Воскресший

Пролог, 1 глава

Пролог

Судьбе было угодно свести их на этом поле, здесь, чтобы на глазах всего воинства наконец решился вопрос, кто из них! Здесь боевым оружием наконец должна быть поставленная точка в их давнем и нескончаемом споре. Ибо нет благородней повода для победы, чем война, и нет более достойного повода для славы, чем победа в бою. Сэр Роэллан, несомненно, был переполнен такими же чувствами. Сейчас, сегодня все должно было решиться. Судьба распорядилась так, чтобы им выпал жребий встать друг против друга! Конкордатсу неудержимо захотелось поприветствовать своего соперника, но расстояние было слишком велико для того, чтобы приличествующие моменту ритуальные движения не выглядели нелепо. И он сдержался. В гордой радости он оглядел свой отряд. Справа от него на горячем, как и сам хозяин, коне восседал барон Дюг - безудержный в бою и в пирушках. Кровь и вино будоражили его... Когда этого не было, он становился апатичен и сонлив. Сейчас же словно в предвкушении хорошей пьянки, барон был возбужден и нетерпелив. Да, он отличный рубака, но не очень надежный товарищ: опьянение вытворяло с ним недобрые штучки, и потому довериться ему в бою было бы непредусмотрительно. Зато далее, в окружении ладных и молчаливых вассалов, словно скала, возвышался неподвижно граф Роджерс. Человек, для которого понятие "надо" являлась основой его непреклонности. Сэр Гонер и сер Картуен два неразлучных друга, весельчаки и певуны, съехавшись, о чем-то весело разговаривали, совсем не обращая внимание на неприятельские приготовления. Возможно, обсуждали какую-то любовную интрижку. Вчера во время трапезы, напоминавшей пир, сэр Гонер исчезал куда-то. До позднего вечера не могли отыскать и фрейлин Беатрисс, придворную миссис Корин. Миссис Корин... Сердце Конкордатса ударило чаще и за подкладкой куртки, словно отозвался этому биению шелковый платочек с причудливо вышитой монограммой. Слева юный Антор горячил коня. Ему хотелось выглядеть бывалым воином, и потому он прямил спину, задирал подбородок и хмурил брови. За ним был нужен глаз да глаз. И хотя подготовлен он был хорошо - Конкордатс сам ставил ему руку - первый бой есть первый бой. Но сегодня Конкордатсу будет не до опеки малыша, потому накануне он поручил это старому Боулису. Увальню и неторопыге. Этот бульдог по природной склонности к упрощению не говорил лишний слов и не делал лишних движений. Он завершал дело с одного раза, понимал с полуслова и не повторял сказанного. Далее уже плохо различались малознакомые лица дальних вассалов и их военных слуг.

Если бы Конкордатся в это ясное майское утро мог предвидеть, чем кончится разгорающийся день... Но никто не может знать того, что закрыто от него пологом, отделяющим жизнь от смерти.

Часть 1

Концепция реинкарнации не является ни абсурдной, ни бесполезной.

Вольтер

Его сознание пробудила вспышка, в ослепительном сиянии которой, словно в свете молнии, возникла странная комната, в которой Конкордатс неизвестно как оказался. Когда свет померк в его глазах, небытие вновь поглотило его. Но было оно уже другим - осязаемым, словно тяжелой сон, пронзаемый короткими периодами вязких сновидений и состояний полудремы. Он начал пусть неясно, осознавать свое существование. Потом, вспоминая этот период своего пребывания в новом мире, он сравнивал его с младенчеством.

Позже, когда вспышки - менее яркие и уже осознаваемые - стали обычным явлением, а мозг его достаточно развился, Конкордатс понял, что озарения связаны с тем, что неведомая сила заполняет его тело. Эта сила вливала в него жизненные соки, возбуждала сознание. Во время озарений он становился частью чего-то большого, сверхъестественного. Он слышал отзвуки то ли речей, то ли мыслей того, кто вселялся в него, переживал безудержное ликование, наполняющее все клеточки тела, переживал чувство причастности к чему-то высокому, непостижимому в реальности. Потом, когда все заканчивалось, он забывал о том, что видел и слышал в эти слияния, но отзвуки ярких ощущений еще долго жили в теле, медленно просачиваясь в сознание, превращаясь там в новые, не всегда поддающиеся объяснению слова и понятия.

Постепенно к Конкордатсу начала возвращаться память о прошлой жизни. Сначала он стал видеть сны. Это были большей частью эпизоды битв, в которых сходились в единоборстве люди и войска, вздымались на дыбы кони, мелькали знакомые, но неузнаваемые лица. Понимая, что это отголоски его прежней жизни, Конкордатс пытался вспомнить, что же это была за жизнь. И однажды он вдруг вспомнил.... Вспомнил клинки, напором своим превышавшие его возможность противодействовать им, сминающую тело усталость, мешавшую разить точно и беспощадно, нагромождение тел, не позволявших двигаться так, чтобы лишать врагов их уверенности и настойчивости. Вспомнил тот момент, когда вдруг почувствовал, что обречен. Он будто бы снова ощутил сокрушительный удар палицей, ошеломивший его и повергший наземь, почувствовал ищущие слабину в доспехах удары клинков и резкую боль в межребрье, когда один из них наконец прорвался сквозь металлические кружева к телу... А затем его ослепила та первая, вернувшая ему сознание, вспышка, сияние которой обозначила грань непостижимой бездны мрака, которая разделяла роковой удар клинка и его осознание себя здесь. Небытие оказалось лишь переходом, а не финалом земной жизни.

Часть 2

"Кто знает, может быть, жить - это значит умереть, а умереть - жить?".

Эпикур

Осознав, что он мертв, Конкордатс словно ожил. Определенность, пусть и самая мрачная, хороша тем, что позволяет подумать о дальнейшем. И если все известное и понятное, в том числе и самое страшное, позади, это не значит, что впереди пусто. Первое, что увидел Конкордатс, когда наконец пришел в себя окончательно, были два ярко горящих факела, закрепленных в металлических, изящной ковки упоры. Первое, что услышал, была тишина - тягучая и умиротворенная. Такую он слышал в родовом склепе.

Конкордатс кликнул слуг, но никто не отозвался. Он был один в этом незнакомом, хотя почему-то и не чужом ему доме. То странное обстоятельство, что он остался один - человек его положения никогда не остается один - было первым вкупе с множеством других несуразностей, которые подсказывали, что его нынешнее состояние не совместимо с жизнью. Его жизнью.

Горячее любопытство охватило его. Тело послушно откликнулось на желание встать. Оказалось, что он одет. Одет по-походному: в легкую одинарную кольчугу с панцирными пластинами на груди и животе, в штаны из мягкой толстой кожи, тяжелые кавалерийские сапоги со шпорами. На перевязи - простой, без убранства - длинный узкий меч, за поясом - два кинжала. Он узнал и одежду, и оружие - все это было его. Конкордатс обнажил кинжалы и, толкнув ногой дверь, оказался в коридоре. Узкие, вытянутые вверх окошки-бойницы, нижний край которых располагался на высоте плеча, частыми маячками светились в стенах, уходящих вдаль. Яркий свет падал из них наклонно, резко очерченными полосами, хотя воздух был совершенно прозрачен. Пол был устелен широкими, грубо тесаными плахами, потолок, забран в узкую доску, опирающуюся концами в поперечные потолочные балки. На неоштукатуренных стенах кем-то развешаны были щиты и самое разнообразное оружие, которое он доселе не видел, никогда не держал в руках и не забирал у поверженного неприятеля.

Странная эта галерея совсем не напоминал ни одного из виденных им изнутри замков, куда более обустроенных и обжитых. Скорее она был похож на южный форпост герцогства - маленькую древнюю крепостицу Ют, близоруко всматривающуюся свои донжоном в сторону давно дружественного сопредельного графства.

Но вот что интересно: Конкордатс почему-то отлично знал, что это жилье принадлежит ему. Он был совершенно в том уверен, будто только что получил от нотариуса все бумаги, подтверждающие право наследования. Однако ни нотариуса, ни бумаг, конечно же, не было и в помине. Конкордатс не представлял, на каком праве держал эту собственность, но это его нисколько не волновало. Пройдясь по коридору, попробовал на руку несколько мечей, а потом охваченный внезапным порывом, вдруг выхватил из гнезда копье и мощным движение метнул его в дощатую дверь, едва различимую в конце коридора, и рявкнул от удовольствия, так как попал в самую ее середину - именно туда, куда метил. Эхо шарахнулось от него, в испуге натыкаясь на неровности стен, и дробясь на отголоски. Дом наполнился звуками и загудел, словно отвечая. Конкордатс, выдернул, упершись в дверь ногой, копье и метнул его в другой конец коридора. Оно, промчавшись под самым потолком, долетело до тупиковой стены, ударилось в каменную кладку и со звоном отскочило. Конкордатс, довольно хмыкнув, продолжил свой путь. Ну и что он утратил, оставив тот свет? Тот, этот - придется привыкать к смене названий.

