжающий в ночь,

иль увидеть вместо привычного «ты»

страшное «вы» в письме близкого друга,

страшен всевидящий глаз,

устремленный в тебя неотрывно,

осознание собственной глупости

страшно…

Как не сопоставлял Ксенофонта с Добровым, ничего не выходило, я больше склонялся к мысли о том, что это два разных человека, а тот растрепанный силуэт под фонарем, что спрашивал адрес, возможно, третий человек. В уме не вязался восторженный юноша, декламирующий о бледной заре, с бородатым мужем – с Ксенофонтом.

Помню, Гурылёв сказал мне о поэзии Доброва:

- Надеюсь, у него пройдет период патетики в поэзии.

- Она плоха?

- Вовсе нет. Только время течет, и человек не может не меняться, а старик, сочиняющий простенькие стишки для чувствительных курсисток, видится мне явлением искусственным. Это не означает, что старик не может писать о любви, это означает, что в преклонном возрасте она видится иначе. Чувствительные стихотворения любят или дураки, или кролики.

Странным было это замечание, особенно последнее слово. Я не понял, о каком поэте, который пишет для курсисток, он сказал, возможно, никакого поэта и не было, посему не стал уточнять у Гурылёва смысл пассажа с упоминанием кроликов.

Вечером я встретился с Барагуевым в «Мартовском коте».

Мы сидели вместе в середине залы, нас отделяли два стола от авансцены, также за нашим столом оказались Гурылёв и Оловицкая.

На сцене находилось пианино – лучшее решение для такого маленького пространства. От авансцены с обеих сторон сходили пологие ступени, по одной из них поднялся Фирнов. Хозяин «Мартовского кота» никак не объявил известного композитора.

Я уже привык к этому, хотя в первое посещение немного смутило молчание. Пусть и известный в поэтических или музыкальных кругах человек поднимался на сцену, но традиция и приличие требовали представления, но, по-видимому, безмолвное приветствие творца было новым веяньем. Так люди встречают восходящее солнце – молчание и созерцание светила – самое уместное.

В древности существовали культы солнца, люди поклонялись ему, они соблюдали ритуалы, были песнопения, заклинания и подношения, гимны, молитвы и танцы, но торжественная тишина оказалась всеобъемлющей формулой почитания, самой исчерпывающей. Молчание вместо тысячи слов – лучший дар богу.

Фирнов, никуда не торопясь, поднялся на авансцену, будто восходящее солнце. Сам композитор напоминал ночное светило – луну – застывший холодный взгляд скользил мимо зрительских мест. Фирнов был смугл, черные волосы зачесаны назад, аккуратные усы – это изящные чуть изогнутые линии, будто нанесенные тушью. Со своего места я увидел музыканта в профиль, и он, действительно, вызывал ассоциацию с молодым месяцем, что бледнел на темнеющем небосводе.

Композитор опустил гибкие пальцы на черно-белый ряд октав и, ничего не произнося, заиграл тихую мелодию.

Сочинения Фирнова я слушал и раньше, но всегда посещала мысль о том, что таких гармоний не существовало, и раньше они не звучали, даже если они звучали во второй раз. Он умел одну и ту же композицию сыграть по-разному, и это не было с его стороны проявлением небрежности или бездарности, Фирнов часто увлекался и вплетал в ткань мелодии золотую нить фантазии.

Больше всего меня удивляла его способность находить гармонии в верхних регистрах, где по канону их быть не должно, но он настаивал на этих гармониях в высоких октавах, используя постоянно, что, в конце концов, слушатель молчаливо соглашался с ним.

Когда в воздухе растворились последние созвучия и зрители зааплодировали, Барагуев наклонился ко мне и произнес:

- Честно говоря, в растерянности от твоего приобретения.

- Совсем ничего?

- Эта книга остается для меня тайной за семью печатями. Видимо, руку к ее созданию приложил ограниченный круг лиц, если говорить языком канцелярии. И этот ограниченный круг надежно хранил тайну фолианта, что даже после того, как он попал в руки Ксенофонта, ничего нельзя сказать. Ниточка оборвалась.

- Всё безнадежно?

- Увы.

- Книга она либо есть, либо ее нет, - напомнил я изречение.

- Пожалуй…

- Интересно, причастен ли был Ксенофонт к тому кругу лиц?

Барагуев, пожав плечами, ответил:

- Два века прошло.

Ксенофонт, безусловно, не бессмертен, он обыкновенный человек и не живет двести лет на земле. Всерьез рассуждать об этом нельзя, но никто не исключает, что кто-то из его предков оказался причастен к созданию фолианта.

- А о какой книге вы разговариваете? – спросил Гурылёв.

Я поведал вновь историю, которую рассказывал Барагуеву.

- Вряд ли Добров был способен на подобную мистификацию, - предположил Степан Николаевич.

Он задумался, и на его лице застыло выражение крайней сосредоточенности и заинтересованности, однако, решил я, вряд ли Гурылёв поверил в чудо обретения фолианта – глаза его недоверчиво чуть прищурились.

- И в книге нет ни букв, ни символов? – заговорила Оловицкая.

- Да, - вымолвил я.

- Сказать бы об азбуке Морзе, - начал рассуждать вслух Барагуев, - но те точки и линии не похожи на них, я пытался, но получается хаос и, если в узорах есть смысл, если это ни чья-то шутка, то должен быть ключ, который существует вне книги. Рассуждать же о нем – неблагодарное дело, что воду в ступе толочь, ибо это не приблизит нас к разгадке тайны.

- Arcanum, - вдруг сказал Гурылёв.

- Что? – недопонял я.

- На латыни так звучит слово «тайна». Я скептически отношусь ко всем… ко всему оккультному, но с интересом изучил бы фолиант.

- Он у меня дома, - пояснил Барагуев. – Завтра было бы возможным…

- Завтра с Ариадной Дмитриевной мы поедем в имение. Приезжайте и вы вместе с Андреем Савельевичем, привозите с собой загадочную книгу. – И обращаясь ко мне: - Или что-то держит вас в городе?

- Нет. Я принимаю приглашение, - ответил я.

- Приятно слышать. Мое же мнение насчет сна, в котором вы путешествовали на корабле по океану… Думаю, мы правильно поступим, если я приглашу всех вас к вечеру.

- Почему?

- Arcanum навеял подобное сновидение, но это так… Мое предположение.

Барагуев одобрительно кивнул. Я промолчал, немного удивившись, ведь только что Гурылёв высказал недоверие ко всему оккультному.

За беседой я не заметил, как на сцену вышел писатель Гарсмил. Он прочитал странный текст, который тут же выветрился из памяти, однако позже встретился мне в одном, точно не помню каком, заграничном литературном журнале.

«Приятная прохлада хрустального воздуха пришла на смену морозным дням и, обнимая мир, крошила и уплотняла снег, преображая его в нечто новое, похожее на крупные кристаллы поваренной соли, что, обтаивая, серебрились на солнце, так мелкие осколки и брызги умирающей зимы играли со светом, расщепляя его на разноцветные искры, эти маленькие радуги бились в окошки, попадали в плен ледяных ресниц, что свисали с карнизов домов, казалось, каждая искорка по неясным причинам цеплялась паутинкой света за самое острие реснички и начинала вращаться, но вот, ледяной наконечник набухал прохладной слезой, в которую перетекала та самая искра света, капля срывалась вниз, присоединяясь к тишайшему потоку темных вод, что устремляются туда, где кончается весна и начинается лето.

Там, летом, где темнеет у горизонта изумрудная полоска леса, одетая в туманную кудель, что локонами, овевая, зацепилась за пальцы и руки деревьев, дышит на монеты листьев, и кудель – дыхание земли, дыхание незаметное, размеренное и, закрыв глаза, представив полдень и ветров движение, похожее на осторожное движение невидимой руки, что приглаживает травы на полях и лугах, представляешь себе, что вот этот вкрадчивый звук, это спокойное шипение-шелестение и есть дыхание земли, оно похоже на дыхание спящего великана, но с трудом верится, что великан уснул, ибо торжество жизни, ее песни, звуки, запахи указывают нам на величественного духа, который давно бодрствует, он и является тем великаном, что с приходом осени вряд ли засыпает.

Осенью меняется его дыхание, и трудно уловить в чем заключена перемена, не только же в том, что ветер стал холоднее и порывистей, он приносит ледяные дожди и покрывает лужи тонкими корочками льда, похожие, если бы не их прозрачность и узорчатость, на пенки на молоке, но молоко теплое, а лед студеный, он сковывает палую листву, одевает в хрусталь тонкие ветки, лишь выглянет солнце – и хрусталь исчезнет, это остатки летнего тепла борются с зимой, кажется, в полдень природа оживает, и застывшие желто-красные фонтаны деревьев есть дыхание жизни, где каждый листок – осколок солнца, дрожащий на ветру, под ногами также лежат осколки солнца, а сухой шелест напоминает лето, напоминает дыхание невидимого духа земли, который в воображении нашем расправляет плечи, вставая в полный рост, чтобы противостоять зиме.

