Вован Симорон

Глава 1. Симороном по беспределью

Валентин Петрович закрыл входную дверь на оба замка, прислонился к стене и медленно сполз на обувницу. Осел, так сказать, осёл бесформенным кулем. Ослом он, конечно, не был даже фигурально. На деле Валентин Петрович являлся крупным, погрузневшим к шестидесяти годам мужчиной. Но жизнеощущение сегодня подвезли примерно такое. Задолбался просто в край. Ключи выпали из бессильно разжавшейся руки, звякнули о напольную плитку. Он и поднимать не стал. Затылком упёрся в стену, и глаза сами собой закрылись.

Никто ему не мешал, не приставал с расспросами, как прошёл день. Жена с дочерью и внучкой уже четвертый день как умотали на летние квартиры, теперь жарились в Аланье, присылали фотографии на фоне разливных закатов и требовали от него «не работать на износ». Он, как всегда, обещал.

Не вышло.

За последние двенадцать часов вселенная, похоже, заключила с Валентином Петровичем негласный контракт на уничтожение. Началось в колхозе утро сухим письмом из банка с требованием погасить остаток по кредитной линии в течение десяти рабочих дней. С трудом продравшись через тернии канцеляритных формулировок, он наконец добрался до существенного. Лучше бы погряз на середине, ей-богу. Сумма стояла такая, что он с минуту смотрел на неё, точно двоечник на логарифм из ста двадцати восьми. Даже если немедленно продать все основные средства, что в принципе нереально, всё равно закрыть это многозначное невозможно. Квартира и дом в залоге. Продолжать логическую цепочку нет смысла. Не успел перематерить ситуацию, как позвонила бухгалтерша и дрожащим от паники голосом выложила про налоговую задолженность, всплывшую аж из прошлого ещё года. Пени такие, что голова закачается. Если не уплатить в трёхдневный срок, арестуют счета предприятия, и дальше распад и анархия. Ну, и административку в плечи директору и главбуху, это уж как здрасте. Напортачил уволившийся полгода назад финансист — из молодых, да ранних, а все шишки, как водится, на бедного Ерёму валятся. На руководителя, то есть.

Потом он погнал в банк, проторчал полтора часа в душном кабинете под портретом несгибаемого президента. Вышел — душа навыворот, язык набок, но хотя бы пообещали рассмотреть рассрочку в индивидуальном порядке. Правда, без гарантий. Сел в машину, выдохнул. Завёл двигатель. Сдал назад, глядя в зеркало, и услышал противно-сочный хруст пластика. «Лексус» премиальный, со столичными номерами. Чёрт знает, откуда взялся, ну не было его там, когда манёвр начинал! Из машины выскочил сопляк лет двадцати пяти в драной брендовой майке и штанах с мотнёй до колен. Ещё и цепь златая на дубе том висела толщиной с руку — на такой только помесь алабая с крокодилом держать, чтоб не сорвался. Наверняка блохер-миллионник очередной. Пострадавший с ходу заорал таким гадючно-семибатюшным матом, что у Валентина Петровича по первости уши в трубочки свернулись. Потом он, конечно, ответил, как полагается, есть ещё порох в пороховницах. Благодарная публика оценила, вся улица на телефоны записывала. Да толку-то. Миром не разошлись. Лексусный демон бил кроссовочным копытом и жаждал крови. Примчались гаёвые, в протокол записали, мол, не убедился в безопасности манёвра. На лишение. Валентин и не спорил.

В общем, зашибись какой денёк выдался. Врагу, как говорится, не пожелаешь, приходите ещё, завтра продолжим.

Валентин Петрович сидел, закрыв глаза, и думал, что больше всего сейчас хочет перестать быть. Ну, не то что бы вовсе не жить, а стать не-собой. Выскользнуть из дряхлеющей личины, из обрыдшего дня сурка, как змея выползает из иссохшей шкуры. Пусть бы вся эта хренотень происходила с кем-то другим, а он сидел бы себе на лавочке в теньке, щурился на солнце и лопал солёный арахис из пакетика. И чтоб ни единая сволочь не знала бы его имени.

Ему уже это даже видеться начало, поплыли успокоительные картинки, но тут трудоголик-мозг, тяпнув внеплановую дозу кортизола, рявкнул бодрым речитативом: «Симорон! Симорон! От всех проблем избавит он!»

Подхватившись, Валентин Петрович не сразу и понял, с какого это хариуса начал генерировать рекламные слоганы. Потом дошло...

Позавчера шёл он по офисному коридору к кухоньке за чаем. У кофемашины стрекотали две его менеджерши, Алинка и Кристинка (как они сами представлялись в рабочем чате) — двадцатитрёхлетние девицы с кинжальными ногтями, непроницаемыми опахалами навесных ресниц и святой уверенностью, что мир им крупно задолжал чисто за факт их существования. Технику обсуждали. «Симорон», что ли. Он сперва даже не вслушался, делать больше нечего. Так, отметил автоматически: «Симорон» — кажется, фирма какая-то, не то пылесосы, не то стиралки. Не разбирался он в бытовухе, жена покупала что хотела, он платил. Удивился только, с чего бы этим свиристелкам когтистым такие приземлённые материи обсуждать, когда они домой и доставку еды, и клининг заказывают?

Не то что бы он хотел подслушивать, но разговор энергично продолжился, и дальше стало совсем интересно.

— … и представляе-ешь, трусы именно кра-асные нужно! — горячилась Алинка. — На люстру закидыва-аешь, и денежный поток открыва-ается. Я проверяла-а! Три дня провисели, и мне премию выдали, прикинь!

— Дура ты, зай, — ласково отвечала Кристинка, помешивая сахар. — Это симорон-практики, там главное плюс вайбик поймать. Трусы просто символ. Когда ты их сняла и на люстру запулила, ты энергию освободила.

Валентин Петрович хмыкнул. Ишь ты, символистки, трусы на люстре, в кастрюле пусто. Он уже взялся за ручку двери, чтобы войти и предложить не в меру говорливым девицам не символически поработать — клиентская база провисала второй месяц, — но тут Алина понизила голос до бархатной интимности.

— Кись, я же-е Вова-ану позвонила-а.

Кристина аж подпрыгнула:

— Да ладно?! И чё? И молчит, главное! Ну! Герка твой чё после этого? Вернулся?

Валентин Петрович сердито насупил брови. Внутри шевельнулось глухое раздражение. Вот оно, выходит, что. Магия у них, колдунские техники. Звонят, значит, Вовану, потом кошками мартовскими сладкоголосо мурлычут — а Герка, видите ли, возвращаться должен. Чтоб за полученные рога расписаться, не иначе. В ЗАГСе. Ни стыда, ни совести! Профурсетки!

Кристина уже взахлёб расспрашивала, и Алина сыто так, с ленцой в голосе вещала:

— Вернулся, прики-инь. С цвета-ами. Букетик ваще имба-а. Я в сториз видосик закинула, ты чё, не смотрела ещё?

Кристина что-то невнятно проблеяла, и Алина растеклась вовсю морем разливанным:

— Ну-у да-а, и прощения проси-ил. Ска-азал, что идиот и козёл, и никогда больше, и ваще-е мы в Дуба-ай на следующей неделе лети-им. Всё включено.

— Да ты гонишь!

— Ну рили-и-и, Криска-а-а. Чё мне гнать-то? Вован реально работает.

— А взамен что взял?

Алина масляно рассмеялась.

— Да фигню всякую! Стриптиз станцевала. Ну ты поняла, да-а?

Кристина прыснула, Алина вслед за ней хиханьками-хаханьками зашлась. Пофыркали ещё, пошушукались, потом Кристина спросила деловито:

— А номер у него не поменялся? Напомни, плиз.

— Не-а, — промурлыкала Алина. — Тот же самый, двадцать семь сто восемь. Офигеть, Вован вааще чёткий такой, всё делает.

Она помолчала. Потом раздалось осторожное:

— Как думаешь, это чёрт?

— Может, и чёрт, — поразмыслив, серьёзно ответила Кристина. — А вот не пофиг ли, заюш? Геру-то вернул.

