Возвращение

Глава 1

Одинокая машина, рассекая знойный июльский день, неслась по шоссе.

Он спокойно, правда, нельзя сказать, чтобы привычно, управлял автомобилем. Его одолевали мысли до крайности бессвязные и какие-то тяжелые. А иногда казалось, что голова вообще свободна от всяких мыслей, но наполнена чем-то большим, от чего нет избавления, причем окончательное ее наполнение пока не произошло, но вот-вот завершится. Ни страха, ни тревоги по данному поводу он не испытывал, несмотря на то что не догадывался о причине такого состояния. В дороге он провел без малого девять часов, а продолжается все это от силы минут пятнадцать-двадцать. «Наверное, от усталости», – подумал он. И версия пришлась ему по душе: за рулем такое продолжительное время он находится впервые. Но и останавливаться для отдыха ему не с руки. Еще бы! Ведь до конечной точки долгого пути, если верить редким указателям, что-то около тридцати километров.

Местности он не узнавал, но и это не счел странным. Много воды утекло с тех пор, да и трасса построена не так уж давно, судя по гладкому черному асфальту с безупречно белыми полосами разметки. Следовательно, и подходить к поселку она могла с любой, самой неожиданной стороны. И вскоре он удостоверился в правильности своего предположения: машина вдруг очутилась там, куда он стремился столько лет. Резко затормозив и ударившись головой о лобовое стекло, он в очередной раз проклял неопытность в обращении с автомобилем, благодаря которой последний уже поплатился передними фарами, равномерно усыпанными сетью трещин. «Не хватало разбить и стекло», – распереживался он, выходя из машины и держась за ушибленный лоб.

Его взору открылась картина, хотя и забытая, но все-таки очень волнующая. Да, это то место, дороже которого не может быть никакое другое. Он убедился в этом. Здесь он родился, здесь быстротечно пронеслись те двенадцать лет, что прожиты в крохотном поселке безвыездно и по-детски счастливо. Он пожирал глазами постаревшие здания, значительно подросшие молодые деревья и совсем не изменившиеся гигантские липы, в густых кронах которых так весело было прятаться и с громадной высоты, оставаясь невидимым, наблюдать за людьми, каждого из которых ты знаешь с того момента, как только научился узнавать.

Улыбнувшись воскресшему в памяти эпизоду из далекого детства, он покрутил головой, не рассчитывая, впрочем, увидеть тех, с кем бегал по милым улицам, вздымая клубы теплой, ласковой пыли. Все его ровесники покинули малую родину вместе с ним. Вернее, их неугомонные родители, будучи моложе, чем он сейчас, вычеркнули тихий поселок из своей жизни и отправились жить и работать в не менее тихие, но не такие милые сердцу города. А ведь он, уезжая, тоже радовался грядущим переменам.

Да, встретиться с ровесниками не представлялось возможным. Здесь предпочли остаться лишь люди в возрасте, которые не желали искать перемен. Но сегодня они – или дряхлые старики, или…

Он огляделся, сделал несколько шагов в сторону от машины. Не то что школьных товарищей – ни одной собаки не видно. Он вспомнил, что сегодня воскресенье. А по выходным и тогда мало с кем можно было пересечься на улице, тем более в полдень, когда жара стоит невыносимая. Он не любил воскресенья. Другое дело – рабочие дни: все чем-то заняты, ходят мимо озабоченные и не замечают тебя, и сутки напролет ты предоставлен самому себе.

Но идти пешком не лучший вариант. Он не знал, как быть, столкнувшись с чужими людьми. По его мнению, они будут застигнуты врасплох и ощутят неудобство, так как это его родина, а они всего-то случайные, спешащие за деньгами люди. Он не имел ни малейшего желания их стеснять. Но и ехать на машине – кощунство. Четверть века тому назад этих улочек не касались шины автомобилей. Как можно пытаться что-то изменить в многолетнем укладе. Взобравшись на нагретый капот машины и водрузив ноги на выступающий бампер, он стал просто смотреть.