Но зима побеждает, она белой шубой окутывает мир, и мир замирает, и ты вспоминаешь невозможную тишину, светящиеся дырочки звезд, подобные раскаленным до бела шляпкам гвоздей, словно кто-то приколотил небесную твердь, похожую на застывшую смолу, и этот купол, накрыв всё, отгородил нас от звуков внешнего мира, и кажется таким невероятным и необъяснимым, что где-то есть день и пронзительная синева, и белый круг на ней, что похож на разогретую сковородку, но зимняя ночь все-таки пленяет нас заснеженными домами, припорошенными дорогами, и только сизоватые дымы поднимаются вверх, а если прислушаться, то различишь одинокий голос запоздалых саней, различишь и не поверишь: зачем и куда едут, и можно ли, даже в такой тишине, различить шипение полозьев, глухой топот копыт и поскрипывание снега?»

Возможно, не стоило приводить этот большой отрывок, но сейчас, переписывая его с помятого листка, вырезанного из журнала, я вернулся в прошлое, растворившись в нем. Мы вспоминаем прошлое не потому, что боимся забыть, ведь мы многое забываем, а потому, что оно заряжено ощущениями и чувствами. Минувшее – не совсем наша память, это эмоциональный след на душе, который отпечатывается навсегда. Чем сильнее чувства, тем глубже отпечаток. Некоторые даты из прошлого являются мановением, словно скользнула ладонь, чуть касаясь мокрого песка, но на песке не оказалось следов.

После Гарсмила на столах появилось вино, было еще много выступлений, а когда все закончилось, Степан Николаевич произнес:

- Мы хотели ехать на последнем вечернем поезде…

- Но, кажется, он ушел, - сказал я.

- Точно, - с улыбкой произнес Гурылёв. – Отразим же сие в памятной книге «Мартовского кота».

Это был намек, что пора идти домой. Все четверо мы направились в сторону выхода, ненадолго задержавшись у раскрытой книги. Степан Николаевич перелистнул на чистую страницу и написал шуточную жалобу. Ее текста дословно не запомнил я, но смысл был таков: уведомляю хозяина сего поэтического кафе в том, что мы, проведя несколько часов в нем, настолько оказались увлечены интерьером и атмосферой, что опоздали на последний вечерний поезд, и посему рекомендую исправить данную оплошность; считаю необходимым повесить на стену часы с большим циферблатом и крупными цифрами, что, безусловно, вызовет необходимость учредить новую должность часмейстера, с уважением… И прочее.

Дальше в памятной книге шли фамилии: «Гурылёв, Оловицкая, Колобов, Барагуев». Затем указание точного времени и даты. Время было подчеркнуто тройной линией. Вспоминая это, до сих пор слышу троекратный жесткий прочерк пера отдаленно похожий на звук скольжения конька по льду.

Безусловно, мы поддержали шутку, и каждый из нас расписался напротив своей фамилии, а Гурылёв нарисовал под жалобой веселого детеныша единорога, что озорно подмигивал.

В хорошем расположении духа наша небольшая компания высыпала на улицу. Мы говорили, точнее, сорили разными темами, вряд ли слушали друг друга, а если и слушали, то не до конца. Вдыхая морозный воздух, одурманенные легким вином, очарованные музыкой и прозой прошедшего вечера, не заметили, как к нам подошел жандарм и попросил вести в общественном месте спокойнее, что по себе выглядело смешно, ибо город ночью оказался безлюден.

- Общество? – удивился Гурылёв. – Какое общество? – Он картинно осмотрелся по сторонам, разведя руками. – Но я вижу лишь исключительно своих добрых знакомцев, которые… - Он замешкался. – А вы знаете, кто я? Я – русский поэт. А, так вы не знаете, что я русский поэт? Сие весьма прискорбно, поэтому придется броситься с моста!

Служитель закона встретил нас на мосту, и весь этот спектакль Гурылёв устроил над замерзшей рекой и бросаться на лед вовсе не собирался. Он лишь сделал несмелое движение в сторону перил.

- Не положено, - тихо и в тоже время убедительно начал наставлять жандарм. – В общественных местах не полагается учинять безобразий.

Мне показалось, он говорит архаично-канцелярским языком.

- Кроме прочего, вы ошибаетесь. Я знаю вас. Ваша фамилия Гурылёв. И да, поэт.

- Как это мило, - елейно выдохнул Гурылёв. – Я в восхищении. Друзья, прекратим склоки и безобразия и отправимся по домам.

Жандарм благожелательно кивнул нам, а мы действительно отправились по домам, ибо усталость и сон брали свое.

Глава 3

Меня ждали чистая постель и холодный ужин, от которого я отказался. Засыпая, вновь вспомнил странный сон о путешествии к острову Эфо. Сейчас капитан и команда «Пилигрима» должны были сойти на берег приморского городка для временного отдыха. Капитан, видимо, сидел в трактире, хотя сие заведение трудно было назвать трактиром. Капитану слышалось в этом слове – трактир – разухабистость, удаль, желание погрязнуть навсегда в угаре и мороке безвременья и безпространственности. Трактир – то, что располагает к греховным мыслям о пьянстве, эстетам здесь не место, нечего искать им в подобных местах новых и чистых ощущений. Только в ресторанах, что дорожат своей репутацией, алкоголь не более чем повод встретиться, не более чем второстепенный штрих, украшающий беседу двух и более людей, объединенных одним интересом.

Капитана портовый трактир немного удивил. Имея неприметное название – «Синий якорь» - заведение выбивалось из общих представлений о… Кстати, подумал капитан, а почему же якорь синий? Синие воды океана, в них легко затеряться синему якорю? Наверное, так.

Обстановка в трактире оказалась благорасполагающей: нет пьяных до свинства матросов, бродяг, неясных человеческих элементов, о которых можно сказать, что они лишь, продрав глаза, находясь еще во власти сна, заявились оглушить мозг очередной порцией вина иль пива, чтобы окончательно не проснуться. Как говорят в таких случаях: выпить, и весь день быть свободным от окружающей действительности.

Было раннее утро, трактир был полупуст. За столами люди сидели через одного. В воздухе витал смешенный аромат кофе, табака, выпечки и еле уловимый запах алкоголя, но алкоголя опять-таки приличного. Винный запах оказался не резким. Дух спиртного не бил в нос и не оглушал рассудок.

Капитан сидел за столом с негоциантом. Беседа подходила к концу, отчего возникло неловкое молчание, которое нарушил торговец:

- Я не желаю, Рэд, чтобы ты уходил разочарованным. Но и в тоже время не могу решиться на такую авантюру…

- Авантюру? – удивился капитан. – Но мы не пираты, не собираемся грабить корабль, то есть я не предлагаю тебе обчистить корабль. Всего лишь побывать на острове…

- Эфо?

- Да. Так его назвал человек, спасенным нами. И я видел… Я видел всё своими глазами. Веришь?

- Безоговорочно.

- Значит?..

- Всегда есть выход. Я работал с тобой не раз. Я когда-нибудь обманывал?

- Нет.

- И поэтом не дарю напрасных надежд, но готов помочь. Смотри… - Негоциант достал из внутреннего левого кармана кафтана, где обычно лежат монеты, чистый клочок бумаги и короткий карандаш. – Напишу тебе адрес. Это недалеко.

Он стал писать. Мягкий грифель тихо зашипел. Капитан обратил внимание на карандаш. Видимо, подарок. Его деревянная граненая рубашка покрыта изумрудной краской, что слегка облетела, а грани украшены золочением. С тупого конца карандаш был закрыт золотым колпачком, напоминающим дамский мизинец. Подарок от неравнодушной поклонницы, или…

- Вот и всё, - произнес купец и закрыл колпачком пишущую часть канцелярского аксессуара.

- Чей это адрес? – спросил Рэд.

Адрес, кстати, был знаком. Может, решил капитан, бывал в тех краях, ну, да, скорее всего, недалеко от моря, ясное дело…

- Господин Грегори и госпожа Олив. Хотя я бы поставил госпожу Олив на первое место. Она любит, как ты говоришь, подобные «авантюры».

Рэд с минуту рассматривал клочок бумаги, будто пытался запомнить адрес.