Тут уж Валентин Петрович не выдержал, кашлянул раскатисто, с начальственной хрипотцой. За дверью перепуганно ойкнули, звякнули чашками, и через секунду обе девицы, состроив невинные мордашки, процокали десятисантиметровыми каблучными копытцами мимо него обратно в офис.

Тогда он только головой им вслед покачал. Вертихвостки!

А теперь старым вороном горбатился на обувной полке и прокручивал этот разговор снова и снова.

Позвонила Вовану. Номер двадцать семь сто восемь. Думаешь, это чёрт? Может, и чёрт. Но Геру-то вернул. Всё делает.

«Всё-всё-всё-всё-о-о-о...» — загудело в голове эхом.

— Бред, — обронил Валентин Петрович. — Невъе... Кубический какой-то бред.

Грузно поднявшись, он прошёл в гостиную и включил свет. Рухнул в любимое кресло. На журнальном столике лежал пульт от телевизора. В принципе, если смотреть под определённым углом, очень похоже на телефонную трубку...

Тьфу, вот ведь дрянь привязалась!

Валентин Петрович повертел в руках пульт. Потом покрутил у виска пальцем и достал из кармана мобильник.

Не пойдёт, тут же вспомнил он. Свиристелки же говорили, нельзя позвонить по настоящему.

Игрушечный, значит... Просто игра такая. Вайбик. Ну, поиграем.

Он встал и пошёл в комнату внучки.

Здесь всё дышало счастливым детством, и душа его тут отдыхала. Этот маленький мир создавался в том числе и его стараниями. За девчонок своих он жизни бы не пожалел, для них всегда всё самое лучшее. Игрушки в ожидании своей озорной трёхлетней хозяйки чинно-благородно сидели по полкам. Рядом с кроваткой стоял пластмассовый розовый столик с кассовым аппаратом «Маленький продавец»: кнопки, ящичек для денег и трубка на витом шнуре. Под лопоухим плюшевым зайцем нашёлся и игрушечный мобильник «Минни Маус» — раскладушка в блёстках, с круглыми ушами и муляжным экраном.

Сам себе не веря, Валентин Петрович взял его в руку. Розовый пластик, уши, бантик в белый горошек. На экране — наклейка с улыбающейся мышкой. Кнопки большие, объёмные. Нажимаются легко. Пикают.

Он провёл большим пальцем по цифрам.

Совсем уже идиот. Лечиться пора.

Но в голове вновь зазвучал довольный Алинин смех: прикинь, стриптиз станцевала, и всё наладилось.

Валентин Петрович прикинул.

— Если кто узнает, — пробормотал он, — застрелюсь.

И, пока не передумал, быстро набрал. Два. Семь. Один. Ноль. Восемь.

Кнопки щёлкали с лёгким писком. Он поднёс раскладушку к уху. Пластмасса нагрелась в руке, приторно пахла малиной — внучкины духи «Маленькая принцесса» не до конца выветрились.

Пошли гудки. Длинные, ровные, точно междугородние вызовы, как раньше в старых дисковых телефонах. Тягучие такие. Он их ещё не забыл.

Отняв трубку от уха, уставился на экран. Там по-прежнему улыбалась Минни-Маус. Снова приложил к уху. Прошёл пятый гудок. Шестой.

Тут в трубке щёлкнуло, и повисла тишина, глубокая, как вода в колодце.

— Внимательно, — вслед за этим сказал мужской голос. Молодой, спокойный, с лёгкой хрипотцой, будто после долгого сна или вчерашнего застолья. Простой такой голос, добродушный даже.

Валентин Петрович сдавленно кхекнул. Во рту пересохло.

— В-вована можно? — пробормотал он чужим голосом. — Будьте добры…

В трубке спокойно подышали секунд десять. Вдох-выдох, вдо-ох-выдо-ох. У Валентина сердце за это время переехало в голову и начало протюкивать себе выход через уши. Потом послышался короткий беззлобный смешок.

— Ну, слушаю... Петрович. Рассказывай.

Вот тут у Валентина Петровича внутри всё оборвалось и полетело вниз, точно лифт в шахте. Он ведь не представлялся. Совсем никак, ни слова о себе не сказал. Он только попросил Вована.

— Я… э-э… — начал он и осёкся.

— Э, э! Да говори ты, не ссы, — дружески подбодрил голос. — У тебя там полная жопа, я вижу. Бизнес-шмизнес, кредиты-мудиты, бабки полгода должны, налоговая счета арестует, тачка битая, сам на нервяке весь. Короче, классика. Давай по порядку.

И Валентин Петрович заговорил. Сперва сбивчиво, потом пошло всё доверительнее, точно на исповеди. А как не рассказать, когда Вован так душевно слушает? Про кредит, про налоговую. Про аварию дурацкую на ровном месте. Про мажорский белый «Лексус» и пацана-понтовилу. Про пустую квартиру и страх, что он уже старый, больше не вывозит, что сломался, как пластиковый поддон, и никто этого не замечает.

Вован не перебивал. Когда Валентин Петрович выдохся, лишь деловито уточнил:

— Кредит закрыть, с налоговой перетереть, аварию разрулить? Так? Бонусом могу подсвежить тебя малёха, а то видок у тебя совсем заношенный.

— Всё так, — не без облегчения ответил Валентин Петрович. — Если сможешь.

— Пф-ф-ф... Если! Ну ты сказанул. Каэш, смогу, — легко отозвался Вован. — Ты чё обещаешь?

Валентин Петрович замялся. Память услужливо подкидывала болтовню девуль: пиво, сладости, чего-нибудь отдать первому встречному. Но прежде чем он успел открыть рот, Вован перебил с явной насмешкой:

— Та-ак, стопэ. Нэ надо пива. У тебя, Петрович, случай сложный. Мы с тобой не девочки, чё ломаться. Давай по-чесноку. Ты обещаешь мне... м-м-м... вкусненькое. Из дома. И показываешь, что попрошу.

— Вкусненькое?.. — растерялся Валентин.

— Ну да. У тебя же есть вкусняха своя, что ты любишь? Что покупаешь всегда. Не для семьи, а чисто для себя?

Валентин Петрович подумал. Себе он особо и не покупал, больше на вкусы домашних ориентировался... Но потом вспомнилось, что в кармане куртки всегда лежит початая упаковка леденцов «Halls», чёрная смородина. Он их машинально сгрызает по две штуки за раз, когда нервничает, а нервничает он всегда. Жена ругается: «Опять эту химию сосёшь, зубы полетят скоро».

— Леденцы люблю, — признался он. — Смородиновые. Но это ж несерьёзно.

— Очень даже серьёзно, — сказал Вован и смачно причмокнул. — Значит, так-с. Леденцы всегда держи при себе. Когда попрошу — угостишь. Понял? И ещё. Колечко у тебя имеется любопытное. Покажешь?

Валентин Петрович машинально коснулся левой руки. Перстень. Серебряный, с чернением, старинной работы. Жена подарила на пятидесятипятилетие. Внутри гравировка «В. П.», снаружи вязь вьётся, растительный вроде бы орнамент. Простая вещь, но душевная, он к ней привык. Носил, как и обручальное, не снимал никогда.

— Это личное, — в замешательстве пробормотал он. Кашлянул. — Подарок. Как можно?

— Так я ж не забираю, — мягко отозвался Вован. — Ты чё, я в каком месте на бандюка похож? Я про показать говорю. Всего-навсего. Показал да и обратно на палец надел. Не трудно же. Дашь посмотреть, когда попрошу?

Валентин Петрович напряжённо молчал.

— Ты мне доверься, — вкрадчиво продолжал Вован. — Я ж челик деловой, не с бухты-барахты хрен какой с бугра. Симорон магия честная, всё по правилам. Проще простого. Всё на договорной основе. Обещаешь — делаешь. Не хочешь — не обещаешь. Пообещал, но не делаешь — ну, тут не взыщи. У нас с тобой контракт. Но и я ж не зверь какой. Покажи колечко, и начнём.

— Показать... — повторил Валентин Петрович одними губами. — Не отдать. Точно только показать?

— Точнее некуда. Я ж сказал.