За дверью, из которой он только что вырвал копье, был небольшой тамбур. Вверх шла узкая винтовая лестница, еще одна дверь, видимо, вела на волю: сквозь щели в ней пробивались ниточки света. Конкордатс секунду поколебался, но, преодолев подмывающее его любопытство, сначала поднялся по лестнице и оказался на узкой площадке, на которую выходила забранная в железо массивная дверь. Толкнул ее рукой, но дверь не поддалась. Что ж, успеется, есть что посмотреть, без применения силы.

Конкордатс спустился вниз и распахнул дверь наружу. Первое, что он увидел, было небо - белесое и совершенно ровное, пронзаемое нитями внезапных ослепительно голубых вспышек. Небо без облаков и солнца. Оно было устрашающе безучастным, глухой, едва уловимый, однотонный гул исходил из его глубин. От него веяло тоской и безысходностью. Конкордатс, потрясенный этим зрелищем и совершенно уверовавший в то, что находится в загробном обиталище, совсем было собрался пасть на колени и молиться, но промедлил секунду, отвлекшись на предметы низменные, бытовой своей ординарностью здесь неуместные, а потому поражающие воображение, и упустил момент. Он вдруг увидел, что находится на высоком, грубом крыльце, выходящем на двор, мощеный булыжником. Вдали виднелись хозяйственные постройки, а напротив крыльца располагался скульптурный фонтан в виде склоненной над разбитым кувшином обнаженной женщины, с огорчением наблюдающей за тем, как вода бодрой струей вытекает из пробоины. Вода эта по желобу бежала вдоль высокого частокола к конюшням. Фонтан Конкордатсу понравился. Он подошел поближе, внимательно оглядел женщину и остался доволен ее сложением, а вот частокол пришелся ему не по душе: показался низким. Конкордатс критически осмотрел его и вдруг разглядел среди зелени сливающихся крон остроконечную красную крышу. Веселая и совсем не гармонирующая с его настроением. Это его приободрило.

Наряду с таинственным и устрашающим было ЗДЕСЬ много понятного, не возвышенного, а совершенно приземленного. Это не удивило, но успокоило: ведь фруктовый сад, как говорил его духовник, помещался в раю, а сковородки пока Конкордатсу нигде не встретилось. А небо... Что ж небо! Он принюхался, но запаха серы в воздухе не уловил.

Часть 3

У вдохновения нет расписания.

Гриффины (Family Guy)

Конкордатс прошелся по двору. Он поймал себя на мысли, что хотя и считает это все своим, однако чувствует себя здесь не совсем уверенно, не по-хозяйски. Почему? Конечно, волновало его и то, что не мог он понять на основании чего и кем была жалована ему недвижимость. Лен это или феод, собственность или держание? Но, в конце концов, какая разница? Здесь всем сюзерен - Лорд, именно так он и обращался к Нему в молитвах при жизни. Другое волновало его значительно больше. После кого достался ему этот дом - без признаков жизни, но будто обжитой не одним поколением? Где населявшие его ранее? Что с ними? И отсюда следовал вопрос, что будет с ним, Конкордатсом? Двор совершенно пустынен. Будто челядь, заслышав шаги нового господина, спешно попряталась. Ему даже показалось, что он чувствует на себя взгляды укрывшихся за постройками. Конкордатс зашел на конюшню, но не увидел там ни людей, ни лошадей. Второе, между прочим, огорчило его больше. Не было и признаков того, что конюшня обитаема: даже следов сена или навоза, хотя разнообразная сбруя была развешана по стенам, как на продажу. Но иной раз ему чудились какие-то звуки: то удар копыта, то отголосок ржания. И казалось, вот сейчас, в этом загоне увидит он высокого крепкого коня, и представлялось ему, что будет он непременно вороной масти. Пройдя меж пустующих загонов, Конкордатс вновь вышел во двор. Зачерпнул воды из фонтана и поднес ко рту, но, прежде чем пить, задержал ладонь у рта - понюхал воду, пытаясь учуять какой-нибудь запах (серы, что ли?), и не обнаружив, сделал осторожный глоток. Вода! Вода, просто вода: пролитое из горсти омочило одежду. И тут он без удивления вспомнил, что за все время, проведенное здесь, ни разу не подумал ни о питье, ни о пище, потому что не испытывал ни жажды, ни голода.

***

Горячий толчок в лицо. Это не ветер! Похоже, но другое: словно сгусток тепла, начиненного легкой силой отталкивания, сходной с той, что заставляет свежевымытые волосы уклоняться от расчески. Это клич Сущего. Конкордатс напрягся и застыл в ожидании озарения. Вспышка была так ярка, что мир померк перед глазами. Последнее, что увидел он в меркнущем мире, была конюшня с распахнутыми воротами, в проеме которой - откуда только взялся - бил копытом твердый грунт вороной конь, словно вырезанный этой вспышкой из сгущающегося мрака. И еще успел подумать, что он сам, словно конь под Сущим, который ангел ли, дьявол ли - пока неизвестно, да только для него все едино - наездник. И тут же сознание его свернулось, притупилось, а душа наполнилось ликованием... Озарение!

Что такое озарение? Или может быть вдохновение, ибо наполняющее озаренного не есть свет в чистом виде... Свет летуч, он не может составить внутреннего содержания. Озарение - это, когда все вокруг вдруг вспыхивает ярким, пульсирующим свечением, когда порыв ветра... или не ветра, но чего-то ощутимо бьющего в лицо, откидывающего волосы, горячащего кожу - пронзает тебя, продувая насквозь и наполняя энергией. Когда вдруг легкость наполняет тело. Ты чувствуешь в себе небывалые силы и способность совершить то, на что в обыденной жизни не хватает сил.

Все это связано с явлением Сущего. Почему Конкордатс знал о нем? Он не мог этого объяснить. Он просто ощущал чужую волю, подчинявшую его собственную. Он вдруг начинал чувствовать себя частицей чужого Я. Сознание словно становилось общим, и неизвестно было, где та граница, по которой происходит раздел Я - не Я. И еще состояние радости, опьянения происходящим, отуманивающее сознание и чувство отрезвления в конце, после которого остаются самые смутные воспоминания о том, что было, и какие-то мысли и знания, будто забытые Сущим. Например, слова, которыми Конкордатс никогда не объяснялся при жизни...

И еще письмена. Когда мир растворится, перед глазами возникает кружево из знаков, петелька за петелькой, строка за строкой нараставшее снизу. Неведомые знаки вытягиваются в причудливые линии, мерцающие огни прорисовывают за этим кружевом плохо различимые контуры, образуя на некоторое - весьма малое - время причудливые видения, смысл которых глаз не успевает уловить. И слышались тогда из глубин видений звуки, мелодичные или резкие, а еще плохо различаемые обрывки фраз. Неясное звучание, то напоминающее дробь барабана, то стук копыт, то перестук каблуков в танце, то далекий напев. Конкордатса захватывала и опьяняла эта ритмичность. И раздражение охватывало его, если вдруг по неведомым ему причинам, ритм сбивался, нарушаясь или теряясь в какофонии неведомо откуда взявшихся шумов. А такое случалось довольно часто. И тогда неведомая сила вмешивалась в звучание, повторяя много раз трудное место до тех пор, пока ритм не выравнивался. Но иногда выправить звучание не удавалось и тогда все барабан резко замолкал и сразу же устанавливалась тишина: сущий в таких случаях уходил резко, будто бы захлопывал за собой дверь.

Глава 2

Часть 4

Если ты знаешь себя, но не знаешь врага, то рискуешь проиграть бой.