«Авантюра… Аван-тюра, - машинально повторял он про себя, - странное словечко, чужое. Кто его придумал, а главное, как оно сохранилось до наших дней? Кстати, имеются и другие слова, например, «аванпост», «авансцена». То есть выходит следующее… «Аван» - что-то, находящееся впереди, что-то идущее впереди. Да, авангард. Это значит… Воины, идущие впереди, а «авантюру» правильнее расшифровать, как тур, то есть путешествие, которое происходит впервые. Первопроходцы. Авантюристы. Исследователи неведомого. Они всегда оказываются раньше всех в новых местах… Убрал он золоченый карандаш в левый внутренний карман. Когда купцы прощаются друг с другом, то в поклоне прикладывают ладонь к сердцу, и в этом жесте нет ничего церемониального, ничего от этикета, только голая практика. В левом нагрудном кармане обычно лежит мешочек с деньгами и, прощаясь, торговцы проверяют его наличие, не украл ли деловой партнер монеты. Возможно, раньше так и было. Но сейчас негоцианты деньги не крадут друг у друга из нагрудных карманов, ибо мир слишком тесен, а репутация дороже».

- Что скажешь? Сомневаешься? – спросил торговец, видя на лице капитана замешательство и сомнение.

- Вовсе нет. Господин Грегори? Где-то что-то слышал… Спасибо за адрес.

- Вот и отлично. За работу с тобой я расплатился, но работа, помимо всего прочего, будет ждать тебя в будущем. Обещаю. А пока можешь отдыхать.

- Да, пускай команда отдохнет, а я прогуляюсь, - ответил Рэд, показывая клочок бумаги. – Узнаю.

Он убрал адрес в карман.

Негоциант покинул «Синий якорь».

«Господин Грегори и госпожа Олив? – подумал капитан, - Интересно, интересно… Большую часть времени провожу в море, но откуда, точнее, отчего кажется, я слышал эти имена. Наверняка, связано с какой-то скандальной историей».

Рэд вышел из трактира. Пахнуло свежим морским воздухом, в который тонкими нитями вплелись ароматы соли, йода и мокрого дерева. Это те запахи, что успокаивали его душу.

Существуют картины морского пейзажа, что дают отдых глазам. Там у горизонта, когда наступает закат, светило будто окунается в соленую воду, и вода пламенеет светом, а временами кажется, солнце как круглый сахарный шар, растворяется без остатка. Запахи. Звуки. Всё это возвращает душевное равновесие, а рассудок освобождается от сутолоки мыслей, и остается одна мысль: надо смотреть, слушать, вдыхать, ведь такой простор! И эта одинокая мысль, будто затерявшаяся среди пространств внутреннего мира, наслаждается обретенной свободой. Свобода – это одиночество, хотя какое одиночество? Ты просто наедине с морем. Оно манит, и хочется лечь на курс и плыть, плыть, плыть… А посреди водного простора, вспоминая портовые запахи, тоскуешь по земле. Такое вот странное чувство, так и мечешься между двух стихий, между водой и сушей.

Рэд достал клочок и еще раз прочитал адрес, насупил брови, припоминая. Господин Грегори. Госпожа Олив. Наощупь бумага не хрустела в пальцах, будто вобрала влагу, и капитан не удержался и понюхал сложенный клочок. От него пахло едва уловимым водянисто-цветочным ароматом.

Рэд, вернув бумагу во внутренний карман, отправился по адресу.

Он быстро нашел нужный дом, похожий на миниатюрный дворец, выстроенный в колониальном стиле, но что за стиль это такой, капитан вряд ли мог бы ответить вразумительно. Он никогда не задумывался над этим, много раз слыша о нем. Колониальный стиль? Причем здесь колонии, и какие колонии? Экстерьер таких домов – дворец, лишенный вычурности и архитектурных излишеств. Скорее всего, строение больше стремилось к функциональности, чем стремилось поразить красотой, и в то же время, не утратившее изящества линий. Это были не голые геометрические формы, его округления и изгибы, если так можно говорить, разбивали унылость тех самых форм, хоть внешне дом господина Грегори и госпожи Олив оказался однотонным – белого цвета. Внутри имелись проходные комнаты, залитые светом и воздухом – модель бескрайних пространств в миниатюре.

Рэд направился по широкой тропе, ведущей к парадному входу. Тропа была очерчена бордюром, а сам путь усеян мелкими белыми камнями, которые приятно хрустели под стопами. Навстречу капитану вышел кто-то из прислуги и произнес:

- Добрый день.

- День добрый. Могу ли я видеть господ?

- Прошу вас, они сию же минуту выйдут.

Слуга указал вправо за куст. Только когда капитан приблизился, то заметил, что за высокой посадкой прятался белый круглый стол под широким зонтом – отличное место для отдыха в полдневную жару. Стол окружали кусты и деревья, которые создавали ажурную беседку, и полутень всегда присутствовала в этом тихом месте.

Рэд погрузился в плетеное кресло из ротанга, заранее вынув карту.

На пороге дома появилась госпожа Олив.

Была она одета в белое обтягивающее платье, отчего походка женщины показалась капитану скользящей. Плечи открыты, а на голове имелся намек на шляпку, скорей уж незамысловатое украшение, при изготовлении которого используется минимум материала с максимумом прибыли для производителя. Дорогая и модная вещица, оценил про себя капитан, вставая для приветствия и придерживая рукой карту, чтобы та не соскользнула от легкого дуновения.

- Здравствуйте, капитан…

- Капитан Рэд. Не стоит госпожа напрягать память. Вы вряд ли знаете меня, но негоцианта по имени Эфраим…

- О да, господин Рэд. Редкое имя. Конечно, я его знаю. Он частый гость в нашем доме.

- И вот именно господин Эфраим посоветовал мне искать меценатства у вас.

Госпожа Олив на несколько секунд опустила веки, чтобы изучить карту. За это время капитан рассмотрел ее лицо. Оно не было ни крупным не маленьким, черты идеально гармонировали, но не запоминались с первого раза, и только округлый нос немного, так показалось Рэду, виделся крупнее, но опять же не разрушал приятного впечатления. Когда же женщина подняла на гостя голубые глаза, в ее взгляде читалось горделивое отстранение, но гордость не разрасталась до гордыни и призрения, снова эта сдержанность и гармония.

- Мой муж скоро вернется. Думаю, ваше предложение стоит обсудить дома. Прошу.

- Благодарю.

- Следуйте за мной.

Они вошли в комнату для приема гостей. «Чайная комната», - отметил про себя капитан, заметив низкий стол по центру.

Стол был из темного дерева на массивных изогнутых ногах. На столе стояли чайные приборы на подносе, лежала открытая коробка черного шоколада, рядом располагалась вазочка с цукатами и марципанами, колокольчик и небольшой хьюмидор – он закрыт, а немного не в середине, нарушая симметрию, стояла толстого стекла ваза с белыми розами. По бокам, как водится, мягкие темно-бежевые в легкую коричневу кресла и диван. Рядом с ним настольный торшер. Дальше за столом у стены – камин цвета слоновой кости, на нем разнообразные безделушки, но полка не выглядела загруженной. Слева и справа от камина проходные окна. У правого окна Рэд увидел большую подзорную трубу, возможно, телескоп на треноге. Эти два окна выходили на океан.

Госпожа Олив предложила сесть гостю, позвонила в колокольчик и направилась к камину.

Как оказалось, на каминной полке стоял аллофон, который капитан вначале принял за изящную шкатулку. Слуховой динамик был спрятан за аллофоном, а маленький рупор выдвигался из недр устройства на телескопической штанге.

- Dico, - произнесла госпожа Олив. – Позовите, пожалуйста, господина Грегори. – Недолгое молчание. – Grazie, arrivederci. – И, обращаясь к гостю: - Мой муж выехал из конторы, он скоро будет дома.

Появился слуга.

- Мэрф, распорядитесь насчет чая, - дала указание женщина, закрывая аллофон.

Слуга взял с подноса чайник и удалился.

Госпожа Олив села напротив капитана и вымолвила:

- Что ж, пока Грегори едет, я готова вас выслушать.

И Рэд рассказал всю историю с обнаружением в океане острова Эфо, указав его на карте.

Когда история подходила к концу, капитан услышал краем уха невнятное пыхтение самоходной коляски – вернулся хозяин дома. Было он одет элегантно и скромно в строгий костюм, словно рыцарь, закованный в черные доспехи. Как показалось Рэду, хозяин был слишком тепло одет. Лицо господин Грегори имел худое и вытянутое, но без намека на болезненную худобу, ибо цвет кожи чистый и ровный с легкой розовостью.

- Милый, - радостно встретила жена мужу, протягивая руки, - это великолепно, это удивительно.

Грегори, поцеловав руку Олив, обратил взор на гостя.

Гость встал и представился:

- Капитан Рэд. Смею заметить, вы удивлены.

- Отнюдь. Зная мою жену, отнюдь, - сказал хозяин дома и, улыбнувшись, вперил глаза в капитана.

Глаза Грегори были крупными и глубокого черного цвета.

Слуга принес чайник, разлил напиток в три чашки и, поправив на подносе маленькую сахарницу и молочник, ушел.

