Возвращаясь к истокам

Глава 1

Семен сел на землю у стены дома и сжал в кулаке крюк, покрытый чем-то липким. Некуда было спешить. От природы не убежишь.

Рука, коснувшаяся железа, начала темнеть и будто покрылась чешуей.

Дача в сознании Семена никогда не была местом для отдыха. Не из-за того, что родители заставляли его помогать полоть грядки и таскать воду или чего-нибудь в этом роде, в его мозгу просто не было такой ассоциативной цепочки. Будучи человеком практичным, он всегда воспринимал дачу как предлог для выпивки. А пил Семен тяжело, так что это никак нельзя было назвать отдыхом.

Поселок, вмещавший дачу Семена, находился в относительно сухом месте посреди болот. При Советах были планы по прокладке путей и открытию станции, но как-то не срослось. Поэтому, когда молодой предприниматель за бесценки купил дом у старого знакомого семьи, он узнал, что добираться до этого дома ему придется очень и очень осторожно. Такие детали следовало бы уточнить заранее, конечно.

Дом, однако, был неплох. Двухэтажный, а если считать сухой обустроенный подвал, то и трехэтажный, со всеми удобствами, пусть воду и надо самостоятельно таскать из колодца.

Собственно, о колодце.

Он был явно старше дома, а может, и поселка.

Колодец стоял под непропорционально большим треугольным навесом и выступал из земли меньше, чем на полметра, будто он утонул со временем. Возможно, так и было. Видимая его часть была покрыта грубым, глубоко вырезанным в дереве узором, при взгляде на который можно было подумать, что это буквы некого неведомого алфавита. Острые грани сгладились годами, особенно с той стороны, с которой к колодцу подходила тропа.

У колодца не было никакого механизма по поднятию ведра вроде аиста или колеса, только цепь с крюком.

Однажды утром Семен почувствовал очень сильную жажду. Она сопровождалась головной болью и мерзостным ощущением во рту и во всем теле, но это уже лишние детали.

Выпав из гамака, он на полусогнутых двух – а порой и четырех – конечностях направился в сторону колодца. Тот находился недалеко, метров шестьдесят от забора, но Семен был готов поспорить, что в световом году. Тем не менее, молодой человек добрался до колодца, встал перед ним на колени.

И чихнул.

Обезвоженное тело перевалилось через невысокий бортик и, задевая стенки, упало вниз.

Семена окутала тьма.

Голоса обращались к нему на смутно знакомом языке. Звуки были сырые, словно свежие раны, не сглаженные временем и людским стремлением к упрощению речи. Семен мог только слушать, потому что стоило ему открыть рот – и он начинал задыхаться.

Постепенно среди голосов выделился один – низкий, вибрирующий и при этом резкий, как удар молнии. Он велел Семену взять упавший вместе с ним крюк и идти на звук чьих-то мокрых хрипов.

Молодой человек послушался и пошел на звук. С каждым шагом он чувствовал все большее сопротивление, но не останавливался. Не из страха перед голосом, а просто потому, что у него не было других идей.

Семен пришел в себя.

Он лежал грудью на бортике, ноги его были в колодце, а окровавленные руки вцепились в дерево у самой земли.

Семен что-то тихо прошипел и рывком вылез из колодца, волоча за собой цепь.

В давние времена, память о которых сохранилась лишь в ритуалах и значениях слов, многие проблемы – а не все, как это сейчас, – были вызваны человеческой глупостью. Разного рода нечистая сила стремилась досадить человеку, но она тоже не отличалась умом, из-за чего способы борьбы с ней были весьма странны.

Упыри – переродившиеся в лоне земли колдуны – были побеждены путем перезахоронения их тел лицом вниз, так, что при пробуждении они начинали вниз же и копать, уходя дальше и дальше под землю. Большинство упырей постепенно сгнивало, но были такие, что наталкивались на подземные реки. Они теряли свое физическое тело и выходили из земли, становясь воплощением жажды. Они пронзали небеса, с громом охотясь на дождевые облака.