Д. Намрак

Конкордатс вышел со двора и попал на улицу, мощенную булыжником, зажатую с двух сторон высокими заборами. За-над ними - крыши строений, кроны деревьев. Тусклые, приглушенные краски. А что, собственно, он ожидал увидеть? Было тихо. И только едва слышно и монотонно звенели небеса. Впрочем, он уже почти не воспринимал этого шума. Гробовая тишина, - усмехнулся Конкордатс и двинулся вдоль по улице. Камень откликнулся его подошвам звонким стуком. И никого! Он не без волнения готовился к встрече с кем-то из здешних обитателей, однако, улицы были пустынны, хотя за высокими заборами, в глубине усадеб слышались голоса. Сначала эта безлюдность его удивила, потом насторожила, потом раздосадовала и, наконец, рассердила. Странно. Потому, когда послышались впереди отзвуки речей, он обрадовался и приосанился, обдумывая повод начать вежливую беседу и подыскивая в памяти слова приветствия, которые бы звучали и достойно и в то же время дружелюбно. Ибо, признав всех населяющих Чистилище равными себе, он совершенно не собирался уступать в этом равенстве первенства. Но чем ближе приближался шум голосов, тем менее Конкордатсу они нравились, поскольку были вызывающе громки. Так не шумят простолюдины, которым за не приличествующую подлому сословию наглость быстро обломает бока древками копий городская стража, так не шумят подгулявшие дворяне, которые опасаются все-таки получить укорот со стороны вельможи, следующего в сопровождении вассалов и дворни на богомолье или охоту, так не шумят вельможи, которые именно тишиной, сопровождающей движение их кавалькады, привлекают к себе внимание. Так шумят только те, кто не чувствуют над собой никакой власти.

Навстречу ему, перекрывая собой улицу валила веселая компания, по всему видно было, что господа искали развлечения, и повод устроить скандал им подошел бы как нельзя кстати. Многие из них были в черных масках, наподобие карнавальных, но без блесток. Возглавляла шествие дама в черном, ведущая на поводке ослика. Конкордатс сместился с центра дороги чуть вправо, это была единственная уступка, которую он соблаговолил им сделать. Он не знал, есть ли среди них равные ему по положению, но, как человек здесь новый, посчитал возможным проявить вежливость в форме такой предупредительности. К тому же, сместившись с центральной линии, он обеспечивал себе более удобную позицию и для обороны, и для атаки. Заметив Конкордатса, гуляки подобрались. Бравый вид увешанного оружием молодца с нахальным взглядом их несколько насторожил, однако они знали то, чего тогда еще не знал он - образ не равен сути. Потом Конкордатсу и самому много раз приходилось встречать здесь бравых с виду рубак, которые оказывались никудышными бойцами. В прошлой жизни такое было невозможно. Кичливость и заносчивость были следствием положения или личной доблести, поскольку провоцировали окружающих на агрессию, и те, кто безосновательно позволял себе быть высокомерным, давно почили в бозе. Лишь тот мог выдержать натиск желающих наказать гордеца, кто обладал для этого высоким положением или исключительными качествами воина. В тот момент, когда Конкордатс не сошел на обочину, а лишь сместился с тем расчетом, чтобы протаранить толпу в удобном для него месте, он проявил суть и обеспокоил их, но было уже поздно. Противостояние состоялось. Впрочем, для Конкордатса оно началось значительно раньше, ибо сама манера их поведения была для него сродни вызову. И нужен был только явный повод. И он нашелся. Какая-то мелочь, о которой тут же забыли.

Блеснули клинки и черномасые, взяв его в полукольцо, решительно, самоуверенно и не очень умело атаковали. Он уклонился от столкновения, откатив назад и вправо, запутал нападавших этим движением, развернув их так, что они оказались за спиной друг у друга, и тут же контратаковал. Клинки его кинжалов поразили двух его соперников, не давая им возможности увернуться или отпрянуть. Атака его была так стремительна, что ошарашила толпу. Но... Конкордатс и сам был ошарашен. Результатами своей атаки. Пораженные им противники не пали в судорогах на дорожную брусчатку, а, отпрянув, остались на ногах, будто бы металл не побывал в их чреве, будто бы не пронзил их внутренности. Они вели себя так, будто просто хорошенько получили по бокам. Воспользовавшись его замешательством, враги перехватили инициативу. Они бросились на него со всех сторон.

И тут случилась вторая неожиданность: его броня не держала ударов их шпаг и кинжалов. Даже самое легкое касания оружия отзывалось в теле, словно удар хлыста: жгуче и болезненно. И каждое такое прикосновение отнимало у него силы. Большинство ударов и касаний Конкордатс парировал, но те, что не смог, обессилили его. Уже через несколько минут он чувствовал себя смертельно уставшим. Враги его выглядели не лучше. Некоторые сидели на земле с отрешенным видом, другие продолжали нападать, но уже не так яро, как ранее. Дама в черном, привязав ослика к ограде, издавала истошные вопли, бегала по обочине то ли колдуя, то ли воодушевляя своих сотоварищей. Иногда и сама запускала в Конкордатса дротик, но они чаще всего летели мимо цели или же легко отражались. Но Конкордатс сильно устал. И, поскользнувшись, тяжело дыша опустился на одно колено. В голове зашумело, желтые с ядовитой прозеленью круги поплыли перед глазами. Он опустил веки, понимая, что это все. Что же дальше? Снова смерть? Теперь куда? Но вот какое-то движение вдруг возникло рядом, и подчиняясь ему, вокруг Конкордатса образовалось свободное пространство. Сразу стало светлей. В глазах прояснилось. Прохладная влага протекла ему в рот. Он сделал несколько жадных глотков и почувствовал, как силы возвращаются к нему.

- Вот и хорошо, - сказал человек, державший в руке серебристую плоскую флягу, из которой только что пил Конкордатс. Это была женщина, скорее девушка в светлой одежде, с упрямым и умным взглядом. Конкордатс с ее помощью приподнялся. Бравый, несколько тяжеловатый в движениях рыцарь оттеснял толпу, размашисто разя мечом. Нападавшие, не выдержав свежего напора, отступили. Дама в черном, вскочив верхом на осла и, изрыгая проклятия, ускакала первой, ее свита рассеялась в окрестных садах и канавах, унося тех, кто не мог идти сам.

Рыцарь подошел, и Конкордатс смог рассмотреть его. На воине был блистающие золотым отливом цельный панцирь, с причудливым искусным тиснением, который сидел на чуть грузном теле удивительно ладно, словно был не выкован, а сшит. И носил он свою металлическую одежду так же легко, как иные носят камзол. Однако облачен был Рыцарь не как подобает: не было на нем шлема, и перчаток не было.

- Я благодарю вас, мадам, и вас сэр, - начал было Конкордатс, напрягая силы.

- Да ладно, - махнул рукой Рыцарь. - Ничего особенного. Они уже еле стояли на ногах.

- Подобно мне, - усмехнулся Конкордатс.- Но кто это?

- Не знаю, - отвечал Рыцарь, - я в Сиите недавно.

- В Сиите?

- Таково название этого места.

- Откуда же вы пришли в этот город?

Рыцарь был смущен вопросом.

- Пришел? Разве сюда приходят откуда-то? - спросил он. - Появился.

- Но как?

- Помню, что была вспышка, - отвечал Рыцарь терпеливо, но с такой интонацией, словно приходится объяснять, как и почему он сегодня проснулся.

- А до этого?

- Ничего.

- Совсем ничего?

- Совсем, - ответил рыцарь, чуть подумав. - А что-то должно было быть? - Спросил он чуть насмешливо, но без ехидства, видимо, учитывая нездоровое состояние своего собеседника.

- Я тоже не сразу вспомнил. - Конкордатс произнес это с некоторым беспокойством. Этой фразой он словно пытался утешить себя. Но почему?

- А что вы вспомнили? - спросила с любопытством дама.

Но он ничего не ответил, потому что понял, этот разговор преждевременен.

Они посидели рядышком на обочине, после этого Рыцарь помог Конкордатсу подняться на ноги и, прежде чем попрощаться, поинтересовался, дойдет ли он сам? (Конечно, дойдет, не хватало еще чтобы его вели под руку на глазах у досужих горожан). Дома Конкордатс вместо того, чтобы завалиться на кровать в чем был, впервые попытался раздеться. Но ему удалось лишь освободиться от шлема: он не смог даже найти застежку плаща. В сердцах разрубив мечом табурет, он упал на свое ложе и забылся сном.

Часть 5

В звуке голоса, в глазах и во всем облике говорящего заключено не меньше красноречия, чем в словах.

Ф. Ларошфуко

Проснувшись, Конкордатс вышел во двор, чтобы умыться из фонтана. Было темно. Значит, в Чистилище тоже бывает день и ночь. И как же тут ночью?

Улица была пустынной, как и днем, но из-за оград доносились голоса, иногда слышалась музыка. Вдруг высокая металлическая калитка, украшенная изящной чеканкой, привлекла его внимание. Два забавных бронзовых Амура, свесив ноги, сидели на двери, словно мальчишки на заборе. Неяркий свет от соседнего здания высвечивал забавные рожицы купидонов, один из которых хитро и даже с некоторым злорадством, щурясь на Конкордатса, прикладывал стрелу к тетиве. Казалось, что, именно завидя его, вынул он эту стрелу из колчана, поскольку как раз Конкордатса и наметил себе в жертву. Второй, с интересом ожидая развития событий, надкусывал огромное яблоко, и тоже глядел на Конкордатса, но несколько сочувственно. Первый Амур Конкордатсу не понравился, второй, однако, был чем-то симпатичен. Он строго взглянул на проказника, изготовившегося стрельнуть, и тут поймал себя на том, что эти симпатия и антипатия возникли не сегодня. Стоп. Здесь он определенно бывал. Конечно. Но не сам по себе, а ОСУЩЕСТВЛЁННЫЙ.