- Капитан Рэд, вы обязаны рассказать еще раз моему мужу эту удивительную историю обретения.

- Что ж, - сказал хозяин, - весь во внимании, прошу. – И указал жестом на стол.

И история обретения острова прозвучала во второй раз.

- Весьма любопытный случай, весьма, - задумчиво вымолвил господин Грегори. – Сама история загадочная, хотя я не люблю тайны, но как такое могло случиться, что «Пилигрим», ложась всегда на один и тот же курс, как заколдованный проплывал мимо Эфо, мимо острова, будто его и не было на картах? Что ж, стоит выпить чая и поговорить об этом подробнее.

В время чаепития хозяин бросал короткие фразы, уточняя детали о курсе, о корабле, о команде. Рэд понял, раз речь потекла в подобном русле, меценат найден, и Эфраим оказался прав, поставив на первое место госпожу Олив, она играла не последнюю скрипку в этой семье, а, возможно, даже и не играла, а была дирижером скромного оркестра.

«Интересно, - задумался капитан, отставив чашку, - у них есть дети?» Негоциант не обмолвился, да и зачем ему, так как это не относилось к путешествию на Эфо.

Эта странна пара – Олив и Грегори – не виделась супружеской четой. Даже слова «пара» или «влюбленная пара» к ним не подходили. Были они разными, не похожими друг на друга внешне, а в едва уловимых нюансах поведения: манере говорить, походках, жестах легко и ясно читалось – эти люди не с одной планеты. Госпожа Олив вся воздушная, как облако, но себе на уме, или, как иногда говорят, в своих мыслях она не расточительна и отчеркивает их, следит за словами. Хозяйка дома – женщина вполне земная, хотя и скрывается за маской отрешенности от мирских дел, но ей сие позволительно, ибо, наверно, господин Грегори довольно-таки богат. Он вошел в гостиную уверенной походкой, молчаливо показывая деловую схватку, не смутился перед незнакомым человеком, вот и после чаепития, никому ничего не говорю, встал и стремительно направился к аллофону.

- Dico. Послушай, Сэм, я возьму длительный отпуск, так что ты за главного в конторе. Что? Да, да, именно. Отличная фраза, почему она тебе не нравится? Да, со слов «во избежание подобных эксцессов» и далее по тексту ничего не меняй. Согласен. Звучит вычурно и канцелярски, тогда замени на «подобных случаев», или «недоразумений». Главное, чтобы документ был составлен прозрачно и ясно. Мне ли тебя учить. Да. Именно. Arrivederci.

Вернувшись на место, Грегори красноречиво посмотрел на капитана и машинально взял чашку.

- Что же вы решили, господа, - обронила фразу Олив.

Фраза была пустой и ненужной, цель ее одна – заполнить возникнувшую паузу.

Господин Грегори, продолжая держать чашку, произнес сухо:

- Капитан Рэд, можно еще говорить о предстоящей авантюре, но… Но это чересчур высокопарные слова для сего случая. Я не вижу авантюрности путешествия на остров Эфо. Скорей могу сказать следующее: мы имеем дело с научным любопытством, с исследовательским духом и жаждой всего нового. Если Ксанф действительно стремился и остался на том острове, заверяю, там превосходные условия для проживания.

- Субтропики, - рассеяно вставил слово Рэд, не понимая, к чему была брошена последняя фраза.

- Да дело даже не в этом. Отбросив таинственность, хочется встретиться с тем господином. С Ксанфом. Увидеть в живую этот остров, ощутить, так сказать, твердь под ногой, а не созерцать издали Эфо. Ты как смотришь на это, милая.

- Безусловно, я согласна. Не все же жить прошлым, или мечтами о грядущем. Не хотелось быть безумной старухой в номере гостиницы, пишущей письма прошлому, которые не дойдут до адресата, ибо адресат мертв.

- Верно. Решено. – Хозяин, поставив чашку на поднос, протянул руку капитану. – Сделка заключена. – Капитан пожал руку в ответ. – Пусть ваша команда отдохнет, день или два, столько, сколько вы сочтете нужным. Затем приходите в наш дом.

Рэд откланялся и покинул чету.

Он, возвращаясь в портовую часть, размышлял о том, как верно сказано господином Грегори и госпожой Олив. Хозяин упомянул о твердых основаниях, ибо видеть остров и быть на нем, стоять на его берегу, безусловно, разные вещи. Мелькнула несмелая мысль, от которой капитан отмахнулся: «Да нет, был Ксанф, и был остров, не мираж ведь?» А госпожа Олив упомянула о номере в гостинице. Ведь что большинство людей делают в своей жизни? На что ее тратят? Ничего не делают, и тратят время напрасно. Они будто видят течение реки из окна номера. Жизнь проплывает мимо них, уходит за горизонт, общественные условности сковывают ум и волю, а надо просто встать, выйти за дверь и увлечься речным потоком. Неважно, куда он унесет тебя, зато не будет скуки бытия. Можно думать о совершенных ошибках, сожалеть о поступках, но это и есть бесплодное брожение мыслей. Перебирать прошлое, перебирать то, чего не существует, то, что стало памятью.

Приход капитана Рэда в дом Грегори стал минувшим, застыв в памяти вселенной и нескольких человек. Прошло три дня, и «Пилигрим» направился к своей цели. Погода на море стояла тихая, легкий ветер беспокоил водную гладь, рисуя рябь и искажая отражение малооблачного неба.

Когда корабль приблизился к острову, то проступила пестрядь суши, населенная тропическими деревьями и растениями. Облака над Эфо, как показалось команде, сгрудились. Они, словно живые, теснились на бескрайней синеве, превращаясь в белопенные башни всевозможных конструкций.

- По крайней мере, с виду обычный остров, - изрек господин Грегори, когда люди ступили на берег.

Его изящно-тонкая трость вонзилась в сырой песок, словно проверяя материальность суши.

Олив осмотрелась.

- Здесь заросли, - сказал капитан. – Стоит исследовать побережье.

И люди отправились вдоль линии прибоя. Обувь утопала в теплом песке, песок сухо хрустел под ногами.

- Я ошибся, - произнес Грегори, смотря вглубь острова.

Там ясно виднелось свободное пространство – небольшой клочок, где не было ни деревьев, ни кустов. Рэд присмотрелся. Это оказалось поистине странно: песок плавно переходил в камни, будто сквозь него проступила тропа, выложенная то ли песчаником, то ли обожженной глиной светлого тона. Капитан не смог определить материал, его больше отвлекала эта тропа узкая для колес самоходных колясок, но широкая для одного человека.

Дорога из желтого кирпича застывшими волнами уходила в заросли, изгибаясь вправо.

- Воздух здесь какой-то… - Госпожа Олив задумалась. – Наэлектризованный.

Но больше всего удивило то, что скрывалось за поворотом. За ним возникли открытые пространства, песок превратился в серую почву, поросшую густой травой, а искусственная тропа, вытянувшись как струна, терялась вдали, где виднелось непонятное высокое строение.

Путешественники, приблизившись к нему, рассмотрели не то храм, не то замок, не то богатый каменный дом – таких строений они раньше не встречали, да и такие здания казались невозможными, то есть не хватило бы человеческой фантазии придумать их, а с точки зрения законов архитектуры невозможно построить. Странный дом должен упасть под действие силы тяготения. Дом подражал облакам, что парили над ним, но если облака, будучи причудливой башнеобразной формы, что отливали нежным розовым и зеленым, были всего лишь скоплением пара, то белый камень с темными агатовыми включениями не мог зависнуть в воздухе. Перед взорами людей открылась не застывшая в камне музыка, а природное явление, спустившееся с небес.

- Я не верю в происходящее, - вымолвил Касс.

Рэд только покосился на него, но ничего не ответил. Команда, как фигурки на шахматной доске стояли и смотрели вперед, затем синхронно подняли взоры. Взоры скользнули по белоснежной башне, заканчивающейся лукообразным пиком. Господин Грегори и госпожа Олив, ничего не говоря, направились внутрь, и команде ничего не оставалось, как последовать за ними.

Внутреннее убранство храма также оказалось белого цвета, а свет, так почудилось всем, пронизал стены здания насквозь, отчего те светились, но это невозможно, ибо стены, сколь не виделись воздушными, имели осязаемую толщину.

- Мы внутри большого цветка, - сказала Олив.

- Точно, - подтвердил Грегори. – Будто присутствуешь при зарождении нового мира, будто застывшее мгновение, а вон вдали новая жизнь.

И все обратили взгляды на противоположную стену храма, и только после сего осознали, что находятся в зрительном зале. У дальней стены располагался причудливой формы орган, перед ним на возвышении, как на авансцене, стоял Ксанф лицом к вошедшим гостям. Перед Ксанфом был пюпитр, что похож на церковный аналой, на пюпитре горели две свечи в тяжелых серебряных подсвечниках. Они освещали лежащую книгу.