Прошло минут десять. Ничего не изменилось. Ни один листочек не шелохнулся на притихших деревьях. Стояла все такая же всепроникающая жара. Он решил пойти вперед, чтобы повстречать кого-либо поближе к жилым домам или отважиться зайти в первый попавшийся подъезд и если повезет, то расспросить подробно обо всем, что его интересует. Но стоило ногам покинуть бампер и утонуть в дорожной пыли, как сильный толчок, почти удар, усадил его обратно. В висках горячо застучало. И внезапно обволокло покоем, а в сознании мигом очутилась мысль: то, что происходило с ним в дороге, завершилось, и в голове нет прежней пустоты – она заполнилась. И сразу возникли следующие мысли, подсказывающие, что делать дальше. Ему почудилось, что их диктует чей-то знакомый голос, причем, детский. Он вспомнил о сыне. Похож, но все же не его. Чей же? Осенило: мой собственный! Да-да, это же его голос, голос из детства. Он и представить себе не мог, что способен узнать свой детский голос – тот самый, которым обладал много лет назад. Но сейчас крепкая уверенность в том, что он не ошибся, овладела им. Ну что ж, в добрый час!

Он пошел вниз по улице, на перекрестке повернул налево, сбавил шаг у крохотного двухэтажного домика и, осмотрев фасад, направился во двор. Качели, песочница, плотные ряды кустарников, разломанные скамейки – все, как и раньше, – типичный облик любого двора, в том числе и того, в котором рос он. Но это не его двор, а двор той веселой девчонки, с которой столько беззаботных дней пронеслось незаметно. Бесконечные игры, забавы и шалости даже и не вообразить без нее. А в последний год перед отъездом прочная детская дружба трансформировалась во что-то иное, чему он незамедлительно дал самоуверенное определение, а потом и сам часто смеялся над этим. А вот теперь смеяться не хотелось. Хотелось лишь одного – застать ее дома и, позвав играть, говорить о новом чувстве. Но как ни грустно было ему, он не удержался от улыбки. Позвать играть. Ну надо же додуматься! Ведь в этом дворе сегодня, наверное, могли бы проказничать ее внуки, а может, и внучки, такие же прекрасные и неугомонные, как и она в свое время.

С бьющимся сердцем он пересек двор, вошел в прохладную темноту подъезда и, спотыкаясь о ступеньки, начал подниматься по лестнице. На площадке между этажами стало светлее. Свет падал через окно, утратившее, по крайней мере, половину стекол. Низко расположенный подоконник покрыт пылью, в углах окна – сети паутины с десятками высохших мух. Пожелтевший клочок газеты очутился между слоями паутины и еле виднелся.

Подметив все это, он бегом преодолел последние десять ступенек. Вот дверь направо, ее дверь. Дрожащий палец отыскал кнопку звонка. Ну!.. Тишина… Звонок не работал. Вздохнув поглубже, он осторожно постучал. Прислушался… Все так же тихо. Постучал сильнее. Дверь отворилась. Да она не заперта! Но как же... Квартира поражала пустотой. То есть в ней не было абсолютно ничего. Ни-че-го. Голые стены. Ни оброненного предмета, ни мусора на полу. Ни-че-го. Он развернулся, подбежал к двери напротив, толкнул…

Все квартиры на площадке оказались не заперты и как близнецы походили друг на друга.

Спустившись к окну, он сел на подоконник, подняв с него облако удушливой пыли. Идти куда-то еще – бессмысленно. Это он понял. Но что же случилось? Пусть он забылся и пришел в надежде найти ту, следы которой давно затерялись. Пусть. Но хоть кто-то же должен здесь жить? В полнейшем недоумении он швырнул скомканную сигаретную пачку в угол окна. Под ее тяжестью паутина провисла, и газетный обрывок высвободился из многолетнего заточения. Взяв ветхую бумажку двумя пальцами, он всматривался в выцветший шрифт. Куцые обрывки предложений: «…не удается изменить слож…», «…ция катастрофически ухудш…», «…телям категорически запрещ…» Перевернув обрывок, наткнулся на дату. Газета выпущена спустя три года после их отъезда. Что же случилось? Он вскочил. Плевать на все, нужно проехать по поселку на машине – что-нибудь разъяснится. Не может же здесь никого не быть?