Калитка податливо отозвалась на его движение, и тотчас навстречу ему хлынул ясный, словно настоянный на алмазах свет. Вдоль аллейки, ведущей к дому, выстроились ажурные столбы, на самых вершинах которых горели ясным голубоватым пламенем шарообразные светильники. В отчетливом, но не терзающем глаз сиянии, белела мощенная мрамором дорожка. Слабый запах цветущей маттиолы и нежная, едва различимая ухом мелодия наполняли собой этот живописный дворик. А дальше шумел невидимыми ветвями густой влажный сад, где невидимый же соловей выводил свои рулады. Негромко, изящно и без самолюбования, словно понимал, что его пение только антураж, и что он здесь не солист, а лишь аккомпаниатор.

Конкордатс поднялся по узким изящным ступеням, вошел в ярко освещенную, вот только непонятно чем, прихожую, поискал, кому бы отдать шлем, но вокруг было пусто. Спохватился: у потусторонних слуг нет. Где-то в глубине здания звучали веселые голоса, чередующиеся со смехом, потом вдруг раздался хлопок, словно открыли бутылку, и тут же последовал всплеск радостного шума, затаившегося перед самым хлопком. Конкордатс направился на голоса, полагая, что там будет и хозяйка дома, память подсказала ему ее облик - миниатюрная, зеленоглазая блондинка, с чарующей улыбкой. И от того, что он вспомнил события, связанные с озарением, и от того, что воспоминания эти были приятны, Конкордатс повеселел и почувствовал, что меланхоличность его и рассеянность, вызванные неожиданным переходом в мир иной и не совсем удачной уличной потасовкой, исчезли окончательно, и что он вновь готов и к галантности, и к драке.

Конкордатс вошел в небольшую круглую залу, наполненную людьми. Некоторые оглянулись на него, но, не признав за своего, тотчас потеряли к нему интерес. Он же, наоборот, рассматривал общество со все возрастающим любопытством. Некоторые из присутствующих выглядели вычурно и даже странно. Две дамы в образах крысы и мыши весело беседовали друг с другом, помахивая при этом хвостиками, которые держали у основания руками. Чертенок какого-то неописуемого близкого к пурпурному, цвета, строил рожи, резво носясь меж гостей. Иногда он начинал катать по комнате бочонок и кричать: "Первоклассный эль, только что из погребов! Мамочка велела всем угощаться!"

Была здесь и более приличная и даже совершенно противоположная по характеру публика. Монах, кажется, доминиканец, с мрачным и вызывающе-смиренным выражением лица, стоял в сторонке и перебирал свои четки так, что всем было ясно - он молится за всех, ибо в отличие от собравшихся здесь болтунов и грешников, только он достоин разговаривать со Всевышним. Присутствие монаха в Чистилище смутило Конкордатса, и он потянулся было к нему побеседовать, однако отложил упражнение для души на потом, поскольку рядом замелькали прелестные дамские мордашки, вследствие чего настроение у него тотчас сменилось с благочестивого на куртуазное. Действительно, успеется. Два господина, один помоложе, другой постарше, беседовали неподалеку.

- У Иманэ вновь озарение. Зачем ей? Она и так светится. Сама по себе, - сказал тот, что постарше.

- Сдается мне, уважаемый Тоулисс, что это не Сущая озаряет Иманэ, а Иманэ озаряет Сущую, - отвечал более молодой, не меняя мрачного выражения лица.

- Возможно, уважаемый Волдик, возможно. Как бы там ни было, но ждать, видимо, придется долго.

Но в этот момент оживление пронеслось по залу. Гости в радостном ожидании повернулись в сторону одной из дверей. Белокурая барышня, улыбаясь всем сразу и каждому в отдельности, появилась на пороге и, вскинув руки, воскликнула: "Свободна!" Она пошла навстречу гостям, лицо ее разрумянилось, в глазах искрилось веселое озорство, хотя видно было, что она устала той приятной усталостью, которая сопровождает увлекательное, забирающее все силы дело.

Она цвела улыбкой и разбрасывала улыбку по лепестку, не переводя глаз с того, кому был адресован очередной лепесток, пока не убеждалась, что он поймал его. И хотя бы одно слово, но каждому.

- Лако, потом договорим, я все помню!

- Анд, твой Сущий так и не появляется? Как жаль. Не горюй, он тебя найдет!

- О, кто к нам пожаловал! Сам Ниго! Я так рада тебя видеть!

И Конкордатсу она помахала, как своему, то ли действительно узнала, то ли просто припомнила лицо, не пытаясь вспомнить обстоятельств встречи. А, может быть, потому достался лепесток и ему, что он был среди гостей и уже на этом основании имел право на ее улыбку и расположение. Этого взгляда было достаточно, чтобы Конкордатс почувствовал себя уютно. Но он тут же ощутил, что этого ему до бесконечности мало. Однако Иманэ была уже далеко. Плотная толпа лучших друзей окружила ее, завернув собой в три слоя. И тут он вновь увидел монаха. Почему бы не выяснить прямо сейчас некоторые особенности загробного существования: кто, как не святой отец лучше прочих должен знать устройство мест, являющихся леном Верховного Лорда?

Глава 3

Часть 5

Чем примитивнее человек, тем более высокого он о себе мнения. А сомнения и терпимость присущи только культурному человеку.

Э. Ремарк

Но и на этот раз подойти Конкордатс к монаху не сумел. Вновь помешали обстоятельства. Пока он придумывал фразу, приличную для знакомства со столь благочестивым лицом, общество переместилось к большому камину. Иманэ оказалась в центре широкого полукруга. Она замерла на мгновенье, откинув голову, потом вдруг сделала быстрый легкий шаг и коснулась ладонями каменной боковины камина справа от зева. И тотчас огонь, дремавший до этого в угольях, рванул вверх и бросил в лица сгрудившихся возле камина охапку золотых отблесков. Языки пламени забились в стремительном ритме, отбрасывая на пол и стены мечущиеся блики. Это было захватывающее и чарующее зрелище. Пламя, горячее, богатое оттенками - от солнечно-майского до мягко багрового, отдающего в февральский фиолет - бушевало неистово, и за всем этим была Иманэ, словно душа ее выразилась в этих горячих всполохах.

Последний всплеск - и изображение, сложившееся из языков пламени, застыло в проеме каминного экрана. Шум радостного восхищения пронесся среди присутствующих. Глаза Иманэ сияли восторгом. Видно было, что она испытывает в этот момент высочайшее наслаждение от того, что ей удалось воплотить себя в огненной феерии, и от того, что друзья ощутили ее власть над стихией и радуются ее успеху.

Но как-то незаметно тональность шума изменилась. Конкордатс не сразу уловил тот момент, когда из благожелательно-радостного, прерываемого всплесками смеха, разговор стал напряженным. Из него вырвались, возвысились несколько спорящих голосов, наполнившихся металлом настолько, что, сталкиваясь, звенели. А потом остались и вовсе два: мужской и женский. Мужской, полный сознания своей правоты, нападал, женский, растерянный, защищался. Защищалась Иманэ.

Это было так неожиданно, ведь только что она купалась в волнах поклонения, что Конкордатс не поверил своим ушам. Он пробился к месту спора, растолкав зевак, с интересом наблюдавших за назревающим скандалом. Молодой господин с радостным выражением лица, каковое появляется у мелкого старательного клерка, обнаружившего у своего более способного товарища мелкую ошибку и получившего тем самым возможность заявить о своей значимости, азартно нападал на Иманэ. Разговор шел о причудливом изображении, возникшем на экране камина. В переплетении горячих волокон угадывался сложный, многоплановый, может быть не совсем четко выраженный, но причудливый и волнующий этюд.

- Этот прием огнетворчества уже не нов, милочка. У тебя есть работы и поинтересней. Стоп, - вдруг воскликнул он, перебивая себя, с нескрываемой радостью, будто внезапно осознал что-то важное - а это и не оригинал вовсе. Заимствование! Сознательное заимствование. Я даже знаю, откуда взят сюжет, - и он победно поправил узел своего щегольского галстука. Иманэ была смущена до крайности. Видно было, что она никак не ожидала этой атаки.