- Здравствуйте. Я приветствую вас на острове Эфо, - произнес Ксанф.

Касс, приблизившись к авансцене, узнал книгу, лежащую на аналое. Это был Arcanum. Это был его фолиант, точнее он недавно стал его владельцем по воле случая, или по воле Ксенофонта, который нарочно оставил книгу у камина в тот морозный снежный день. Да и никакого Касса не было в храме, он – Колобов.

- Здравствуйте, - повторил Ксенофонт. – Наверно, вы удивлены, что оказались здесь, хотя, обладая такой книгой и зная историю ее обретения, чему поражаться? Дорогих гостей я обязан угостить, но, к сожалению, у меня поспели только яблоки.

На авансцене из воздуха возникла плетеная корзина, заполненная доверху спелыми фруктами, возник, словно в тумане, детеныш единорога. Он начал есть яблоки.

- Пожалуй, стоит проснуться, - сказал Гурылёв. – Мы зашли чересчур далеко в своих фантазиях.

- Это не фантазия, - покачал головой Ксенофонт. – Никто не знает, как на самом деле устроен мир.

- Надо сказать прислуге, чтобы одернули шторы, - вымолвила госпожа Оловицкая.

И свет наполнил храм. Колобов машинально зажмурил глаза, но свет пробивался сквозь тонкую кожу век.

Глава 4

Затем свет стал мягче, не так сильно бил в веки. Звуки моря, что царили в храме, замерли и исчезли. Пространство вокруг опустело и наполнилось чем-то иным, но знакомым. С закрытыми глазами Колобов понимал, что сейчас день, не торопясь, приходит на смену утра.

День хоть и наступал исподволь, словно ленясь, но был настойчив. Колобов не желал перелистывать титульный лист утра и переходить к страницам нового дня, но сквозь тонкую кожицу век беспокоил жидкий свет этого мира. Пришлось открыть глаза, встать с кровати и одеться.

Подойдя к окну, всмотрелся в улицу. День. Опять зима, как и несколько лет назад, но мир вокруг изменился, перемены, казалось, коснулись и природы. День на самом деле ленив и дрожит в сонной неопределенности, ибо, если глянуть на часы, утро давно посетило город, стрелки двигались по циферблату, но время, не механическое, а реальное почти не шло; оно не сдвинулось ни на единый шаг. Я вспомнил странное выражение, кажется, прочтенное в одном поэтическом сборнике: «ленивые рассветы».

Ожидают нас ленивые рассветы,

День – холодное стекло.

Разбросало время и смешало

Те вопросы, непонятные ответы,

И оставив для грядущих лет

Только пепел, только ничего.

Привожу по памяти, но, естественно, не уверен в правильности цитирования. В том стихотворении имелся диссонанс, и он в точности отражал мое сегодняшнее состояние и повседневное состояние мира.

Неуверен также я и в том, что происходило с нами недавно, а мне мерещится, что случилось это давно. Эта зеленая книга, оставшаяся у Барагуева, породила много мыслей. Путешествие на Эфо можно считать сном, или мороком, или… Неважно чем, ведь наваждение больше нас не посещало.

Вчера приходили люди в кожаных одеждах…

Я открыл им. На пороге стояли два человека. Лица обоих мужчин были заспаны, такое впечатление, что кто-то недавно разбудил их и велел прийти ко мне. Первый одет в кожаную куртку. Мимоходом вспыхнули обрывки слов: «Кажется, английская кожа, еще Великая война, англичане оказывали помощь, они присылали одежду, среди прочих вот эти кожаные куртки, однако не пригодилось, но пришлось позже…».

- Колобов? Андрей Савельевич? – сказал стоящий впереди молодой человек.

Второй, спрятавшийся за его спиной, сдержав зевок, хлопнул глазами и посмотрел в пустоту. Он тоже в коже, только в длиннополом плаще. Такое я в первый раз увидел, но раз они в коже, значит, что-то серьезное. Взглядом скользнул вниз, увидел штаны (ватные?) из плотной ткани и кожаные сапоги. Вид у незваных гостей, можно сказать, щегольской.

- Да. Я, - ответил.

- Есть предписание на обыск.

Первый достал какую-то бумажку и показал мне. Зачем? Я все равно не прочитал. Написано от руки корявым почерком. Как такое можно читать?

- Проходите.

Они вошли осторожно. В доме стояла тишина.

- Вы один?

- Да.

- В доме никого?

- Да. Никого.

К чему уточнение? Если один, то и в доме…

Неважно.

- Останься здесь, - сказал первый второму, который в плаще.

Тот кивнул и, никого не спрашивая, сел на диван. Первый лишь бросил безразличный взгляд на него и начал осматриваться. Тот, что в плаще закрыл глаза и сразу задремал.

- Ваш кабинет…

- Идемте, - ответил я. – Я провожу вас.

- Да, конечно… - И вновь я поймал на себе сонный взгляд с примесью удивления.

- Я вас слушаю.

- Почему на вы? – спросил незваный гость.

- Но мы незнакомы.

Молодой человек в кожаной куртке замолчал надолго, обдумывая мою фразу. За время молчания мы успели пройти в кабинет.

В окнах вчера, так же как и сейчас, стоял ленивый рассвет. Белая неопределенность в окне. Снег на улице чужой, хотя почему ему становиться чужим, ведь каждую зиму он один и тот же, ничего для снега не меняется, для природы тем более. Но день – не день, а выкидыш природы, который чудом не умер. По всем признакам должен угаснуть быстро, но живет неполноценно.

- Ваши книги? – спросил кожаный человек.

- Мои.

- Так…

Молчит.

Ничего не говорит.

Садиться мне не хотелось, ибо внутри невидимая пружина не давала этого сделать.

- Нагараджуна, - по слогам прочитал Кожаный, - это кто?

- Индийский философ. Жил в третьем веке нашей эры. Кажется.

Последнее слово слетело с уст помимо моей воли, сам не знаю, отчего. Фраза уже родилась, и должна была последовать точка, но сознание по нерасторопности пропустило еще одно слово, и ему удалось выскользнуть на свет незамеченным насекомым. «Кажется» растаяло в воздухе кабинета.

- А чем он занимался?

- Философ.

- Товарищ Колобов, вам следует явиться по адресу…

И еще одну бумагу он вынул из-под кожаной куртки. Бумага легла на мой стол.

- …Завтра, - закончил молодой человек фразу.

Этот адрес я знал. Не раз ходил мимо того здания.

Сейчас же, я стоял перед окном собирался с мыслями: надо идти, надо идти, чтобы это не значило, все равно, все равно…

В дверь постучали. Они? Они не говорили вчера, что придут за мной.

На пороге стоял Барагуев. Я пустил его внутрь. Мы разговаривали в гостиной.

- Иван Савич?

Я был удивлен его визиту.

- Не ждали?

- Даже не знаю, чего ждать от этого мира?

- К вам приходили?

- Вчера.

- И?

- Смотрели книги.

- Ясно.

- Поясните.

Тут я заметил в его правой руке вещевой мешок. Обычно с таким мешком он ходил получать паек, назначенный новой властью.

- Вы ходили за пайком? – попытался угадать я.

- Да… И кроме… Я решил передать вам временно на хранение Arcanum. Он вот, в этом мешке.

- На хранение, - эхом повторил я, пытаясь понять.

- Раз они к вам заходили, значит, зайдут и ко мне. Они ведь пришли к вам, заранее не уведомив?

- Да.

- Следующим стану я.

- Иван Савич, вы хотите сказать, что новая власть интересуется зеленой книгой? Но она для них не имеет ценности. Если бы там были буквы, что складывались в слова, а затем в осмысленные предложения, но в фолианте точки, тире.

- Возможно, я ошибаюсь, но лучше упредить, понимаете? Этот новый мир живет по своим новым законам, а наша задача изучить эти законы, чтобы применить их для освобождения от этого мира.

- Есть опасения, что они нагрянут, когда меня не окажется дома. Дело в том, что я сегодня иду к ним. Повестка.

- Понимаю. Но, ради бога, придумайте, как спрятать. Спрячьте в неочевидном месте. Я чувствую, они скоро и ко мне…

Неочевидное место? Где бы такое найти? Можно сжечь Arcanum, но это привлекло бы, несомненно, внимание, если они, конечно, знают о книге, да и не хотелось сжигать ее, потому как в этом акте интуитивно чувствовалась противоестественность.

Фолиант остался для нас тайной. Эти черточки и точки не азбука Морзе. Ключа нет и, если бы спросили меня, что в этой странной книге, я бы честно ответил: «В ней есть неразгаданная тайна». Но новое время не терпит тайн, новому времени нужно дать точные ответы; то есть, от сих мест до сих, а всё остальное – плод воображения. Поэтому мой окончательный ответ, скорее всего, будет таков: «В этой книге нет смысла, что в ней, я так не и разгадал».