— Хорошо. Покажу.

— Вот и славно, — голос заметно взбодрился. — Теперь слухай сюды. Завтра первым делом ляхи под пахи и шуруй в банк, к тому же клерку очкастому, к которого сегодня был. Скажешь, Вован одобряэ. Прям так и говори, там мальчик понятливый. Потом в налоговую. Там на шестом этаже, в шестьдесят шестом кабинете чикса симпотная сидит, Иштар Энлильевна по-вашему, скажешь ей то же самое. А с Жоркой, ну, с анчуткой тем лексусным ваще забей, он завтра сам перезвонит, замириться предложит и на карту денег скинет на ремонт. Поня́л?

— Ох-ре-неть, — честно сказал Валентин Петрович. — Не понял. Как это работает?

— А ты не вникай, — хмыкнул Вован. — Юный натуралист нашёлся. То не твоего ума дело. Спросил бы ещё, откуда ток в розетке. Знаешь правило главного программера этой виртуалки? В рабочий код не лезь. Так и тут. Работает, и ладно. Главное про леденцы не забудь и колечко не посей. Ну чё, по рукам?

— По рукам.

В трубке засмеялись, незло совсем. Но чуток ехидно, пожалуй.

— Лады, Петрович. Гуд ба-а-ай. Завтра наберу.

Полились короткие гудки.

Валентин Петрович опустил руку. Пластиковая раскладушка подрагивала в потных пальцах. Тёплая-тёплая стала, нагрелась зверски. С экрана всё так же улыбалась милаха Минни-Маус.

Валентин Петрович положил телефончик на журнальный столик, плеснул пекучую коньячную жидкость прямо в чайную чашку и выпил залпом, вкуса не ощутив.

В голове заблудшим шмелём жужжало: «Симорон, симорон, от всех проблем избавит он!»

Завтра ему предстояло сказать сотруднику банка, что Вован одобрил. Интересно, что ему после такого в первую очередь вызовут, дурку или милицию?

Глава 2. Вкусненькое

Утром будильник бодро проорал: «Вставай, вставай, вставай-вставай-вставай!» на мотив канкана, и Валентин Петрович неуверенно восстал из условно мёртвых. Потёр ладонями тяжёлое лицо и сел на кровати. Солнце лезло в дом сквозь шторы, разбитым желтком растекалось по полу. На кухне сытой кошкой урчал холодильник. За окном вяло переругивались дворники, скребли мётлами по асфальту, сгребая первые пожелтевшие листья.

Во рту точно стадо клопов опорожнилось. Валентин смутно помнил, как допил вторую чашку коньяка и потелепался в спальню, стараясь не смотреть на журнальный столик, где оставил внучкин телефончик.

Он поддёрнул клетчатые пижамные штаны и побрёл в гостиную. Игрушечная звонилка лежала на полу в коридоре. Упала ночью, что ли? Валентин остановился над ней, глядя с брезгливостью и опаской, точно на дохлую крысу.

Перешагнув через игрушку, пошёл в душ. Долго стоял под горячей водой. В голове царил полный кавардак, происходящее в рамки обширного жизненного опыта не укладывалось и осмыслению не подлежало. Вован. Вкусненькое. Колечко только на посмотреть... Валентин представил банковского клерка — молодого, в моднявых очках, с повадками выпускника MBA, — и то, как он садится перед этим щеглом в кресло и доверительно бормочет: «Вован одобрил». И глаза у клерка становятся больше очков. Представил — и фыркнул прямо в струю воды. Выключил кран.

Закинул в себя три бутерброда, мысленно отметив, что надо будет вечером зарулить в магазин за продуктами. Кофе не полез, дурнило от запаха и мутило. Ещё только гастрита на хватало. Катька вернётся, по врачам затаскает. Мысли текли ленно, ничего не хотелось. Уже одеваясь перед выходом на улицу, проверил карман куртки. Упаковка «Halls» была на месте, оставалось восемь из десяти леденцов. Ну и ладно.

В кармане ожил мобильный телефон. Судя по номеру, вчерашний клерк из банка.

— Валентин Петрович? Утро доброе. Звоню вам неофициально, — доверительно понижая голос, сообщил тот. — У нас пересмотр решения по вашему вопросу. Руководство дало добро на реструктуризацию. Условия сказочные, поверьте. Вам нужно подъехать сегодня до обеда подписать бумаги, но, честно говоря, — претенциозный парнишка замялся, — ситуация повернулась совершенно неожиданным образом. Я даже не знаю, как это комментировать. В общем, ждём вас в одиннадцать.

Валентин Петрович отбил звонок, плюхнулся на стул. В груди словно тугой узел распустили. Так это что, с банком уже решилось, выходит?

Уже в дверях внезапно задержался, вернулся в гостиную. Розовая раскладушка смирненько лежала на полу, и никаких вованов в ней не симоронило.

— Ладно, — обронил Валентин. — Вкусненькое так вкусненькое.

И поехал в банк.

Там всё прошло как по маслу. Бумаги уже подготовили, он подписал, с каждым росчерком всё шире расправляя плечи. Клерк нервно дёргал лакированным ботиночком, листы договоров услужливо перелистывал, но глазами с Валентином старался не пересекаться. Сообщать про одобрение Вована так и не пришлось, мелкие бесы Маммоны уже были в курсе. От этого становилось одновременно безбашенно и жутко. Контракт-то, выходит, работал. Пруха покатила.

Из банка он сразу поехал в налоговую. Шестой этаж, шестьдесят шестой кабинет, символичнее некуда. Вован сказал, спросить Иштар Энлильевну (имечко — язык сломаешь!). Валентин Петрович предполагал увидеть серомышевую тётку из тех, что за пятьдесят лет безупречной службы уже укоренились в родной стул и знают налоговый кодекс лучше, чем имена собственных внуков.

Но его ждал очередной сюрприз.

Когда Валентин Петрович постучал в дверь искомого кабинета, до него донеслось бархатистое и грудное: «Войдите». Налоговичка сидела за столом, уткнувшись в монитор, и поначалу он увидел только породистый профиль и густые чёрные волосы, собранные на затылке в тяжёлый узел. Потом она встала из-за стола, и Валентин ненадолго выпал из реальности.

Его взору предстала эффектная фигуристая брюнетка, одетая в костюмчик сугубо деловой, по бизнес-этикету, но подогнанный по фигуре со столь издевательской точностью, что все стратегически значимые места подчёркивались убийственно безупречно и максимально выгодно. «Гурия, чисто гурия...» — проскочила по нейронным цепям искра в обескровленном мозге Валентина Петровича, и на этом мыслительные процессы встали на паузу. Гурия взмахнула опахалами очевидно не приклеенных, а самых что ни есть собственных ресниц, и её восточные очи прожгли Валентина до самых тёмных доньев. Завершив сканирование, знойная женщина изобразила бровями доброжелательный интерес.

Валентин Петрович, всю жизнь отличавшийся завидной стойкостью к дамским чарам, не без труда остановил короткое, но крайне своевольное путешествие своих глаз по фигуре налоговички.

— Валентин Петрович, полагаю? — спросила она чуть хрипловатым голосом, тонко оттонированном иронией. — А я вас жду. Проходите, присаживайтесь.

— Вы... меня ждали? — он запнулся. — Откуда...

— Да уж предупредили, — загадочно улыбнулась налоговая дама неземной красоты. — У вас там задолженность, пени, штрафы. Суета всяческая, словом, не стоит внимания. Я всё посмотрела. База уже обнулилась, не беспокойтесь. Можете проверить в личном кабинете. А бумаги я сейчас подготовлю.

Она обошла стол и не спеша направилась к шкафу с папками. Валентин Петрович с удовольствием проводил её взглядом. Да и кто бы не посмотрел, интересно знать? Даже походка у неё была особенная — плавная, завораживающая... Тут она оглянулась и насмешливо улыбнулась, словно ничего другого от него и не ожидала.

«Петрович, — мысленно взял он себя за шкирку, — у тебя жена, дочь, внучка и полный комплект проблем. Соберись».