- Да, сюжет может быть и не нов, - слабо протестовала она, - но цвета, композиция... - И растерянно оглянулась, ища поддержки. Однако странное дело: ближние, несколько минут назад игравшие, словно свита играет короля, хозяйку салона, вдруг сникли и глухо молчали. Господин в сером, стоящий поодаль со скучающим выражением лица, небрежно взглянув на картину, выговорил невыразительно и монотонно, но со значением, будто бы не говорил, а изрекал: "Штампы, Иманэ". И многие, кто стоял рядом, и, казалось, только и ожидали его авторитетного мнения, тут же согласно и сочувственно закивали головами, мол, да, штампы, и мы видим, мы тоже в этом понимаем. Трехслойное окружение, только что непроникаемо плотное, вдруг растрепалось, ослабило свои объятия. Конкордатс без напряжения прорвал его, полюбовался на изображение, а затем, сознательно не замечая серого, повернувшись к гордо приосанившемуся клерку, сказал почти нежно:

- Вы, судари, профаны в искусстве светоживописи.

Серый гордо промолчал в ответ, а клерк взорвался:

- Кто ты такой, чтобы мне выговаривать!?

Но словно споткнувшись о взгляд Конкордатса, отступил. Лицо его пошло пятнами. Он набрал воздуха, словно для того, чтобы продолжить, меж тем правая рука его паучком пробежала, нервно перебирая пальцами, вниз по камзолу к эфесу шпаги, но, не добежав несколько шажков, словно испугавшись блеска гарды, быстро вернулась назад к галстуку, который только что оставила. Конкордатс, проследив это движение, усмехнулся:

- Я могу доказать, что эта миниатюра исполнена человеком, не нуждающемся в образцах, поскольку он черпает сюжеты и образы в душе. А коли вы сами того понять не в силах, то у меня есть убийственный аргумент, - говоря это, он вызывающе положил руку на эфес меча, - который, уверен, поразит вас настолько, что вы уже просто не сможете больше поддерживать свои абсурдные утверждения.

Клерк смешался. Чувство свободы и уверенности, которое испытывает победитель, не встречающий сопротивления и пьянящее ощущение окрыленности, которое испытывает обыватель, на секунду ощутивший себя ПРАВЕДНИКОМ, ГЛАГОЛЯЩИМ ИСТИНУ, оставили его. На этот раз, чтобы стать триумфатором, надо было драться. Дерзкая реплика Конкордатса, подкрепленная надменным выражением лица, в котором читалось нескрываемое желание поединка, качнула толпу. Большинство присутствующих испытало внутреннее волнение и порыв к действию, ограничившиеся, впрочем, у многих лишь судорожным движением губ. Но несколько человек молча встали рядом с критиком, всем своим видом показывая, что они готовы обнажить клинки. Конкордатс мог поручиться, что далеко не все они уловили причину ссоры. Видимо, это были те, кто отреагировал на его тон и воспринял наглость никому неизвестного забияки как личный вызов. Странно переместился монах, став так, чтобы то ли лучше видеть, то ли, чтобы продемонстрировать свою совершенною непричастность к происходящему и одновременно выказать свое презрение к людской суете. Однако и Конкордатс не остался в одиночестве. Мрачноватого вида господин с пронзительно-едким взглядом, тот самый Волдик, который давеча доказывал старшему своему товарищу, что Сущая нуждается в Иманэ больше, чем та в ней, встал рядом с Конкордатсом.

- Сударь, - обратился к нему Конкордатс, - если уж выпало нам стоять плечом к плечу против неприятеля, то не могли бы вы назвать себя?

- Вы можете окликать меня "Волдик", - сказал его товарищ. - И не только во время сражения, но и во время пирушки. Тем более, что драки, скорей всего, не будет,- добавил он и указал рукой на клерка, с несчастным видом протискивающегося сквозь толпу к двери. Вид у него был жалкий.

- Но как вы можете! Ведь ему, действительно, больно и обидно! - воскликнула вдруг Иманэ, глядя на Конкордатса растерянным взглядом, словно ища у него же поддержки.

- А тебе? Тебе не было больно и обидно, выслушивать глупости этого завистника? - отвечал он, настраиваясь продолжить разговор, ибо, как ему показалась, что после того, как он защитил ее от наглых нападок, между ними возникла дружеская симпатия, переводящая его в разряд близких друзей. Однако Иманэ, кажется, не заметила его порыва, а может быть именно потому, что заметила, повернулась к нему спиной. Но сделала это как бы и не специально, а просто потому, что к ней как раз в этот момент с другой стороны подошел святой отец, пряча под приспущенными веками горящий чадящим пламенем взор.

Часть 6

Где пиршество или застолье, там обязательно монах или священник.

Сицилийская поговорка.

- Я слыхал это ваше недавно, - проговорил монах, зорко взглянув на Иманэ из-под надвинутого на лоб капюшона и тут же пригасив взгляд.

- Ты слышал?

- Да, мы с Сущим бываем у вас иногда. Я слышал, как звучит эта огненная миниатюрка в звуке.

- Не знала, что вы заходите к нам. Приятно удивил, - откликнулась она с почтением. Голос ее замер на мгновенье, и Конкордатсу показалось, что она сейчас добавит "отче". Но нет, пауза так и осталась незаполненной. Разговор этот ему не нравился. Во-первых, потому что монах, слишком выразительно молчавший до этого, заговорил со столь же выразительной интонацией, с которой имели право говорить лишь люди значительные, то есть признанные таковыми обществом, в данном же случае Конкордатсу, вообще недоверчивому к авторитетам и имевшему слабость к их низвержению, почудилось явное самозванство. Во-вторых, не понравилось то, что Иманэ всем своим видом, всем поведением вдруг начала демонстрировать перед монахом свою незначительность. Это было по сути неверно, и потому выглядело неискренне, хотя, - и в том сомнения не было - говорилось и делалось от души. В-третьих, ему не нравилось то, что такое ее поведение вдохновляло монаха на демонстрацию своей особенности.

- Почему не заходим? Удивлен твоими словами, - отвечал монах, - если ничего не говорим, то, значит, и не заходим? - В голосе его прозвучало недоумение, и ясно было, что удивлялся он ее непониманию той простой истины, что его смиренность в некоторых случаях даже превосходит его незаурядность. Не потому, что незаурядность мала, а потому, что смирение, порожденное тяжкой духовной работой, достигло в его душе колоссальных размеров.

- Мне казалось, что тебе неинтересны мои работы, - оправдалась Иманэ. - Я так думала, но это никак не влияло на моё к тебе отношение. За критику я всегда благодарна, а вот с "доброжелателями" труднее... Как различать доброжелательных и доброжелателей? Они бывают так похожи...

- В этом-то и вся сложность, - произнес святой отец значимо, интонацией подготавливая свою собеседницу и всех, кто внимал ему в тот момент, а таковых собралось немало, к тому, что сейчас прозвучит мудрое слово. И все напряженно вслушались. - Самое выдающееся достижение дьявола состоит в том, что он заставил поверить всех в свое несуществование. Здесь мы видим то же самое.

Конкордатс хмыкнул, не уловив аналогии. Мудреный выходил разговор.

- Емкая аналогия, - поспешила согласиться со святым отцом Иманэ. И тут же добавила комплимент собеседнику, умалив свои достоинства, - не думала об этом в таком ракурсе.

Конкордатсу очень хотелось влезть в этот разговор, однако повода не представлялось. Святой отец не грубил, не вымогал, он говорил то, что хотел сказать сам и то, что хотела услышать Иманэ. Монах уже заслужил хорошую оплеуху, интересно было бы посмотреть, как будет он выглядеть, когда вслед за клобуком слетит с него спесь. А Иманэ... Странно, насколько она не знала себя. Во всем, что она делала: в манере держаться, говорить, слушать сквозила особая, неосознаваемая ею одаренность. И главный ее талант - был талант общения, талант сопричастности к происходящему, к потребности примерить на себя все боли мира.

- Ты и сама попыталась прекратить этот разговор, - бубнил меж тем монах с назидательно-одобряющей интонацией, - я видел. Но, как всегда, слишком мягко, чтобы вдруг случайно не обидеть "сирых и убогих"...Говорят, "не суди..." и я не берусь судить. И обижать не люблю. - Он помолчал, и вдруг добавил неизвестно зачем: "Но когда нападают - яростно защищаюсь". - Но тут же подпустил толику смирения в фразу: "Если успеваю".

Конкордатс понял смысл этой тирады. Монах, признав в нем - Конкордатсе - соперника, объяснял Иманэ почему он не пришел к ней на помощь, когда она в том нуждалась, и как относится он к тем лицемерам и выскочкам, которые, рядясь в одежды доброжелателей, на самом деле вынашивая дьявольские замыслы.