Я придумал, куда спрятать Arcanum.

После сразу отправился по означенному адресу.

Я подходил к зданию и почувствовал странный запах, попытался вспомнить был ли он раньше, и память ответила: нет, не имелся, и ты не ошибся, зимой здесь ничем не пахло. Морозная свежесть витала в воздухе и щипала щеки, но сегодня неприятно бил в нос запах печеного лука и немытого тела. Эти два «аромата» словно два невидимых потока спорили друг с другом, переплетаясь. Это был именно запах на грани вони. Нельзя назвать миазмами, нельзя назвать ароматом, но и равнодушное наименование «запах» не подходил, ближе было словечко «душок». Мир с душком. Эта мысль немного развлекла меня.

Когда я вошел в присутственное место, или называлось это по-иному у новой власти, все мысли о неприятном запахе исчезли, повеяло унынием. Уныние, говорят некоторые люди, самый тяжелый грех повседневности. Возможно. Не стану спорить. Вытягивающее душу ощущение безысходности из административных лабиринтов сродни тупой боли, оно лишь воспринимается физически не так остро, при этом становится пусто в груди.

Всё вокруг обесцвечено, но больше всего отчуждали от этого мира меня новые люди в новых одеждах.

Вначале не пропустили, поинтересовались насчет пропуска. Пропуска, безусловно, не было, а на ту бумагу, которую вручили вчера, человек за столом взглянул безразлично, даже не прочитал, только вяло вымолвил:

- Подождите. Я спрошу.

Вернулся он быстро и проводил меня в канцелярию. Здесь я задержался надолго. Я мучился, размышляя, чем занять праздный ум. Первое, что сделаю: уйду окончательно из института. Все важные шаги были сделаны.

Как сумбурный сон вспомнил то заседание по поводу выбора нового правления, на котором я именно что присутствовал, а активно не участвовал. Серые фигуры членов правления плавали в сизом сигаретном дыму. Я также достал сигарету и задумчиво закурил, глядя перед собой, еле улавливая речи людей. Затем машинально посмотрел на тлеющий конец и заметил пепел на рукаве. Смахнул его. Сигаретный пепел – последнее, что запомнил из того заседания.

Как вернусь домой, надо бы телефонировать в институт по вопросу полного расчета. Тут же кольнула тупой иглой мысль: «Вернусь домой?» Вернусь ли? Возможно, я пришел арестовываться, сам пришел.

Наконец меня провели в кабинет начальника комитета по новому мироустройству. Он так и назывался: Комитет по Новому Мироустройству. КНМ.

- Сирокский, Феликс Генрихович, - сразу представился начальник. – Садитесь.

Сирокский, посмотрев на стенографиста, что сидел у окна, продолжил:

- Ваша фамилия, имя и отчество?

- Колобов, Андрей Савельевич.

- Год рождения?

- Тысяча восьмисот восьмидесятый. Пятнадцатое апреля.

- Род занятий? Где работаете?

- Философ.

- Философ?

- Верно.

- Хм.

Я назвал институт, где до сих пор числился.

- Ясно.

Сирокский посмотрел на меня сосредоточенно. Его взгляд был холоден и отстранен. Серые водянистые глаза еле заметно блуждали. Бородка клинышком, короткие волосы аккуратно зачесаны на левый пробор. Лицо начальника было испитое, болезненное. Сирокский производил впечатление фанатика. Родись он на пять веков раньше и не здесь, а в Европе, стал бы римским папой, или кардиналом. Я представил Феликса Генриховича в головном уборе его преосвященства, и головной убор не выглядел шутовски. Мысленно накинул pallium, на безымянный палец правой руки надел перстень рыбака и вручил посох.

- Как вы относитесь к новой власти? Партийность?

- Беспартийный. Любой власти сторонюсь.

- То есть?

- Сторонюсь, следовательно, избегаю прений.

До чего же глупая и корявая фраза «избегать прений».

- Задам прямой вопрос. Вы против демократии?

- Естественно.

- Вы против народа?

- Что значит народ, во-первых? А во-вторых, безусловно, я не против народа.

- В ваш ответ закралась неточность. Вы против демократии, но не против народа. Противоречие. Так быть не может.

- В чем противоречие?

- Демократия – есть власть народа. Власть большинства.

- Вот это и плохо.

- Чем же плохо?

- Чтобы властвовать, нужно иметь образование.

- Соглашусь…

- Но люди все разные. Кто-то способен более, кто-то менее.

- А как же свобода выбора?

- Выбор возможен на тех же условиях. Образование. Уметь выбирать можно лишь при наличии всесторонней образованности.

Сирокский вновь посмотрел на стенографиста, будто задавая молчаливый вопрос: успел записать?

- Вы весьма здраво рассуждаете, товарищ Колобов, но в тоже время, как бы это сказать… У вас получается, власть может принадлежать только избранным. Я сейчас говорю в устаревшем значении этого слова, то есть избранным не в результате открытых демократических выборов.

- Вы правильно меня поняли.

- Выходит так, товарищ Колобов, выборы у вас не всеохватные. В выборах участвует не подавляющее большинство. И тут же, вы заявляете, что не верите в демократию. Вы должны быть против всенародных выборов.

- Чтобы выборы были всенародными, нужно всенародное образование.

- А демократия? Ваше заявление о демократии?

- Меня настораживает понятие легитимности власти.

- Как раз для этого и существуют выборы.

- Я не считаю верным определять легитимность через мгновенный юридический акт – выборы, ведь любая власть нелегитимна.

- Поясните.

- Например, власть династии Рюриковичей. По легенде Рюрик захватил власть в Новгороде Великом. История Романовых немного другая, но тоже нелегитимная. Михаила Романова выбрали на престол только потому, что он был дальним родственником Рюриковичей, а выдвинул его на престол ограниченный круг бояр. Так и новая власть…

- Продолжать не стоит. Нам ясна ваша позиция. Вы отрицаете легитимность.

- Вовсе нет. Но ни одно юридическое действие не придает власти законности, только ее дела узаконивают самое себя.

- Думаю, товарищ Колобов, не секрет, ведь слухи ходят… Для вас предоставляется возможность покинуть страну за счет государства.

Сирокский выдвинул ящик стола и положил передо мной предписание покинуть страну в недельный срок. В документе приводился список материальных ценностей, которые можно взять с собой. Среди них не было книг, что естественно, ведь книги по своей сути бесценны. Я подумал о зеленом фолианте, спрятанном в моем доме.

- Данный документ существует в двух экземплярах, - произнес начальник и положил рядом копию. – Вы подписываете оба предписания. Один остается у вас. Его будете предъявлять в качестве пропуска. Второй у меня.

- Отказаться можно?

- Да. Но тогда мы обязаны вас выслать в течение семи дней за пределы центральной части страны. На восток.

Размышлять не о чем. Я подписал оба экземпляра и встал, чтобы уйти.

- Не спешите, - предупредил Сирокский. – К вечеру на улицах неспокойно. Мы предоставим транспорт.

Речь шла об автомобиле, но его не оказалось на месте, поэтому предоставили мотоцикл с коляской. Я изрядно продрог, пока мы добрались до дома.

Прибыв на место, молчаливый шофёр уехал, не простившись.

Дверь в мой дом была открыта. Я без боязни шагнул через порог, зная, что ожидает меня. Вчерашняя сцена повторилась, только я опоздал к ней. Тот же человек в кожаном плаще дремал на диване в гостиной. Сняв шляпу и не снимая верхней одежды, я прокрался мимо, хотел снять обувь, но заметил мокрые и грязные следы на ковре. Прошел в свой кабинет в обуви. В кабинете находился вчерашний молодой человек в кожаной куртке. Книги из шкафа лежали на столе.

- Здравствуйте, товарищ Колобов, - буднично произнес кожаный.

- Вечер добрый.

Видимо, они решили, что я уже уехал.

- Вы пришли забрать что-то из своих вещей? – спросил он.

- Ехать я собирался завтра. А что вы, молодой человек, здесь ищите?

Кожаный сонно посмотрел на меня и вымолвил:

- Вы книги брать будете?

- Нет. Среди предписанных вещей их не имеется. Могу передать книги в фонд института. Кстати, я еще не рассчитался там. Так что вы искали?

- Нагараджуна.

- Ах, вот оно что! – искренне удивился я. – Вы бы сразу спросили.

Я подошел к столу и, достав книгу из ящика, положил ее на одну из стопок.

- Что вас заинтересовало у Нагараджуны?

Кожаный взял книгу, пролистнув пару страниц, закрыл обложку и, держа ее в руках, спросил:

- Ведь он отрицает реальность?