Выйдя из-за угла дома, он, ошарашенный, остановился, чувствуя, как выпадает из открывшегося рта так и не зажженная сигарета. Автомобиль исчез.

Опомнившись, он подбежал ближе и принялся осматривать место, где стояла машина. Вот его следы, а по ним – отпечатки протекторов колес. Угнали… Но ведь следов обуви нет. Да, кроме его собственных никаких других и в помине нет. Вот так фокус. Он лихорадочно грыз ноготь. Что за чертовщина? Потоптавшись на месте, собрался с духом и подался на поиски.

Следы вели прямо. Он утешал себя тем, что улица не так уж длинна и скоро приведет к железнодорожному полотну, за которым начинается совершенно непроходимая для городского автомобиля местность. На ходу рассматривал старые домишки, тесно облепившие с обеих сторон улицу, вспоминая, кто где жил, и все никак не мог понять – живет ли здесь кто-нибудь сейчас. Через некоторые окна на первых этажах, ничем не завешенные, просматривалась все та же удручающая пустота квартир. Но большинство окон плотно закрыты шторами. «Спасаются от жары, – предположил он. – Найду машину – обязательно зайду в эти квартиры». Он отказывался безоговорочно доверять газетному клочку, принимая набор фраз в нем за нелепое совпадение.

Немного оставалось до конца улицы, уже показался на насыпи заброшенный вагон, когда все вокруг потемнело, как будто разом наступил вечер. Поглядев вверх, он подумал: «Гроза будет нешуточная, не зря палило целый день». Тотчас сверкнула молния и громыхнуло так, что он пригнулся и втянул голову в плечи. Потоки воды с неба обрушились вероломно, превращая дорожную пыль в пузырчатое месиво. Отпечатки протекторов растворялись на глазах. Э-э, надо бы поторопиться. И он бросился бежать по чуть виднеющимся полоскам. Достигнув насыпи (а точнее, полотна, так как насыпь за долгие годы сравнялась с уровнем улицы), он убедился, что следы автомобиля потеряны навсегда. Если бы машина никуда не сворачивала, то находилась бы в пределах видимости. Значит, свернула. Неудивительно. Он с досадой сплюнул.

Очнувшись от грустных рассуждений, он понял, что вымок до нитки, а дождь лил все сильнее. Утерев лицо рукавом рубашки, что вовсе не принесло желаемого результата, он поспешил к вагону – переждать непогоду и хорошенько обо всем поразмыслить. С трудом открыв застывшую дверь, вошел в затхлый тамбур.

Гроза давно закончилась, а он так и сидел за одним из немногих уцелевших столиков, подперев голову руками и уставившись в обшарпанную перегородку. Больше не было беспокойства, а взамен – острая-острая тоска, безжалостно пронзившая сердце и перехватившая стальной струной горло. Чувство безысходного одиночества, когда хочется выть и метаться, но не можешь пошевелиться, словно прикован к месту, и только чей-то тяжелый молот размеренно и нестерпимо орудует в голове.

Потом он заснул. Ему снился кот, навязчиво предлагавший пачку сигарет и замусоленный коробок спичек. И неизвестно, чем бы все закончилось, если бы облезлого котяру не укусила блоха, отчего тот опрометью вылетел из вагона, предварительно грохнувшись со столика, на котором сидел. Проснувшись, никакого кота он, естественно, не обнаружил. Но на столике – пачка сигарет и спички. Он готов поклясться, что их тут не было. Настало время навести в голове порядок. Что ж, ничего необычного и сверхъестественного. Угнали машину? И? Он обреченно усмехнулся. Все постепенно становилось на свои места. Возвращение в поселок детства, катастрофа, последствия которой он видел собственными глазами, обыкновенный угон машины (скорее уголовщина, чем фантастика). Ну и расшалившиеся нервы. Или… Это «или» и являлось той загвоздкой, которая мешала окончательно разложить все по полочкам.