Монах побормотал еще немного, явно красуясь и поворачиваясь к собеседнице то так, то этак, чтобы она могла лучше рассмотреть его добродетели, и Иманэ почти с восторгом любовалась ими.

Наверное, надо было пропустить выпад взревновавшего святоши мимо ушей, однако земные привычки взяли верх, и Конкордатс с той почтительностью, к которой привык общаться с людьми, которых собирался отправить к праотцам, обратился к монаху:

- Сударь, - он специально применил здесь обращение, неприменимое к духовным лицам, - осмелюсь просить разъяснения. Вы сейчас так мудро и глубокомысленно разобрали ситуацию, сложившуюся накануне в неком доме, объяснив истоки и побудительные мотивы случившегося, обрисовав в общих чертах людей благородных и мудрых, а также тех, кто, пользуясь благосклонностью и долготерпением хозяйки, приносит ей огорчения и душевные страдания. Не могли бы вы уточнить, к какой из групп, по вашему мнению, относится ваш покорный слуга Конкордатс, и к какой вы относите себя? - И смиренно склонил голову в ожидании ответа.

- Я не стану отвечу вам, - отозвался монах голосом полным ехидного смирения, - не обижайтесь. Во всяком случае, здесь. Может быть где-нибудь и когда-нибудь. Тем более, что мое предназначение требует мне удалиться для беседы с высшими сферами. Он не спеша повернулся и пошел к выходу, преисполненный понимания своей особой значимости.

- Сдается мне, мосье Конкордатс, что их бесподобие нажило себе сегодня смертельного врага, - послышалось сзади.

Конкордатс повернул голову и увидел на уровне своего плеча крупную светло-коричневую лысину, перетекающую в широкий крепкий лоб, надвинутый на твердое, словно выструганное из хорошо просушенного дуба, лицо. Голова была плотно втиснута в покатые мясистые плечи. За правым ухом у говорившего белела большая с заранее примятым мундштуком папиросина. Как Конкордатс, никогда не видавший курительных принадлежностей, догадался, что это папироса, он и сам не смог бы объяснить.

- Ерофеич, сегодня ты что-то замешкался. Самое интересное закончилось до твоего прихода, – улыбнулась Иманэ.

- Вижу, что тут и без меня нашлось кому выправить ранжир. А я всегда тебе говорил, что рыцарские качества присущи не только отставникам. Здравствуй, Кон… Кор… Код… - Ерофеич энергично шевелил бровями, губами и даже пальцами, делая вид, что вспоминает заковыристое имя.

- Конкордатс – подсказала Иманэ. – А я вот теперь выговорю это имя легко и с удовольствием.

- Ну да, Конкордатс! Теперь и я вспомнил. Я рад тебя видеть, рыцарь!

Конкордатс сдержанно кивнул в ответ. Стиль общения с отставником следовало обдумать.

- Иманэ, - переключился отставник на хозяйку, - ты не спросила у пастыря, почему он сегодня без планки? Вы, верно, не знаете, - повернулся он к Конкордатсу, не дожидаясь ответа от девушки, - но гражданин монах всюду ходит с измерительной планкой. Она ему нужна, чтобы замерять уровни талантов. Но вот досада, он никого не знакомит с результатами своих промеров.

- Ах, Ерофеич, - откликнулась Иманэ и посмотрела на него ласковым взглядом. - Ты опять бурчишь!

- Как это грустно, - вздохнул Ерофеич, - получать такой взгляд, как вознаграждение за выслугу лет. Будь я молод и красив, мне не просто было бы заслужить его, а так мне его даруют как компенсацию за утраченные возможности...

- Вы ведь не станете враждовать со святым отцом? - улыбаясь, обратилась Иманэ меж тем к Конкордатсу. Но это была уже совсем другая улыбка - дружески сердечная.

- Кони с козлами не враждуют, - ответил Конкордатс по-солдатски грубо. Он был недоволен тем, что был оставлен монахом по сути дела в дураках, и что посторонние поняли это.

- Кони? - переспросила Иманэ с живым интересом, - какие кони?

- Такие, как я, - отвечал Конкордатс, - друзья называют меня Кони. Сокращенно от полного моего имени - Конкордатс.

- Можно и я буду так вас называть? - Это прозвучало как предложение дружбы. Улыбнувшись в ответ на его поклон, добавила, - как жаль, но я должна вас оставить.

- Хороший дом, светлый, - сказал Ерофеич, когда Иманэ, увлекаемая кем-то из гостей, покинула их, - один недостаток - нечего выпить, кроме того кваса, который катает в бочонке этот нечистый! - Он ткнул пальцем в темно-красного чертенка. - А вот у Ерофеича на усадьбе совсем другой расклад: может быть, у него не так культурно, зато всегда есть, что выпить настоящему мужчине. Я вас приглашаю к себе, сэр! Или сударь?

- Как вам будет угодно!

- Я так понимаю, что это "да". Тогда пошли. Здесь сегодня ничего интересного больше не случится.

Но до усадьбы Ерофеича Конкордатсу в тот день добраться было не суждено. Как только они вышли за калитку, украшенную шаловливыми купидонами, горячий ветер шибанул Конкордатсу в лицо, и он замер, приготовившись воплотить Сущего. Ерофеич все понял, развел руками и, проговорив: "Святое дело! Ну, что ж, тогда в следующий раз", - быстро пошел прочь.

Конкордатс еще некоторое время видел его квадратную спину. Потом, ощутив слабость в ногах, нащупал рукой опору - ею оказалась металлическая стойка ворот - и оперся на нее. Правый Амур, забыв про яблоко, сочувственно смотрел на него. Левый ехидно щурился. Вспышка ударила в глаза Конкордатсу, мир стал стремительно меркнуть. Он, конечно, не решился бы подтвердить это под присягой, но ему в тот момент показалось, что в руках у малыша больше нет стрелы...

Глава 4

Часть 7

Что есть творческое горение: искушение лукавого или же благодать, ниспосланная свыше?

Г. Питерсон

Кто такой Сущий? Ангел, дьявол? Куда увлекает он Конкордатса? В Преисподнюю? Но почему в таком случае она не внушает отчаянья и ужаса? Даже наоборот – восторг и душевный подъем. Гнетет лишь полная потеря воли и способности понимать увиденное.

Сущий "вызывал" Конкордатса по несколько раз в день и, облачившись в него, как в одежду, уходил в гулкие туннели Никуда. Человеческие тени, выступавшие из мерцающего тусклыми искорками полумрака, были зыбки и неуловимы в очертаниях. Но как только они оказывались в зоне контакта, словно искра проскальзывала по неясному контуру, прорисовывая силуэт. Большего разглядеть обычно не удавалось. Потому что тут же возникала пелена из непонятных знаков, вытянутых в множество рядов. Что-то скрывалось в этих начертаниях, какой-то неуловимый для Конкордатса смысл.

Сущий же был, без сомнения, посвящен в секреты тайнописи - Конкордатс чувствовал это по его настроению, меняющемуся в соответствии с появлением новых рядов, которые - он откуда-то это знал, - назывались строками. Чувствуя эту связь, Конкордатс напряженно всматривался в просветы, стараясь увидеть что-нибудь между строк. Иногда это удавалось. Чаще всего получалось уловить взгляд собеседника, хозяина написанного, что было равнозначно тому, чтобы уловить настроение. Только таким образом он мог участвовать в общении Сущих. Однако, постепенно Конкордатс научился определять характер этих разговоров. Часто общение носил весьма доброжелательный характер, но иногда они перерастали в поединки. И тогда Конкордатс чувствовал, что он нужен Сущему: тот подпитывался у Конкордатса энергией и задором!

Странные это были дуэли. Будто бы сходились две не поддающиеся словесному определению силы и, напрягаясь, противостояли друг другу. И когда озарение заканчивалось, Конкордатс чувствовал, что в нем словно оставалась частичка Сущего.

Со временем он начал распознавать среди обитателей Сиита тех, с кем встречался осуществленным.

Вчера его Сущий поссорился с Сущей О*Ды.

- Не обижайся, О*Да - сказал Конкордатс, входя в ее дом.

- Еще чего! Да и причем тут ты!? - у нее был веселый, звонкий, почти детский голос. Совсем не похоже было на то, что она расстроилась.

- Послушай, Конкордатс, - вдруг, смеясь, спросила она, - а что ты все время ходишь в этих железках? Интересно, есть ли у тебя что-нибудь под ними. Например, под твоей железной шапкой. Кроме чугунной головы. Что ты так бережешь ее? Что же с ней может случиться? Она же крепче твоего шлема...