- Правильнее говорить так: язык в принципе не может адекватно описать реальность, ибо все языковые формы неадекватны реальности. Отсюда следует и его неприятие в описании времени. Люди, говорит Нагараджуна, делят поток времени на прошлое, настоящее и будущее, но каждое из трех понятий имеет смысл, если соотносится с двумя остальными. Но что есть прошлое? Это то, чего уже нет. Будущее то, чего еще нет. Тогда, где находится настоящее? Как его определить?

- Это интересно. Можно, я возьму ее себе?

- Книгу? Конечно. Берите.

Мы вышли из кабинета.

- Я думаю, - сказал молодой человек. – Нагараджуна намекает на относительность восприятия мира человеком. Ведь человек смертен. Возможно, время это и есть бесконечно текущее нестоящее.

- Всегда здесь и сейчас?

- Да.

Мы вышли в гостиную, и кожаный голосом командира крикнул:

- Шелонов! Подъем! На выход! – И вновь будничным голосом: – До свидания, товарищ Колобов.

Глава 5

Мне показалось, что кто-то громко почти нечеловечески крикнул чью-то фамилию, которой я не разобрал. В следующее мгновение понял, что спал, а, окончательно освободившись от пут грез, осознал себя на корабле застигнутым непогодой.

Мы оказались буквально посреди океана, который встретил нас обжигающе холодным ветром и штормовыми волнами. Мир вокруг был серо-зеленым и размытым и выглядел совсем не так, каким я себе представлял его. Сквозь пелену дождя ничего нельзя было различить. Судно оказалось полностью отрезанным от внешнего мира – связь не работала, до ближайшей суши никак не меньше трехсот миль, но на этом наши беды не закончились.

Во-первых, куда-то делись люди. Можно предположить, что команду смыло за борт. Невероятное предположение, даже, говоря на чистоту, выходящее за рамки разумного. На судне остались: я и профессор Арт. Однако, команда командой, но где же остальные пассажиры?

Как я обнаружил Арта…

Мне удалось пробраться сквозь потоки воды – внутренности заливало, корабль знатно хлебнул как старая галоша; цепляясь за всё, что попало, оказался в каюте Арта. Она была недалеко. Профессор встретил меня испуганным взглядом. Его очки с небольшими круглыми линзами смотрелись немного нелепо на прямом красивом носе. Волосы Арта были мокрыми. Значит, он пытался выходить наружу?

- Что здесь происходит, Шелон? – спросил профессор.

- Я бы задал вам тот же вопрос.

- Куда-то делись все люди. Судно набирает воду, порой она отступает, но, кажется, мы пойдем на дно.

- Согласен.

- И вы заметили фигуры на палубе?

- Какие фигуры? Я не поднимался…

- Уродливые. Не человеческие, а… Трудно описать.

- Нет, не видел. Шторм, кажется, успокаивается.

- Я в этом ничего не понимаю. По мне он так и не сменил гнев на милость.

Гнев на милость? Что за обороты речи?

- Фигуры, - задумался я. – Вы сможете их описать?

- Руки и ноги тонкие, а тела уродливые, я бы даже сказал, куцые.

- Куцые?

- Да. Чертовщина какая-то.

- Не будем паниковать.

- Когда так говорят…

- Тише!

- Что?

- Вы слышите, профессор? Шаги, слышите?

- Нет… Хотя…

И в дверь кто-то ударил. Она чуть не слетела с петель.

- Это они, господи, это они!

- Уроды?

Арт, сглотнув, быстро кивнул и лихорадочно зашептал:

- Не, я понимаю, в такой шторм трудно, что различить, но я видел, я их видел.

- Что вы заладили! Может, волна ударила в дверь.

Безусловно, это было самообманом. Удар волны от сильного удара кулаком в дверь я смогу отличить, но даже сейчас на мгновение усомнился в своем опыте, ибо нельзя отрицать, ситуация оказалась неординарная.

- Кстати, мистер Шелон, как вы попали на борт «Черного Лебедя»?

- Мистер Кауфман хотел женить на своей дочери, но я отказался, сославшись на молодость, кроме всего прочего у меня были иные планы на ближайшие пять лет – морская экспедиция. Тогда сердобольный отец предложил помочь с экспедицией в обмен… Ну, вы понимаете?

- Конечно. Вы не особо лестно о нем отзываетесь, но сейчас это неважно. – Арт покачал головой. – Я ведь тоже из-за него оказался здесь.

- Поясните.

- Он устроил меня на это судно, пообещав несметные сокровища. Ведь мы плывем за сокровищами?

- Я достаточно богат, чтобы не тратить время на эту ерунду. Цель «Черного Лебедя» - остров Эфо. По слухам там обитают редкие животные – единороги. Меня больше привлекает экзотическая фауна, нежели сокровища.

- Однако! Рога единорогов. Философский камень всего. – Он поправил очки на переносице. – Думается с сокровищами и единорогами придется повременить.

И тут в дверь ударили второй раз, шпингалет слетел, образовался проем, в который протиснулась фиолетовая рука с перепончатой кистью.

- Они! Я же говорил! – крикнул профессор.

Стоит отдать ему должное, он не растерялся, выхватил из-за пояса пистолет и метко выстрелил в чудовищную лапу. Вот тогда и закралось сомнение, что он не совсем профессор, а если профессор, то профессор чего?

Рука существа исчезла, и последовал третий удар, которым меня отбросило к Арту. Дверь с грохотом распахнулась. На пороге стоял монстр. При тусклом освещении каюты его трудно было рассмотреть; бросив короткий взгляд, я смог оценить только крупные детали.

Удивительно, как чудовище могло стоять на ногах, и это не смотря на сильный шторм. Существо имело плетеобразные фиолетовые отростки – руки и ноги, а туловище, действительно, как говорил профессор, оказалось куцым, оно было рыбой, у которой вместо плавников отросли конечности. Монстр походил на четырехпалого паука с телом рыбы.

Арт выстрелил вновь и чудище упало в воду.

- Наверх! – крикнул профессор.

- Нам нужно пробраться к шлюпкам!

- Как вы себе это представляете при таком шторме?

Мы выбрались в проход между каютами. Воды было по колено. Наконец, оказались на палубе. Опять цепляясь за все, что попало, пробились к корме. Здесь нас встретили паучьи рыбы. Арт начал стрелять без разбора. Не знаю, попал ли он, но монстры скрылись. Шлюпка каким-то образом уцелела.

- А теперь?!

- Прыгайте в лодку, Арт!

Он прыгнул.

Появилось чудовище. Оно подошло сзади и схватило меня за левое плечо. Я развернулся и правой рукой ударил в туловище. Ударил будто опару. Кулак, казалось, погрузился в мерзкую плоть. Запомнил только безмозглые рыбьи глаза и сверкнувшую молнию в мертвых зрачках, и что-то слева сверкнуло – длинное, стальное. Существо было вооружено тесаком. Я тут же перехватил правую кисть монстра и с легкостью вывернул ее – под пальцами почувствовался влажный хруст, точно сломался хрящ. Перехватив тесак, разрубил им тело нападавшего пополам, скорей уж разрезал, ибо лезвие прошло с легкостью, как нож проходит сквозь масло. Может, чудовища были без костей, лишь хрящи окутанные плотью?

В это мгновение палубу захлестнуло волной. Она смыла монстра, а меня сшибла с ног. Я чуть не выпустил тесак из рук. Ослабил трос, но лебедка, держащая шлюпку, дернулась и застряла. Я бросился в шлюпку. Под весом наших тел лебедка быстро завращалась, и мы упали в море. Последнее, что услышал, это крик Арта: «Вы нас погубите!» Затем шлюпка ударилась о воду, я потерял сознание, кажется, на мгновение. Голова гудела, а тело ломило от холода. Темная фигура Арта мелькала передо мной, он собирал горстями воду, выбрасывая ее за борт.

- Помогайте! – крикнул он.

Я бросил тесак на дно шлюпки и присоединился к профессору. Он был прав. Если мы не утонем, то умрем от переохлаждения, надо не допустить, чтобы вода затопила шлюпку.

Шторм ослабевал, высота волн уменьшилась, а мы, не останавливаясь ни на секунду, в тупом азарте выплескивали воду за борт. Затем прекратили судорожные действия, когда поняли, что океан успокоился.

Тяжело дыша, я осмотрелся, надеясь обнаружить наше судно на поверхности.

- Вряд ли, - произнес Арт, догадавшись о моих действиях. – Нас, видимо, далеко отнесло, да и «Черный Лебедь» канул на дно.

- Что это за монстры? – машинально спросил сам себя.

- Откуда мне знать, но… Мистер Шелон, вам не кажется, что это ненормально, то есть неестественно?

- Мало ли какие сюрпризы таит природа.