Семен вернулся в дом, на ходу отвязав от себя колодезную цепь, в которую была запутана его рука, вытер окровавленные пальцы полотенцем, а потом на всякий случай облил их содержимым первой попавшейся бутылки. Он старался не задумываться о своих действиях и повторял про себя мантру, услышанную когда-то от деда: «ом намах, ом намах, ом намах…»

Подкрепившись сушеной конской колбасой и успокоившись, Семен лег в гостевой комнате, что была на втором этаже дома, – ему хотелось быть подальше от земли.

Черное от туч небо за окном разразилось молнией. Побитый Форд Фокус Семена начал издавать нервные звуки. Это подействовало на молодого человека почти умиротворяюще, он вспомнил, что завтра сможет просто уехать и забыть про это чертово происшествие.

Молния ударила второй раз – и машина затихла.

Семен не спешил выходить, лишь полуприсел на кровати, чтобы лучше было видно окно. Непогода усиливалась.

Как-то запоздало пошел дождь. Ветер бился в стекла, пытался попасть внутрь, выл, общаясь с Семеном на языке, что тот слышал во тьме.

Он начинал понимать его слова.

Ветер звал его наружу.

Семен не хотел наружу.

Через несколько часов сидения на кровати Семен понял, что все закончилось, и попытался встать. К навязшему на зубах «ом намах» прибавились сдержанные ругательства – тело затекло от неподвижности, а пальцы левой руки, успевшие присохнуть коркой крови к покрывалу, отозвались резкой болью.

Молодой человек медленно спустился по лестнице и вышел во двор. Небо было покрыто яркими звездами, стрекотали сверчки и прочая ночная живность, названия которой Семен не знал.

Он заметил, что у стрекота есть ритм. Будто кто-то взял запись ночного леса и заглушил определенные участки. Эта пульсация тишины становились все чаще.

Семен повертел головой, пытаясь определить источник. Он захотел крикнуть что-нибудь вроде «я тебя слышу!», но не смог выдавить из себя ни звука.

Тишина приближалась. Она давила на уши, от нее закладывало нос, как от полета на большой высоте.

Краем глаза Семен заметил какое-то движение, но обернулся и увидел лишь пару опадающих бурых листьев, кружащихся на месте. Он начал медленно отступать к дому, пока не споткнулся о лежащий на земле колодезный крюк. Тот оторвался от заржавевшей цепи и хищно блестел в темноте.

Рука коснулась холодного железа, и это на миг облегчило боль. Семен схватил крюк и заскочил в дом.

Поднявшийся откуда-то из инфразвука крик потряс стены, и человек упал на деревянный пол, закрывая уши. Но ничего не случилось.

Он наощупь добрался до окна, но ничего из него не увидел. Лишь ветер выл и дрожали стекла.

Семен пробрался на второй этаж и лег спать. Ничего.

Рассвета он не заметил. Лучи солнца не могли пробить клейкий слой бурых листьев, покрывший окна. Часы тянулись, трудно было наблюдать ход времени. Семен сидел на кровати, сжимая в руках крюк и повторяя «ом намах».

Все продукты, кроме пары пустых бутылок и уже съеденной закуски, были в машине. Голод и жажда, однако, притуплялись усиливавшейся болью в левой руке.

Прошло три дня. Он сидел во тьме и слышал голоса – те же, что звучали в колодце. Он гадал, выбрался ли он тогда. Он пел странную песню без слов.

Ее хриплые звуки перемежались мокрым кашлем.

На четвертый день Семен встал с кровати и тяжелым шагом подошел к окну. Открыть задвижку не получилось, пальцы не слушались.

Он ударил стекло крюком. То взорвалось ему в лицо, поток ветра торжествующе опрокинул человека.

Семен поднялся с пола и пошел навстречу – ветру, смерти, чему угодно. Потому что не было уже других идей.

Человек посмотрел на танцующий за окном вихрь, одним концом уходивший в землю, а другим в небо. Он посмотрел – и швырнул в него железный крюк.

Тот воткнулся.