Конкордатс растерялся. Говорила эта девчонка с ним в манере вызывающей и дерзкой. Хотя он лично ей ничего плохого не сделал. И даже собирался было извиняться за чужие прегрешения. Ведь надо же понимать - Сущий это Сущий, а Конкордатс это Конкордатс. И если разобраться кто чей, то выйдет, что не столько Сущий его, сколько он Сущего.

Самое правильное было уйти. Широкий плащ взвился у него за спиной, играя краями, как при порыве ветра, пусть и не очень сильного. Каблуки застучали твердо и звон шпор - это благородный аккомпанемент шагам дворянина, - был звучен и мелодичен.

Конкордатс представил, какое величественное зрелище демонстрирует он сейчас... Гордая осанка, чеканный шаг, выразительная спина. Такое зрелище не оставляет женщин равнодушными. Но красиво уйти не удалось.

Острая боль пронзила колено, и он понял, что не дойдет до ворот. Надо было остановиться, но остановиться было никак нельзя: это выглядело бы глупо. Но не глупей, чем повалиться навзничь. А как раз это и произошло. Нога вдруг перестала держать, и Конкордатс, грохоча всеми железными частями своего костюма, рухнул на спину. Лучше бы это произошло за воротами, - подумал он,- и закрыл глаза от бессилия, обиды и стыда. Проклятая нога!

Он очнулся в светлой просторной комнате. На кровати. Левая нога ныла, но как-то даже приятно, и пульсировала горячими токами. Но он тут же забыл о ноге, потому что… На нем не было доспехов. Только узкие штаны и рубашка.

О*Да сидела возле кровати на высоком табурете и что-то шила. Услышав шевеление, подняла глаза и с интересом стала его разглядывать, будто видела в первый раз. Рыжая! Так и есть - ведьма. Неприятный взгляд, с холодком. Это она подломила ему ногу! Но тут О*Да улыбнулась, и Конкордатс, как ни хмурился, как ни сдерживался, все-таки не сдержался и в ответ раскатал губы в глупой улыбке.

Так, улыбаясь, они и смотрели друг на друга некоторое время. Потом Конкордатс, сделав над собой усилие, сорвал свою улыбку и отвернулся к стене.

- Я должна извиниться? - спросила О*Да таким тоном, в котором послышалось Конкордатсу высокомерное недоумение и которым дают понять собеседнику, что далее последует "никогда!". Она секунду помолчала и добавила тихо, словно заканчивая фразу: "Извини". Внутри у Конкордатса потеплело. Он повернулся к ней и забрал в свою ладонь ее маленькую теплую кисть. Несколько секунд она сидела смирно, словно заранее отмеряла, сколько ему положено для компенсации душевных переживаний, потом со словами "подержался и хватит", убрала руку.

И Конкордатс не стал препятствовать, потому что более длительное удержание было бы уже чем-то другим, а не жестом примирения. А он не знал, надо ли ему это. То есть надо ли ему это от О*Ды. 'Хороша бы была у меня подружка!' - подумал он вдруг весело. Но как ей удалось его раздеть? Неужели женское любопытство обладает такой силой? Ох уж эти женщины!

- Но как ты это? – спросил он, проведя рукой вдоль своего тела.

- Для женщины это не составляет труда, - ответила она с высокомерной назидательностью. - Однако, это предел моих возможностей. Уж извини. Дальше как-нибудь сам. - И добавила уже мягче, - я же должна была растереть твою ногу.

- Спасибо, кажется стало легче. – Конкордатс опустил закатанные выше колен штанины.

- Подняться-то сможешь? Ты же понимаешь, что оставить тебя на ночь у себя я не могу...

- Мне бы тоже этого не хотелось, - слабо огрызнулся она, - в таком случае мне пришлось бы на тебе жениться.

- Это не так просто сделать, как тебе кажется, - ответила она с усмешкой, впрочем, скорее добродушной.

- Но проще, чем кажется тебе, - парировал он. - Настоящие трудности начнутся после.

- Не беспокойся, тебе их не испытывать. Как нога? - спросила она, понаблюдав за тем, как он растаптывался у кровати.

- Ходит...

- Давно это у тебя?

- Никогда не было.

- Значит это боль Сущего, - сказала она серьезно.

Он задумался на мгновенье и вдруг вспомнил, что во время последнего озарения ясно почувствовал боль в ногах. Его боль в своих ногах.

- Иди, ладно. Железки забери. Как ты это все носишь? - удивилась, кажется, искренне. - Слушай, ты ведь, наверное, очень здоровый?

- Есть здоровье, - ответил он, - и быстрым движением подхватил ее, почти без усилия подняв под потолок и, покачав из стороны в сторону, посадил на шкаф. Она не цеплялась за его руки, и вообще вела себя вверху довольно прилично и все время молчала. Но когда он направился к выходу, спросила: "Ты хочешь меня здесь оставить?"

- А ты предлагаешь взять тебя с собой?

Она не ответила.

- Тогда он вернулся и подставил руки: "Прыгай!". Она спрыгнула без колебаний. И молчала, пока он держал ее на руках. Однако стоило ему поставить ее на пол... Впрочем, Конкордатс не стал ее слушать, а повернулся и пошел прочь твердым уверенным шагом под победный аккомпанемент шпор. Демонстрируя спиной все, что может продемонстрировать мужчина его склада и сложения. На этот раз нога его не подвела.

Часть 8

Или умейте побеждать, или умейте дружить с победителем.

Фокион

Вернувшись домой, Конкордатс легко разделся, бросил одежду на топчан, и, обернув бедра холстиной, вышел во двор. Гладкий булыжник приятно холодил ступни. Вода в фонтане была студеной, но студеной на грани приятности. Поплескался до легкого озноба и уже собрался выбираться наружу, как вдруг тонко запел зенит. Вспыхнуло синим прямоугольником небо над головой, и словно порыв ветра ударил в лицо. Опять! Нет! Хватит! Конкордатс, подчиняясь импульсу, ухватившись за каменные борта, с головой погрузился в воду. Он видел, как метался по поверхности ищущий его свет, и лишь дождавшись, когда он померкнет, осторожно поднялся. В окнах второго этажа его дома затухало сияние, напоминающее отблеск заходящего солнца. Но вдруг оно ярко вспыхнуло и метнулось к нему, ослепило на мгновенье, и тут же вновь померкло.

Озарения не произошло... И до него вдруг дошло, что он одолел Сущего. Не в честном противостоянии, хитростью, но одолел! Ликование наполнило душу. Конкордатс вскинул над головой руки и подняв лицо, издал громоподобный победный вопль.

- Он не узнал меня, это понятно, - успокоившись подумал Конкордатс. - Но почему? Сначала не нашел в воде. Но ведь вернулся! Одежда! - вдруг пронеслось в голове. - Не узнал потому, что удалось снять то, во что он нарядил меня в начале. Разрушил образ, - вдруг всплыло из глубин сознания чужое, не произносившееся им до того ни разу слово.

Часть 9

Счастливой жизни нет, есть только счастливые дни.

А. Терье

Лер, как и все остальные, с кем доводилось говорить, тоже не помнил прошлой жизни. Правда, Конкордатс напрямую не решился задать ему этот вопрос. Больно уж выразительно смотрели на него прежние собеседники, стоило ему как-то коснуться этой темы. Начал разговор об этом сам Лер.

- Про вас странное говорят, Конкордатс. Будто вы, - он запнулся, но лишь на мгновенье и закончил, явно делая над собой усилие, - будто бы вы видели другие места... Помимо Сиита.

- Мне представляется, что я прожил жизнь в другом месте. Совсем другом. И в конце ее был убит. И сразу после этого оказался здесь.

- Убит? Это не гипербола?

Конкордатс слабо представлял себе, что такое гипербола, но ответил отрицательно.

- Нет... Правда, жизнь та была не очень длинна. Я даже не успел жениться.

- Жениться?

Как объяснить человеку, не помнившему земную жизнь, смысл брака? Его, этот смысл, порой трудно отыскать, даже состоя в нем.

- Там все не так. Там металл режет плоть, в жилах течет кровь, которая при ранении вырывается наружу. Там есть небо. Там люди едят для того, чтобы насытиться, а не соблюсти ритуал. Там рождаются дети, потом они вырастают, взрослеют и старятся. Там все по-другому.

- Нет, я не помню, - грустно отвечал Лер. - Хотя иногда мне кажется, что, в подсознании у меня представление обо всем этом существует. Вы знаете, иногда мне кажется... Что я помню себя ребенком. Вернее, во сне мне иногда так представляется. Появляется такое ощущение, или отголосок ощущения. Вот видите, вы сказали, и сразу понял, о чем речь. Хотя детей никогда не видел. Здесь ведь нет детей!