- Я не о том. С точки зрения здравого смысла эти ходячие рыбы не могут оказаться на судне по своей воле. Подобное анатомическое строение предполагает плавать в толще океана, но никак не ходить в сильный шторм по палубе.

- Что? О чем вы? – спросил я, плохо понимая намеки.

- Руки и ноги у них подобны спичкам. С таким двигательным аппаратом по суши передвигаться трудно.

- Я сломал одному монстру руку. Она мне показалась, то есть кость показалась не кость вовсе, а хрящ.

- Вот видите!

- А тело у них, как опара. Но к чему…

- К тому, что они не могли сами попасть на «Черный Лебедь».

Я замерз, и мысли мои, казалось, тоже замерзли, они были сосредоточены только на холоде, а думать о природе чудовищ, о том, как они очутились на корабле и прочее – всё это второстепенно.

- Понимаете? – спросил Арт.

- Нет, - честно ответил я.

- Их кто-то запустил на судно.

- Не говорите чуши!

- Но не штормом же…

- А зачем они на нас напали?

- Они не нападали на нас.

У меня дыхание остановилось, и я прислушался к себе: не послышались ли последние слова?

- Что?

- Они не нападали на нас.

- Мистер Арт! Дьявол вас возьми! По-моему, вы бредите, вы сейчас как во сне.

- Кто уж спит, так это вы! Просыпайтесь, Шелонов! Думать в открытом море о паучьих рыбах – сумасшествие. Нужно ведь думать о собственном спасении.

- И что вы предлагаете?

- Проснуться. Шелонов! Подъем! На выход!

Человек в кожаном плаще тяжело поднялся и направился к выходу.

- До свидания, товарищ Колобов.

- До свидания.

Они ушли.

Я постоял с минуту у двери, размышляя о странностях встречи. Действительно ли он интересовался Нагараджуной, или все вопросы имели смысл только, чтобы отвлечь меня?

Так ничего не решив по поводу последнего посещения, я подошел к дивану, где минуту назад спал незнакомец в кожаном плаще, приподнял лежанку и извлек на свет Arcanum. Надо вернуть его Ивану Савичу.

У него уже был обыск.

Вначале трудно поверить, что новая власть охотилась за этой книгой, ведь она – новая власть – отметала всю недосказанность, всю мистику, всю тайну в сторону. Она не оставляла места загадке, и не то чтобы она не любила загадки. Дело представлялось простым: новое мировоззрение предполагало прямой взгляд на мир, взгляд, скользящий по поверхности бытия, по горизонталям жизни.

Нечто подобное высказал Барагуев, года я вернул ему книгу. Он, поблагодарив, произнес:

- Ценный экземпляр.

- Иван Савич, вы все-таки настаивает на своем?

- Да, господин Колобов. Не то чтобы настаиваю, но склоняюсь к версии о том, что этот фолиант они хотят заполучить. Почему, каковы мотивы, теряюсь в догадках. Возможно, в них, в новых людях, теплится огонек инстинктивных стремлений к истине, к таинственному призраку, к тени от истины. Люди еще не потеряны. Существует повседневность, но она – слой, за которым скрывается иное бытие. Можно скользить по горизонталям жизни и, тем самым, не отличаться ничем от животных, что лишены самосознания, а можно скользить по вертикалям, заглядывать в вершины и глубины бытия.

- Красивы слова. Но если вы хотите сохранить книгу, то, как вы перевезете ее за границу? Вы читали список разрешенных вещей? Там не указаны книги.

- А ничего перевозить и не надо.

- То есть?..

- Книга, я настаиваю, должна остаться здесь.

- Но…

- Всё очень просто. Ее время еще не пришло. Она порождает сновидения неотличимые от реальности, но вы понимаете, Андрей Савельевич, сон – это только занавес с красивыми аппликациями, за которым прячется истина. Мы пока мечемся вдоль кулис, как тени в лучах театрального освещения. Мы еще не нашли ту складку, за которой прячется остальной мир. Кто знает, может и наш с вами разговор чей-то сон.

- Мы не настоящие?

- Не упрощайте. Есть только реальность, правда, она бывает разной, это и сбивает с толку.

Arcanum.

О нем можно было спорить до бесконечности, выдвигать множество гипотез, но мне до сих непонятно одно: существовал ли этот фолиант на самом деле? Существовал ли он в реальности? Отчего Ксенофонт избавился от него? Зачем странник намеренно, теперь-то я был уверен в этом окончательно, забыл книгу в моем доме? Он не смог разгадать тайну бытия? Скорей всего, да.

Но в те времена все вопросы о книжных загадках беспокоили меня мало, ибо речь шла о спасении собственных жизней.

На следующий день, собрав вещи, встретился с Барагуевым. Как оказалось, я и он, да и многие другие из нашего круга знакомых, были отправлены за границу на одном и том же пароходе, точнее, на двух пароходах. Я попал в первую очередь, однако отправляли нас с нейтральной зоны, если так можно говорить о бывшей территории. Это была та страна, которая по итогам Великой войны обрела независимость. Обретение самостоятельности длилось несколько лет, ведь куда проще, как казалось нам людям, имеющим поверхностные представления о современной политике, передать земли, но вслед за землями шло распределение и иных ценностей.

Я всегда был далек от политики; всегда считал, что человек, погруженный в творчество, не должен касаться ее, иначе это пагубно повлияло бы на личность. Нет, она не становилась хуже, но само пространство творчества высыхало, превращаясь в бесплодную пустыню.

До моря мы добирались на поезде. Ехали в общем вагоне. С нами сидела какая-то странного вида баба, всегда молчащая. Странность ее заключалась и в том, что она ехала с нами. Она не сошла ни на одну из платформ, зато на последней остановке также в молчании покинула нас. Я наблюдал сквозь запыленное стекло, как она села на скамейку, появились военные – представители новой власти. Баба о чем-то разговаривала с этими солдатами, а затем удалилась с ними. Мелькнула мысль, что она следила. Вопрос возник сам собой: зачем новому миру следить за нашим перемещением? Ведь, по крайней мере, у меня не возникло и тени порыва сбежать с поезда и остаться на родной земле.

Затем мы перешли на пароход, который долго не отходил от пристани. Что-то, или кто-то его удерживал. Я иногда выглядывал из окна своей каюты, смотрел на берег. Однажды показалось, что заметил того молодого человека, который интересовался Нагараджуной.

Проверяли документы: забрали заграничные паспорта, долго не отдавали. Потом я увидел капитана нашего парохода, поднимающегося по трапу. Он поприветствовал нас, махнув рукой. В руке он держал толстую пачку наших паспортов. Это означало, что мытарства закончились, и вскоре судно отчалило. Жаль, конечно, что оно не ложилось на курс, который проложен до вымышленного острова Эфо, но это была лучшая участь среди прочих. И, даже не смотря на всеобщее освобождение, настроение подавленности витало в воздухе и, когда мы провожали взглядами родной берег, кто-то попытался грустно пошутить: «Ну, вот и кончено. Вот так нас уехали».

…

Сегодняшний день был промозглым и туманным. Слабый дождь моросил постоянно, стирая реальность, разрушая ее, смешивая с холодной водой.

Люди на кладбище выглядели усталыми, лица их были сонными, но не от того, что они не выспались. Царила всеобщая усталость и ощущение надвигающейся всемирной беды.

Сегодня хоронили Колобова. Когда опускали закрытый гроб в могилу, точнее в воду, ибо яма была заполнена водой, я подумал об Arcanumе, а, поймав себя на этой мысли, спросил: отчего вдруг? И тут же ответил сам себе: гроб – это корабль «Пилигрим», на котором Колобов-Касс отправился на остров Эфо. «Пилигрим»? Странные логические цепи. Хотя гроб был похож на Ноев ковчег, качающийся на мутных водах всемирного потопа. Возможно, «Пилигрим», держащий курс на Эфо, это перифраз библейской притчи о развратившемся человечестве и праведнике, которому поручено спасти не только свою семью, но и мир. Если долго вдумываться, то вся библия – перифраз самой себя. Воскресшие мертвецы судного дня, поднявшиеся из своих гробов, это, на самом деле, люди прошлого, вышедшие из индивидуальных ковчегов. Почему бы и нет. Вся христианская этика зиждется на идеи воскрешения, не на физическом, а на духовном воскрешении, поэтому Ной, Христос, разбудивший Лазаря, мертвые в Откровении Иоанна Богослова – всё это красная нить одной идеи о духовном обновлении. Метафора, как сказали бы в наших литературных кругах.

Метафора ли?

Arcanum?

Я не знаю, существовал ли в реальности этот загадочный зеленый фолиант. Единственный способ проверить – отправиться в Россию, но сие невозможно. Мир застыл в ожидании войны, даже чувствуется запах серы в воздухе и, если предпринять путешествие на историческую родину, то можно сказать с уверенностью, это будет путешествие в один конец.