Собрался. Даже сумел сфокусировать взгляд на переносице Иштар Энлильевны, когда та вернулась с бумагами.

— Вот, — она положила перед ним папку. — Подпишите здесь и здесь, — остро отточенный коготок ткнул в нужные графы, — и можете забыть про эту задолженность как про страшный сон.

Он подписал. Иштар мельком глянула на его левую руку, где поблёскивал перстень с чернением, и едва заметно улыбнулась. Валентин Петрович готов был поклясться, что в её глазах на секунду мелькнула багровая искра. Но Иштар уже опустила ресницы, и наваждение прошло.

— Спасибо, — сказал он, поднимаясь.

— На здоровье. Вованчику привет. И леденцами не злоупотребляйте, от них зубная эмаль разрушается.

Он открыл было рот, чтобы спросить, откуда она знает про леденцы, но молча закрыл обратно, вспомнив её взгляд-сканер. С такой дамой не забалуешь. К тому же... Вованчику привет. Ну-ну...

Не успел он дойти до машины, как позвонила распираемая счастьем бухгалтерша и протараторила, что «там какая-то ошибка в базах, всё обнулилось, пени убрали, долг списали, я сама ничего не поняла». Следом пришла эсэмэска от вчерашнего Жоры-мажора: «Погорячился, отец. Обойдёмся без суда. Страховая посчитала, короче, ты мне должен три копейки. Забей. Бывай». Ну, и до кучи из ГАИ отзвонились (сами, сами набрали, когда такое бывало!) и предложили приехать за правами.

Валентин Петрович сидел в припаркованной машине с совершенно деревянным от восторга и ужаса лицом. Добрая там магия или недобрая, но оно работало. Реально работало.

Он подумал-подумал — и поехал домой.

В лифте начал насвистывать очередной скороспелый шлягер, подхваченный на утреннем шоу «Поехали!». Три притопа, два прихлопа и слов пучок за пятачок. Такие вечно липнут хуже жвачки к штанам. Оборвал свист, уставился на своё отражение в зеркальной стене лифта. Оказалось, выглядел вполне бодрячком: плечи развёрнуты, морщины на лбу разгладились. Даже пузяк втянулся. Он помолодел лет на пять за одно утро.

Едва Валентин зашёл в квартиру, из гостиной донеслось: «Тумц-тумц-тумц — ку-ку, тумц-тумц-тумц — ку-ку», после чего полилось залихватское: «Кто-о-о не спрятался — я не виноват!».

Валентин Петрович застыл безымянной женой Лота. Рука с ключом зависла в воздухе. Мелодия играла и играла — задорно, мультяшно, с писком, смешным подхрюкиванием, шорохом, как из сломанной музыкальной шкатулки.

Не разуваясь, он зашёл в гостиную. Звонил игрушечный телефон.

Раскладушка лежала на журнальном столике. Валентин Петрович был точно уверен, что вчера она валялась на полу в коридоре, и он её не поднимал. Экран светился холодным розоватым светом, не имеющим ничего общего с наклейкой Минни-Мауса. На нарисованном дисплее бежали строки: Входящий вызов. Абонент: Вован.

Мелодия оборвалась.

Валентин подошёл к столику, взял трубку. Пластик был тёплым, словно телефон вправду ловил ускользающую сеть и перегревался. Валентин Петрович раскрыл раскладушку.

— Алло, — произнёс он мёртвым голосом.

— Привет, Петрович, — энергично проговорил Вован. — Ну чё как? Кредит, налоги, жорка-мажорка — все вопросы сняты?

— Сняты, — сказал Валентин глухо. — Спасибо.

— Не спасибогай мне тут, я в спасении не нуждаюсь. Услуга за услугу. Ты мою просьбу помнишь?

Валентин Петрович нащупал в кармане пачку леденцов.

— Леденцы. И колечко.

— От молодечик какой, всё-то он помнит! Я сейчас хочу. Давай, Петрович, не жмись. Сначала вкусненькое, а потом колечко покажешь.

Валентин поднёс телефон ближе к лицу, покрутил.

— Как я тебе… леденец-то передам? В трубку положить?

— Просто разверни и положи на кнопки. Я сам возьму, что мне надо.

Валентин Петрович достал один леденец, положил его на клавиатуру раскладушки — прямо на цифры 2, 5, 8 — и закрыл крышку. Леденец исчез с хрустом. Чавкнуло.

— М-м-м, — протянул Вован. — Смородинка. Уважаю. Теперь колечко давай.

Валентин Петрович стянул перстень с пальца. Кольцо показалось ему тяжелее, чем помнилось. Поскрёб ногтем гравировку «В. П.» Почистить бы перстень давно надо было, по-хорошему...

— Потом почистишь. Показывай, — нетерпеливо проговорил Вован. — На свет выйди и в трубку им посвети.

— Как это — в трубку посветить?

— Да ёж твою медь, просто поднеси к динамику! Мне свет важен. Ну, сам понимаешь — темно тут.

«Темно тут». У Валентина Петровича по спине пробежал колючий холодок. Где — тут? Он перешёл к окну и осторожно поднёс перстень к динамику телефона. Серебро блеснуло.

— Ближе, — возбуждённо сказал Вован. — Ещё ближе.

Чувствуя себя бандерлогом, Валентин прижал перстень к пластмассовой решётке динамика, и в тот же момент серебро почернело. Валентин Петрович отдёрнул руку. Перстень был ледяным.

— Хоро-ошее колечко, — мечтательно протянул Вован. — Семейное. Жена подарила, да? Замечательная у тебя жена, Петрович. И дочь чудесная. А внучка вообще чудушко тёплое. Как там её… Дашенька?

Валентин Петрович окаменел изнутри. Свою личную жизнь он даже в офисе никогда не обсуждал. К тому же сейчас вообще не говорил Вовану, что у него есть внучка.

— Откуда? — спотыкаясь о слова, начал говорить, но был прерван.

— Ля, ну ты квадратный, конечно, — издевательски произнёс Вован. — Колечко же. Для чего и говорю, что свет важен. Через колечко всё видно, что любишь, что сердце греет. Дашунчик у тебя молодчинка. Сладенькая такая, весёле-е-енькая. Ты ей телефончик новый играть подари, кстати. Он ей понравится.

— Нет, — отрезал Валентин Петрович, и голос сорвался. — Только не это.

— Ну, нет так нет, — легко согласился Вован. — Я ж не настаиваю. Просто к слову предложил. Ладно, Петрович, на сегодня баста. Работай, живи, радуйся. Леденцы носи при себе и перстень не снимай. Я тёплые вещи люблю, сердечные. Завтра ещё поболтаем.

Экран погас. Телефон снова стал дурацкой игрушкой.

Валентин Петрович стоял посреди гостиной, сжимая перстень в кулаке. Во второй руке теплилась ядовито-розовым вованова звонилка. Ему хотелось разбить игрушку молотком, сжечь на газовой горелке, но он знал уже обострившимся животным чутьём, что выбрасывать нельзя. Контракт. «Не делаешь — ну, не взыщи, сам понимаешь». Он не понимал, но и проверять не хотел.

Валентин положил раскладушку обратно на столик. В зеркале напротив отразилось его бледное взмокшее лицо с расширенными зрачками.

Набрал жене, с минуту послушал гудки, потом вспомнил, что они днями пропадают на море, а вай-фай ловит не на каждом пляже. Отбил звонок. Плеснул грамм сто привычного успокоительного, но то ли коньяк выдохся, то ли он сам превратился в кортизоловый завод непрерывного цикла... В общем, не сработало. Голова разрывалась от дурных мыслей. Вызвал такси, поехал в офис. Наорал на отдел экспедирования. Бестолку. Ничего не помогло, и остаток дня он так и метался загнанным зверем.

Вечером позвонила жена, позвала на видео. За её спиной всеми оттенками лазури и нежно-розового переливался закат. С балкона их квартиры открывался прекрасный вид на море.

— Валик, у нас всё хорошо, жары нет, а водичка шёлковааая...

Катя уже успела немного загореть. Похорошела. Улыбалась мягко и расслабленно. Он полюбовался ею, потом спросил, как там девчонки.