Он думал… И странно… Вместо того чтобы перебирать кучу возможных и невозможных предположений о произошедшем, он размышлял совсем о другом. Детство, детство, детство…

Вагон качнуло и дернуло. Пейзаж за пыльным стеклом пришел в движение. Никаких сомнений – вагон покатился. И ни изумления, ни страха. Как-будто ждал. Долго-долго. И вот сбылось.

– Извините!

Он вздрогнул и обернулся.

– Извините, меня зовут Вика. А вас?

Он молчал; в груди падало, поднималось и снова падало. Он не узнал ее, но имя, ее имя, больно резануло беспомощное сердце. Вика! Нет, конечно это не она. И студеная волна глубокого разочарования накрыла его. Он уже ничего не хотел. Ни-че-го. Надо вернуться домой – плевать на машину, плевать на все эти странности. Выкинуть из памяти, как дурной сон. Он устал. Устал. Наконец-то подобрано верное слово. Устал. Этим все сказано. Надо возвращаться.

Но попробуй вернись, когда вагон несется со скоростью курьерского поезда, а незнакомая девица пялится на тебя, и ты ей явно зачем-то нужен. Да и машину он не нашел. Видимо, стоит поговорить с этой Викой: вероятно, она что-то знает. Он поглядел ей в глаза. Девушка улыбнулась и присела напротив.

– Это ваш кот? – спросил он на всякий случай.

– Наш, – прозвучал ответ.

– Не понял?

– И твой тоже, ты что, не помнишь? – Голос ее откровенно наглел. – Как тебя зовут? Ты не ответил, а я боюсь ошибиться.

– Ну, вспоминай. – Он, перейдя на «ты», едва сдерживался, чтобы не заорать на эту нахалку. «Хоть и симпатичная, но вижу ее впервые, это уж точно», – отметил про себя.

– А-а… – беспечно махнула она рукой, – все равно. – Буду звать тебя Александром, какая разница.

Он не поверил ушам: это его имя.

Стараясь не растерять остатки самообладания, спросил:

– Ты не видела моей машины? – И, помявшись, добавил: – Вика.

Она засмеялась:

– Что, испугался? Она у твоего дома.

– У моего? Где?

– Да, с памятью у тебя неважно. Ты что, не помнишь, где жил?

– Но ты откуда знаешь? – поразился он.

Она бросила на него укоризненный и, как ему показалось, очень грустный взгляд:

– Скоро приедем.

Он повернулся к окну. Действительно, как он забыл, что железная дорога делает почти правильный круг, замыкая поселок, правда, непонятно с какой целью. В детстве он частенько задавался этим вопросом.

Вагон останавливался. Вот отсюда рукой подать до того дома, в котором он жил с родителями. Вон и крышу можно разглядеть.

– Идем, – сказала Вика и пошла к выходу.

Он решил пока ни о чем не расспрашивать, опасаясь за свой рассудок. С Викой он почувствовал себя лучше. Такой поворот событий волей-неволей развеял хандру. Он встал и поспешил следом за девушкой.

Они подошли к дому, при виде которого у него участился пульс. Это его дом. А во дворе стояла его машина. За рулем автомобиля кто-то сидел…

…Он очнулся от настойчивого стука в стекло водительской двери. Человек в униформе, покачивая полосатым жезлом, жестами объяснял, что следует развернуть автомобиль. Знак впереди запрещал двигаться дальше. А сзади раздавались нетерпеливые гудки, собравшихся в приличную очередь автомобилей. Он осознал, что находится в заглохшей машине на оживленном, но нерегулируемом перекрестке огромного незнакомого города, сильно застопорив автомобильные потоки во всех направлениях. И завел мотор.

Минут через пять ему удалось покинуть сумасшедшее пересечение улиц и двинуться обратно. Но даже выехав за пределы мегаполиса, он не перестал улыбаться, вспоминая юную девушку, стоявшую на балконе современной высотки и махавшую рукой именно ему. И звали ее Вика. Он был уверен в этом. И, кажется, счастлив.