— Дашуня весь день спрашивает, когда деда приедет. Ты там как? Похудел вроде... Опять одну сухомятку ешь и леденцами закусываешь, да?

Вованова звонилка, лежащая на абсолютно ровном столе, внезапно сдвинулась.

— Нормально, — сказал Валентин Петрович невпопад, не сводя глаз с чёртовой игрушки. — Ем всё. Работаю.

— Ты устал? — не отставала Катя. — Голос какой-то странный.

— Нет. Всё в порядке.

— Дашенька тут рисунок нарисовала, хочет тебе показать. Сейчас трубку дам.

Внучка уже вырывала телефон. Весь экран заполнила смеющаяся мордашка, окружённая облаком золотистых кудрей. «Уже веснушек насобирать успела», — тая пломбиром, подумал Валентин Петрович. Внучку, соединявшую в себе черты и жены, и дочери, он обожал до самозабвения.

— Деда! Деда, я тебе домик найисовайа! А в домике — мы! И есцё там дядя, он хаёсый!

— Какой... дядя? — спросил Валентин Петрович, чувствуя, как холодеет в груди.

— Там, в домике! — радостно объяснила Дашенька. — Он с тиифонциком! Как у меня! Мы с ним иг'яем. Деда, а ты п'иедесь?

— Приеду, — с обрывающимся сердцем сказал он, — обязательно приеду, Дашуня.

Завершив звонок, он с силой хлопнул себя по лбу и смял горячей ладонью лицо. Ну какой же придурок, а?.. Впервые за много лет ему захотелось заплакать от бессильной тёмной ярости. Вован смотрел через перстень и увидел Дашеньку. И теперь Дашенька рисовала его в домике.

Валентин Петрович взял розовую раскладушку, подержал в руках. Пластик был прохладный, обычный, кнопки — чистые, никакого следа от леденца. Как эта тварь симорон свой чёртов проворачивает?

Выдохнув, он закрыл раскладушку и сунул её в ящик стола. Завтра он собирался вызвать Кристину и Алину и расспросить их о Воване. С пристрастием.

Но это будет завтра. А пока ему нужно было просто пережить ночь в пустой квартире и не начать бегать по потолку.

Глава 3. Правила игры

Офис Валентина Петровича располагался в бизнес-центре класса «В» на третьем этаже и представлял собой пять комнат, разделённых стеклянными перегородками на рабочие зоны сотрудников. В маленькой кухне вечно подтекал кулер, а запах растворимого кофе въелся в ковролин намертво.

Бизнес у Валентина Петровича был основательный, мужской: международные грузоперевозки и экспедирование грузов. Когда-то он этим горел, жил на работе, первые годы сам ездил в рейсы, тестируя каждое новое направление. Тогда ему ещё хотелось построить маленькую империю, амбиции горячили кровь. Но годы проехались асфальтоукладочным катком и всё уравняли. Налоги росли, санкции крепчали вместе с маразмом, железо систематически ломалось или билось в авариях как можно дальше от дома, а заказчики искали любой повод, чтобы подольше не платить не то что по предоплате, а за уже совершённые перевозки. Чтобы объяснить, как к шестидесяти годам его всё это уже достало, стандартного лексикона было мало. Впрочем, и русский матерный больше не вывозил. Некогда дело всей жизни стало повинностью, бросить которую он не мог — семью кормить кто будет? Вот и тащил воз изо дня в день. Только любовь от его лучших в мире девчонок на плаву и держала.

Обычно Валентин Петрович приходил в офис к девяти. Сегодня пришёл на полчаса раньше. Почти не спал в эту ночь, да и спокойнее как-то становилось среди людей. Хотелось ему наивно верить, что Вован на работу звонить не станет.

Мечтать, понятно, не вредно. Никто не запретит, закона такого нету, чтоб люди мечтать не смели. По крайней мере, пока.

Алина и Кристина уже сидели на своих местах. Точнее, сидела Кристина, уткнувшись в монитор с видом примерной ученицы, а Алина стояла у подоконника с чашкой и что-то вполголоса рассказывала. При появлении директора обе синхронно приняли вид сугубо деловитый и одновременно ангельски невинный — ни дать ни взять, нашкодившие кошки, которых пока не уличили.

— Доброе утро, Валентин Петрович, — миленько пропели девицы почти в унисон.

— Доброе, — кивнул он. — Алина, зайди ко мне через пять минут.

Алина украдкой переглянулась с подругой, округлила глаза в немом вопросе. Та лишь плечами пожала, откуда, мол, я знаю, кто его не с той ноги сегодня поднял?

Через пять минут она сидела в кресле напротив его стола, чинно приставив ножку к ножке, и всем своим видом изображала спокойствие. Правда, пальцы нервозно теребили край блузки.

— Валентин Петро-ович, — не выдержала она, — если вы за тот срыв загрузки, то я не при чём, они сами сорва-али. Я с них за простой выбила-а...

Валентин только отмахнулся.

— Слушай, — весомо проговорил он, — я спрошу прямо. Ты не дура, я не идиот. Несколько дней назад я слышал ваш разговор. Про Вована, про трусы на люстре.

Алина моргнула, словно трофейная немецкая кукла, сразу всеми своими накладными ресницами. Потом расслабилась и выдохнула с облегчением, словно ждала чего-то худшего.

— А-а, та-ак вы про это... А я дума-ала, вы меня уволить хоти-ите.

— Пока не хочу. — Валентин Петрович медленно сжал кулаки. Расслабил. Мимолётно удивился, что суставы совсем не болят. Похоже, бонусные чудеса от Вована продолжались.

Спохватившись, перевёл взгляд на озадаченно хлопающую ресницами Алину.

— Расскажи мне всё подробно, что за Вован, откуда вы его взяли. Как он работает. Всё, что знаешь.

Она помолчала, напряжённо морща кукольный лобик.

— Ну-у... Номер я узнала-а от подруги. Есть такая тусо-овка-а, девочки из «Симорон-чата», мы там пра-актиками обмениваемся. Кто красные трусы на люстру, кто аффирма-ации на молодость. А одна девчонка, Ленка-а из Краснодара, рассказала-а про Вована. Говорит, есть такой дух, или чёрт, или фиг его знает кто. Но он помогает. Всегда-а. Понимаете? — она подняла на него круглые карие глаза с тщательно прорисованными стрелками. — Вот ва-аще всегда-а. С одним условием: назови цену и выполни.

— Что значит — «назови цену»? — нахмурился Валентин Петрович.

— Ну, обещаешь что-то. Любое. Вован говорит, чего хочет. Вы если согласны, тогда сходитесь на этом — и готово. Это как… ну, как контракт. Только вместо денег твои слова. И твои действия.

Валентин Петрович шумно выдохнул и набычился. Всё это он уже на собственной шкуре испытал.

— А если не выполнишь?

Алина отвела глаза.

— А вот тут я не зна-аю. Никто из наших не наруша-ал. Все говорят, просто делай, что обещал, и всё супер будет. Но... Одна девочка из чата месяца три назад пропала. Ушла в офлайн, перестала отвечать на сообщения. Девочки ей звонили-звонили, а абонент уже не абонент. А до этого писала, что Вован спросил с неё что-то серьёзное, не рафаэлки. Она-то пообещать пообещала, а потом испугалась, соскочить решила. Ну и всё, короче, юзер офф.

Валентин Петрович потёр переносицу.

— Что именно Вован с неё спросил?

— Без понятия, она не сказала. Просто написала, мол, он хочет самое дорогое для меня, я ни за что не отдам. Хочу, мол, разорвать контракт. И после этого с концами пропала.

Валентин Петрович молчал, кумекал так и этак.

— А ты что обещала, напомни-ка? — спросил он. — За Герку своего?

Алина чуть порозовела, но ответила прямо:

— Станцевать стриптиз только для Вована. В пустой квартире. С огнём.

— С каким ещё огнём?

— Ну, со свечой. Типа, танец с огнём, чтобы осветить путь. Я зажгла свечи в прихожей, телефон на полку пристроила, включила музыку и… — Алина изобразила рукой плавное движение, — ну, станцевала. Чувствовала себя полной дурой, — нервно хмыкнула она. — Но Герочка вернулся на следующий день.

— Понял... — задумчиво сказал Валентин Петрович. — Какой телефон ты использовала?

— Ой, да нашла у бабки своей старый кнопочный «Нокиа», неисправный сто лет уже. Но девчонки говорят, можно по любому предмету звонить, главное, чтобы был похож на трубку. У нас и по пластиковой бутылке звонили, и по банану. И даже... — Алина со смущённой улыбкой потупилась, — по дилдо...

— Чё? — от неожиданности брякнул Валентин Петрович. — По чему-по чему?

— Ну, это... — Алина окончательно засмущалась и явно жалела о секундной откровенности. — По женским игрушкам, короче.

— А-а... Ты про самотык, что ли? Так бы сразу и сказала.

Алина распахнула глаза по пятаку. Ресницы её от этого встопорщились, как усики майского жука. Точнее, как усики сотен майских жуков.

— Я вчера позвонил, — сказал он, глядя ей прямо в глаза.

Алина перестала дышать.

— Чё, серьёзно? — спросила она шёпотом.

— Ещё как серьёзно. По игрушечному телефону внучки. Вован ответил. Помог... И теперь просит леденцы и хочет смотреть через мой перстень. И знает имя внучки.

Алина побледнела.

— Ой-йо-ой... Он знает имя?..

Валентин Петрович мелко закивал. Потом запустил пальцы в волосы, и с силой дёрнул, словно сам себя остановить хотел.

— Дашенька. Её зовут Дашенька.

— Валентин Петрович, — проговорила Алина тихо, и голос её впервые звучал испуганно. Даже легкомысленные мяукающие интонации из него напрочь пропали. — Вы ему не показывали фотографии? Не говорили, где она? Не давали её вещи?

— Я показал ему перстень. Жена подарила. Он сказал, что через колечко всё видно. Всё, что любишь, всё, чем сердце греешь. И назвал внучку по имени. А ещё... Я ж, придурок старый, по Дашуткиной любимой игрушке звонил...

Алина закрыла глаза. Прошептала что-то — не то молилась, не то ругательство подходящее подбирала.

— Он видит через дорогое, — сказала она, открыв глаза. — Я слышала про такое. Если вам эта вещь эмоционально дорога, она для него как окошко становится, как дверь приоткрытая. Он может смотреть. И не только смотреть.

— Что сделать можно?

Алина развела руками.

— Не знаю. Ну правда не знаю. Я только при свечах танцевала. В зеркале ничего такого, ну, особенного, не видела. Это всё было весело и… не всерьёз. А у вас, по-моему, очень серьёзно.

Валентин Петрович хотел спросить что-то ещё, но в кармане его пиджака вдруг завибрировало. Глухо, коротко прогудело одиночным спазмом — и тишина.

Не было на его мобильном режима вибрации, телефон в любое время звонил, в семье все привыкли к авралам, внезапным поломкам и ночным авариям. Но Валентин Петрович всё же вытащил мобильный. Экран был ожидаемо тёмный. Никаких уведомлений.

Вибрация повторилась, и теперь уже всё было понятно. Он вытащил из другого кармана розовую раскладушку, которую машинально сунул перед выходом из дома. Экран светился. Ни имени абонента, ни номера, только строка:

Спроси её, что бывает за обман.

Валентин Петрович поднял глаза на Алину. Та таращилась на игрушечный телефон с нескрываемым ужасом.

— Это же он там? — прошептала она.

— А что бывает за обман? — проигнорировав её слова, глухо спросил Валентин Петрович.

Алина замотала головой. Потом быстро заговорила:

— Я слышала историю, но это байка из чата, не знаю, правда или нет. Один мужик, тоже бизнесмен, пообещал Вовану свой старый дом — ну, или дачу, что ли. А потом жаба задавила, решил не отдавать, переписал на родственников задним числом. И через неделю у него сгорел офис вместе с производством. Он в трубу вылетел, банк за кредиты прищемил, в итоге всё потерял. А потом ему эсэмэска пришла на старый кнопочник: «Дом, офис — какая разница? Главное, что тебе жалко было терять. Я своё взял». Ну, он после этого... того, в общем. Ушёл из жизни.

— Это Вован написал? — переспросил Валентин Петрович. — Эсэмэску?

— Ага. И там ещё была приписка. «Это правила игры». И смайлик ржачный в конце.

Смайлик. Ржачный... В этом был весь Вован, добродушный и до поры покладистый, что просил «вкусненькое» и говорил «не ссы» и «всё пучком». Страшный не злобой, а полным её отсутствием. Он действительно не угрожал, просто забирал своё и совершенно беззлобно уничтожал. По заранее оговоренным правилам.

Валентин Петрович закрыл раскладушку и положил на стол.

— Иди, — сказал он Алине. — Работай.

Она встала, сделала шаг к двери, потом обернулась:

— Валентин Петрович. Если он просит что-то про внучку — не обещайте. Ничего не обещайте, связанного с ней. Лучше просите замену. Вован на замену иногда соглашается.

Валентин Петрович вскинул брови:

— Какую замену?

— Что-то равноценное. Не по деньгам, а по привязанности. Такое же дорогое, как и то, что он просит. Понимаете? Он же не деньги любит. Ценное он любит… живое. То, что греет.

Дверь за ней закрылась. Валентин Петрович остался один.

Он взял свой мобильный телефон, открыл фотографии. Нашёл последнюю, из Аланьи, где Катя, Настя и Дашутка, счастливые и загорелые, стоят на набережной. Жена в красивом пляжном наряде, лёгком, летучем, из шифона, что ли... Валентин Петрович только эту ткань и знал, любила его жена такие платья. Внучка в коротеньком сарафанчике, с надувным дельфином в обнимку. Дочка в легкомысленных шортах и майке. Был бы Валентин Петрович рядом, поворчал бы на Настю для порядка, что в таком фривольном виде по улице ходить — только внимание курортных альфонсов привлекать. С другой стороны, молодая, красивая, когда, как не сейчас, самой себе радоваться...

Он тяжело вздохнул и впервые допустил мысль, что, возможно, ему придётся выбирать: потерять их — или никогда к ним не вернуться, чтобы уберечь.

Розовая раскладушка лежала на столе и не отсвечивала. Успешно притворялась, что не подслушивает.

Он открыл ящик стола, бросил туда игрушку. Потом выдвинул снова — проверить, на месте ли. На месте. Выдвинул ещё раз через минуту — лежит, тварина, не шевелится. Он запер ящик и положил ключ в карман к леденцам.

Вечером того же дня Валентин Петрович решил проверить границы дозволенного. Ломать чёртову звонилку он не собирался — уже догадывался, что это бесполезно, — но вот оставить в офисе, под замком, чтобы понять, насколько далеко простирается власть Вована, показалось ему неплохой идеей.

По пути домой он заехал в супермаркет. Обошёл ряды, бездумно набросал в корзину очередной сухомятки, лишь бы было что в рот закинуть. Взял три упаковки леденцов, чувствуя, как холодеет нутро. Есть их больше не хотелось, даже смотреть в их сторону. Народа в магазине было необычно мало, несмотря на вполне ещё активное время. В очереди на кассу стоял только один человек — неприметный мужчина в серой ветровке. Кассирша пробила ему хлеб, молоко и две упаковки леденцов «Halls». Чёрная смородина. Мята.

— Простите, — сказал Валентин Петрович, догоняя мужчину у выхода. — Можно вас на минуту?

Тот обернулся. Лицо у него было усталое, изрядно помятое, а глаза спокойные, светлые — и неожиданно ироничные для настолько усреднённой внешности.

— Вы про леденцы? — спросил он, и Валентин Петрович замер. — Угостить?

— Откуда вы зна…

— Вован передаёт привет, — перебил его мужчина и улыбнулся, с сочувствием даже. — И просит напомнить, что завтра нужно колечко показать. И конфетку ждёт. Только не смородиновую — давай уже со вкусом мяты, он разнообразие любит.

Валентин Петрович вытащил из кармана упаковку смородиновых леденцов.

— У меня только эти.

— Знаю, — ответил мужчина. — Поэтому и купил свои. Я должен их передать первому встречному, а ты и есть первый встречный здесь, так что держи.

Он достал из пакета пачку «Halls», мятную, протянул Валентину Петровичу. Тот после секундной заминки принял.

— Удачно ты мне подвернулся, мужик. Повезло, можно сказать, первый встречный, и сразу в теме. Хорошего вечера, — произнёс мужчина и пошёл к выходу.

Валентин Петрович остался стоять столбом с упаковкой леденцов на ладони. Сейчас его без остатка занимало иррациональное желание позвонить жене и сказать: не возвращайтесь. Оставайтесь там. Но он знал, что не позвонит и не скажет — потому что это ничего не изменит. Вся семья уже засвечена через перстень, и Дашутка нарисовала «дядю» в домике.

«Это правила игры».

Он сжал леденцы в кулаке и пошёл домой — готовиться к завтрашнему разговору, который обещал быть тяжелее всех предыдущих.

Глава 4. Торг здесь неуместен

Домой он вернулся затемно. Поставил пакет с нетронутыми продуктами на кухонный стол, даже не разбирая. Достал из кармана мятные леденцы, что всучил ему первый встречный, и положил на подоконник. Пусть отдельно будут. Прикасаться к ним, а там более есть, что-то не хотелось.

Потом Валентин Петрович долго стоял у окна, глядя на огни соседних домов. У ласкового моря, за три тысячи километров от дома, его семья готовилась ко сну после пляжа и мороженого. Жена уже наверняка ворчала на дочь за то, что та вовремя не намазала Дашенцию кремом от загара. Дочь, конечно, огрызалась. Матерью она и в самом деле была чуток безалаберной, но малышку искренне любила. Дашенька капризничала, требуя «исцё пять минутацек паиглааать». Обычная жизнь. Обычный вечер. Бесценный, если вдуматься.

Он достал мобильный и набрал жену.

— Валик? — голос у неё был энергичный, курортный. — Ты чего так поздно?

— Не спится. Как вы?

— Да нормально. Дашунька сегодня наелась арбуза, теперь животик немного крутит. Я говорила Настасье, не давай ребёнку третий кусок, так нет же. Ты как там, не голодаешь?

— Не голодаю, — сказал Валентин Петрович. Помолчал. — Слушай, Кать. Ты это… перстень мой помнишь? С чернением.

— Который я тебе на пятьдесят пять лет дарила? Конечно, помню. А что? Потерял?

Валентин Петрович болезненно скривился. Можно и так сказать. Раз сам чёрту отдал, неужто не потерял? Но Кате, понятно, об этом рассказывать не станет.

— Нет, — сказал он и зачем-то зажмурился. — Скажи, а где ты его покупала? У кого?

Жена задумалась.

— В антикварном, на Комаровке. Ещё название такое... необычное очень... Погоди! — крикнула Катя в самое ухо. Валентин Петрович поморщился.

Теперь доносилось только приглушённое, невнятное: бу-бу-бу «... антикварный...»... бу-бу-бу... «...Насть, ну как не помнишь, мы вместе были!»

— Всё, Настька загуглила! — зазвенел в трубке довольный голос Кати. — Салон! «Салон старинных вещей Сиофры»! Я на кольцо сразу запала, когда вязь увидела. Там же листики чертополоха вьются, а это оберег мощный. А когда увидела гравировку, сразу поняла, что он для тебя. Консультанты говорили, что он фамильный. А что такое? Что-то случилось?

— Ничего. Просто вспомнил.

Катя вздохнула.

— Дружочек мой, ты странный последние дни. У тебя точно всё в порядке?

— Точно. Катёнок, — он набрал полную грудь воздуха, — ты меня любишь?

— Дурак, — ласково проговорила она. — Конечно, люблю. А Настька обожает. А Дашенция кричит, что ты свець иё ацей!

Жена так похоже повторила за внучкой, что Валентин Петрович тихо рассмеялся. Аж на душе потеплело и сил прибавилось.

— Ты там коньяком не увлекайся, хорошо? — почти шёпотом, чтобы не услышали девочки, сказала Катя. — А то у тебя голос грустный.

— Не буду. Люблю вас. Спокойной ночи.

— Спокойной. Я тебе та-акую красивенную рубашку купила! Всё, пока! Целую. Соскучилась.

Валентин Петрович нажал отбой. Сел на стул, провёл ладонями по лицу. Поговорить с женой ему хотелось совсем не про перстень. Хотелось спросить, верит ли она, что есть тот, кто может сделать для тебя, наверное, буквально всё, но забирает взамен, что тебе дорого?

Но он не спросил. Потому что не знал, как объяснить. Да и пугать не хотел, Катя и без того уже насторожилась.

В гостиной что-то стукнуло.

Валентин Петрович на секунду стал ватным. Потом медленно встал, подошёл к столу. Выдвижной ящик был закрыт. Но странные звуки повторялись. Определённо, внутри ящика перекатывался небольшой предмет.

Шумно втянув воздух, Валентин Петрович резко дёрнул ящик на себя. Проклятая звонилка светилась слабо, вполнакала, точно ночник в детской. На дисплее бежала строка: «Привет склеротикам!»

Тогда он с силой втолкнул ящик обратно, пошёл на кухню, взял тяжеленный, с рифлёной головкой, молоток для отбивных и вернулся к столу.

— Ну извини, — сказал он вслух, сам не зная кому, и открыл ящик.

Раскладушка лежала на дне ящика, игриво подмигивала кнопками. Валентин Петрович положил её на пол, замахнулся молотком и...

Погас свет. Сразу во всех комнатах, а может, и во всём доме. И чёртова звонилка мигом иллюминацию выключила, затихарилась.

Валентин Петрович засопел, аки дикий вепрь посреди Кракова, и пошёл на ощупь к окну. С крепко сжатым в руке молотком, что примечательно. За стеклом продолжалась обычная жизнь. В соседних домах светились окна, по проспекту тёк бесконечный поток машин, перемигивались светофоры.

Тут за спиной послышался шорох, вслед за чем негромко крякнуло — и полилось.

«Тумц-тумц-тумц — ку-ку! Тумц-тумц-тумц — ку-ку!»

«Ага, щас! Лечу, теряя тапки!» — Валентин Петрович мстительно прищурился, ни единым звуком не выдавая намерения.

Перехватив молоток поудобнее, он бесшумнее команчи покрался в центр гостиной. Звонилка самонадеянно мигала всеми цветами радуги и голосила свихнувшейся кукушкой.

На очередном «ку-ку» шипастый молоток возмездия настиг изделие китайского ширпотреба.

— Ку-ку тебе в руку́! — не скрывая злорадства, победно заорал Валентин Петрович.

Звонилка в предсмертной агонии ещё успела исторгнуть из развороченного нутра «к-х-хто-о не-е спрята-алс-с-с...», но второй удар упокоил её окончательно.

С упоением втянув носом воздух, Валентин Петрович отложил молоток. Нащупал на столе мобильный, включил фонарик и принялся изучать останки невинно убиенного. Пластик, крохотная микросхема, усилитель, динамик-пищалка. Никакой антенны, понятно. Муляж. Игрушка. Но она проводила и принимала звонки, и он по ней разговаривал...

Впрочем, чему удивляться, когда в его жизни третий день творилась одна симоронская чертовщина.

Свет так и не появился. Подсвечивая фонариком телефона, он сгрёб обломки в совок и потащил к мусоропроводу. Заодно и трёхдневный мусор прихватил. Постоял в полной темноте, слушая, как пакет летит вниз, отскакивая от стенок шахты. Потом донёсся глухой удар о дно, и наступила тишина.

И сразу спокойнее на душе стало. Валентин вернулся в квартиру, пошёл в спальню, лёг, не раздеваясь, и уставился в потолок.

Засыпал тяжело, проваливаясь в дремоту рывками. В снах не было ничего — только темнота.

Проснулся он от того, что кто-то дышал над ухом.

Мертвея от ужаса, Валентин Петрович открыл глаза. В комнате было темно, только лунный свет падал из окна. Рядом с подушкой, в нескольких сантиметрах от его лица, лежала розовая раскладушка. Целая, ни царапины. Экран неярко светился.

Валентин сел на кровати с колотящимся в горле сердцем. Протянул руку, коснулся тёплого пластика. Раскрыл раскладушку.

Голос Вована в трубке звучал мягко, сочувственно даже:

— Ну ты чего, Петрович? Вроде ж не психический... Магния какого попей, что ли, зачем так нервничать? Я ж помочь хочу. А ты молотком. Прям в душу харканул, ей-ей. Обидно.

— Откуда у тебя душа? Ты кто вообще? — спросил Валентин хрипло.

— Я Вован. Я тебе уже говорил.

— Ты не человек.

— А в каком месте я говорил, что человек? Ты спросил — я ответил. Правила знаешь. Ты обещал конфету и колечко показать. Я конфету съел, на колечко посмотрел. Всё честно. А ты служебный телефон ломаешь. Нехорошо.

— Так если съел и посмотрел, какого ж рожна опять звонишь? Чего ты хочешь?

— Дружить хочу, — вальяжно ответил Вован. — Ты мне нравишься, Петрович. Серьёзный мужик, основательный. И семья у тебя хорошая, Дашунчик особенно.

— Не трогай её, — процедил Валентин Петрович сквозь зубы.

— А где я трогаю, я не трогаю! Так говоришь, ровно я извращенец какой, — в голосе Вована зазвенела искренняя обида. — Я с ней уже подружился. Дашуня сама меня нарисовала. Я ей даже сны показываю, хорошие, про домик и про дедушку. Ей нравится.

У Валентина Петровича внутри всё оборвалось. Сны. Это чудовище показывает Дашеньке сны. Внучка за три тысячи километров, на море, в безопасности, как он считал, — а этот ей сны показывает.

— Послушай, — начал он твёрдо, но голос дрогнул. — Давай договоримся. Я дам тебе что-то ещё. Что-то равноценное. Что угодно. Только её не трогай.

В трубке помолчали. Потом Вован хмыкнул.

— Что угодно? Это сильно сказано, Петрович. Ладно. Я ценю, что ты не ссышься, а предлагаешь. Давай так. Семью твою не трону. Но взамен мне нужно кое-что важное для тебя. И ты должен мне это отдать.

— Что именно?

— Ты знаешь.

Валентин Петрович закрыл глаза. Он действительно знал. Но не хотел признаваться даже себе.

— Бизнес? — спросил он глухо.

— Не-е-е, — протянул Вован. — Бизнес ты не любишь. Ты его терпишь. Я про другое. У тебя дома есть одна вещица маленькая. С чернением. Ты её на пальце носишь. И когда я в неё смотрю, я вас всех вижу, как на ладони. Вот это я хочу.

— Перстень, значит.

— Его, родимого.

— Я же сказал — это подарок. Жена дарила. Это семейное.

— Ну дак! Меня девушки не любят, семьи нет, один я, сиротинушка-а-а, — кривляясь, проныл Вован. — Вот и дорожу семейным да гретым. Я такое люблю. Ты мне его показывал уже, спасибо, красивая вещь. Теперь хочу, чтобы ты мне его отдал вместе со всем хорошим.

— Как отдать? Это ж не леденец. Ты же не можешь взять предмет — ты там, а я здесь.

В трубке засмеялись.

— Петрович, ну ты чего как маленький. Положишь перстень на кнопки, я его и возьму.

Валентин Петрович вспомнил первое угощение Вована «вкусненьким», хруст леденца — и как его с того дня будто бабка отшептала от привычного баловства. Теперь представил, как серебряный перстень проваливается в пластик, исчезает навсегда, а вместе с ним — всё, что Вован мог через него увидеть. Катя, Настя, Дашуня, их лица, их голоса, их тёплые, живые сны без посторонних потусторонних.

— Если я отдам, — сказал он медленно, — ты заберёшь его и уйдёшь? Обратно в свою… где ты там живёшь. И никогда больше не появишься возле моих. Уговор?

— Обижаешь, — просопел Вован. — Я не навязываюсь. Отдашь перстень, и гуд бай, не поминай лихом. Сам, главное, больше не звони. «Номер его в бло-ок, в Инстаграме ба-ан». Короче. Деловые люди всегда договорятся.

— А если не отдам?

— Тогда я останусь. И буду смотреть через него и дальше.

Валентин Петрович не выдержал:

— Ты, б... блин, ты ж сам правила нарушаешь! Уговор был вкусненькое и в колечко посмотреть! А ты что творишь?

— Ух, чух-чух-чух-чух, разгорелся наш утюг! — с издёвкой взоржал Вован. — Ты ж, Петрович, вроде деловой человек, но местами лошара. Мы с тобой где и когда обсуждали, скока раз я вкусненькое съем и в колечко гляну, напомни-ка?

Валентин набрал полную грудь воздуха — и выдохнул. Прошляпил он этот момент, в самом деле...

— Мелкий шрифт в договоре завсегда самый важный. Дошло, да? Ну дак вот и не пыхти щас, — продолжил Вован. — Сколько захочу, столько и буду смотреть, и нич-чё ты, Валентин ибн Петрович, не сделаешь. Думаешь, я эту возможность упущу? И думать забудь. Знаешь, как интересно смотреть? Ваш мир, он такой тёплый. Особенно дети.

Валентин Петрович сжал раскладушку так, что пластик затрещал.

— Дай мне время до завтра. Я должен подумать.

— Думай, голубь мой, думай, — кротко согласился Вован. — До завтра. Только леденцы теперь новые покупай, мятные. От смородовых изжога у меня. И колечко не снимай пока. Пусть на пальце побудет, нагреешь побольше.

Пошли короткие гудки. Экран погас.

Валентин Петрович сидел на кровати, смотрел на раскладушку и напряжённо думал. Перстень был для него не просто вещью. На юбилей Катя ему много чего подарила, но перстень как-то сразу к душе прилёг, словно он его много лет назад носил, а потом не по своей воле утратил. А сейчас вот что-то важное вернулось. Катя тогда ещё сказала: «Носи, не снимай, это на счастье». С тех пор он и не снимал.

Но если цена вопроса — Дашенька, её сны, её безопасность, — выбор очевиден. Он снимет перстень и отдаст.

Вот только одна мысль не давала покоя. Вован сказал: «Отдашь — и я отстану». Но что, если он соврёт? Что, если, забрав перстень, он не уйдёт, а получит ещё больше власти? Или захочет другую дорогую вещь — обручальное кольцо? Или детский рисунок? Или прядь волос?

Что, если Вован не отстанет никогда?

Голову сдавило обручем. Валентин Петрович встал, прошёл на кухню и достал из шкафчика начатую пачку сигарет. Бросил три года назад, но держал на всякий там нервный случай. Закурил.

Когда сигарета догорела до фильтра, Валентин вдавил её в пепельницу. Он принял решение. Раз тот, кто сам предложил тебе правила игры, слово своё не держит — значит, нужно менять правила. В эту игру могут играть двое, так же?

Он придвинул к себе телефон и набрал Алину. Та ответила после пятого гудка, сонным голосом:

— Валентин Петрович? Авария? Что-то случилось?

— Всё нормально, но слушай, ты говорила, есть чат, где девочки обсуждают Вована. Пригласи меня туда. Я хочу знать, кто с ним сталкивался, кто проигрывал, кто выигрывал. И главное, есть ли способ разорвать контракт.

Алина помолчала. Потом тихо проговорила:

— Конечно, узнаю. Часа через два, админы спят ещё. Но, Валентин Петрович… мне кажется, способа нет. Никто не разрывал, только та девушка пыталась и пропала.

— Узнай, — повторил он. — Пожалуйста.

И сбросил звонок.

За окном наливался рассвет. Розовая раскладушка лежала на кухонном столе, с виду игрушка игрушкой, но если смотреть искоса, то по её экрану медленно, точно сом в мутной воде, двигалось серое марево.

Валентин Петрович накрыл звонилку полотенцем и ушёл в гостиную думать. Спать он больше не собирался.