- Вы не находите это странным?...

- Нет. Это нормально. Здесь это нормально, во всяком случае.

А вот Конкордатсу многое казалось странным. И не только отсутствие детей... Ну хорошо, допустим, они безгрешны и в Чистилище им делать нечего. Но старики! Старики ведь умирают много чаще. Здесь же в основном люди молодые или на худой конец в ранней стадии старости. Это казалось ему много более странным, чем отсутствие воспоминаний о прежней жизни. Как раз это еще можно объяснить. Там, на Земле, человек тоже не помнит, что было с его душой до рождения. Наверное, так надо. Может быть, как раз для того, чтобы полней очиститься. Чтобы ничто постороннее, связанное с прошлыми заблуждениями и предрассудками, не влияло на ход очищения. Душа один на один с собой.

Впрочем, не видно что-то, чтобы, освободившись от плоти души здесь жили духовной, нравственной жизнью. Много суеты, много плотского. И плоть есть, правда, слаботелесная какая-то: пищи и воды не просит, оружием не повреждается, однако по образу и подобию. Руки, ноги, голова... Будто бы плотское, греховное привносится пребывающим здесь со стороны. Со стороны Сущих? Вот воистину козни дьявола! Но говорить ничего этого он Леру не стал - если про смерть не понял, вряд ли поймет про Чистилище.

Как так могло быть, что никто не помнит, а я помню? - удивлялся Конкордатс, бредя в задумчивости к дому. Может быть, это его личное наваждение, а никакой прошлой жизни вообще не существует? Может быть, все вокруг нормальные, а у тебя, славный рыцарь, видения? Тогда никакой ты не граф, пускай даже принадлежащей к младшей ветви обедневшего и потерявшего влияние рода, а самозванец! Впрочем, на что здесь претендовать графу? Принадлежность к воинскому сословию не дает никаких привилегий, а только накладывает обязанности. Притом исключительно морального плана. Службы физической здесь никто, кроме Сущего не требует.

Но только ли игра поврежденного разума эти видения? Может быть, не было никогда ни кромки дальнего леса, ни зеленой открытой равнины, почти идеальной для конной атаки? Не было на расстоянии трех полетов стрелы шеренги пехоты? Как бы хорошо, если бы не было этого! Как легко бы было жить здесь сейчас, готовя себя к следующему этапу перевоплощения. А он должен быть, иначе зачем все это? Это низкое, плотное, искрящееся разрядами… небо? Этот пустой дом и эти размышления по поводу того, была ли прошлая жизнь? Был ли тот последний, вызывающий жгучее чувство стыда и ущемленности день?

Но тот день был! И лес был, и поле было, и пехота вдали.... Как можно забыть конный отряд на фланге пехотного построения, развернутого прямо против воинов Конкордатса? Яркие плюмажи, частокол пик над всадниками. В центре, Конкордатс отчетливо помнит это, восседал на могучем своем Дориале сэр Роэллан... И радостное предчувствие схватки веселило сердце. Здесь у него никогда не было такого живого, волнующего ощущения... Впрочем, и сердца здесь нет тоже. Тогда судьбе было угодно свести их на том поле, чтобы на глазах всего воинства наконец решился вопрос, кто из них! Там боевым оружием, наконец, должна была быть поставленная точка в их давнем и нескончаемом споре. Ибо нет благородней повода для победы, чем война, и нет более достойного повода для славы, чем победа или смерть в бою. Но, проклятье! Он не хотел вспоминать того, что было. Стыд и боль... Стыд и боль...

Часть 10

Если сегодня нет солнца на небе - это не значит, что его нет вообще.

Б. Орли

Ну, что ж, еще одна попытка. Очень важная попытка. Именно здесь он может узнать ответы на многие из тех вопросов, которые не дают ему покоя. С человеком, к которому он пришел сегодня, он ни разу не встречался... Один на один не встречался. Но они уже несколько раз беседовали осуществленными. Их Сущие, без сомнения, друг к другу испытывают приязнь. Пора познакомиться напрямую. Он взялся за большую удобную ручку, напоминающую самодельную, повернул ее и толкнул калитку. Звонко откликнулся на его движение небольшой колокол. Во дворе никого не было, но не успел он сделать и пяти шагов, как из дома появился хозяин, легкий на ногу, бодрый, крепкий, одетый просто и неброско. На лице его не отразилось ни удивления, ни досады - все-таки незваный гость и в неурочный час - а только веселое любопытство, подчеркнутое легкой, но отчетливо приветливой улыбкой. Они пожали друг другу руки, и Ниго уверенно назвал Конкордатса по имени, произнеся это не очень-то складное имя без запинки, словно не раз уже повторял его.

- Можно просто Кони, - сказал, распуская улыбку, Конкордатс.

В дом они не пошли - там душно, объяснил Ниго - а разместились в беседке. Хотя Конкордатс не отказался бы взглянуть на то, что там, в этом доме. Наслышан был.

- Сухое вино? Легкий дождик? - спросил Ниго.

- Бурю и водку, - в тон ему ответил Конкордатс. Но тут же, увидев, что хозяин готов выполнить его волю, добавил:

- Сухое вино, да, - и выждав паузу, добавил, - но пусть светит солнце.

- Солнце? - Ниго бросил на Конкордатса быстрый изучающий взгляд. И Конкордатс увидел, что он понял, о чем речь. И внутри у него встрепенулось. Неужели нашел, наконец? Однако ответ был необнадеживающим.

- Ну, это мне не под силу. Чтобы представить, надо представлять.

Значит, тоже не видел. Или не помнит.

- Забыл? - спросил он, незаметно для себя переходя на "ты".

- Наверное, это забыть нельзя... А ты... Видел?

Конкордатс кивнул в ответ несколько раз. И добавил.

- Его не забудешь. Поставь ранее утро. Предрассветный час.

- Это хорошее решение. - Коротко ответил Ниго, хотя видно было, что у него есть вопросы. Впрочем, куда спешить?

Они, наслаждаясь утренней прохладой, не торопясь, попивали холодное винцо и вели светскую беседу. Разговор скользил по второстепенному, никак не выруливая на главную тему. Впрочем, сколько было здесь этих главных тем? Несколько и у каждого свои. Конкордатс уже и не очень хотел касаться того, за чем пришел. Ну да, у него есть вопросы, только надо ли их непременно решать? А если можно обрести спокойствие без этого? Может быть, лучше ждать? Все придет само. В нужный час. Хотя, наверное, оно так и приходит... Не по нашей воле и не сообразуясь с нашими усилиями. Искать ответы можно по-разному. Например, таким вот образом. Что еще надо, когда идет добрая мужская беседа за бокалом приятного вина? Проблемы? Они что мешают? Сейчас мешают? Да, было. Мешали и даже мучили, а теперь вот нет. Ниго разлил еще по одной... По третьей? За дам! Третий тост за любовь. Конечно же, стоя!

За время, проведенное в городке, Конкордатс пока ничего не предпринимал по поводу женского полу - честно сказать, не до них было. Хотя, может быть, Иманэ. Но... здесь он не хотел спешить. Тем более, что Иманэ нужно было выиграть как приз. Ибо не он один добивался ее благосклонности. У Конкордатса, конечно, было значительно больше достоинств, чем у многих претендентов, однако он чувствовал, что они ничего ровным счетом не решают...

Тост сказал все-таки Ниго. Хороший в общем-то тост, правильный. Впрочем, будь за столом женщины, он конечно бы сформулировал его по-другому.

Озарение случилось, когда они поднесли стаканы к губам... Вдруг тонко запел зенит...

- За кем? - успел подумать Конкордатс, уже внутренне собираясь противостоять осуществлению.

Но сияние вспыхнуло над Ниго. Конкордатс поставил было стакан на стол. Сейчас сметет Ниго волной света и опустеет беседка. Сущему нет дела до того, что они здесь хорошо сидят и душевно беседуют. Пора уходить. Но Ниго отрицательно пошевелил пальцем, обращая этот жест к Конкордатсу, а затем небрежно махнул рукой куда-то в небо, с таким выражением лица, словно говорил при этом "попозже, дорогой, сейчас мне некогда". И тотчас унялось сияние, а звук в зените прервался на высокой ноте.

- Как ты это делаешь? - пораженно спросил Конкордатс.

- У нас договоренность, - объяснил Ниго, - если я занят, он меня не беспокоит. - И опрокинул стакан, призывая Конкордатса сделать то же самое. Конкордатс выпил, не почувствовав вкуса.

Это "он" было произнесено так, словно под ним подразумевался не ОН - "Сущий", а некий обычный он, равный им по сути. Такой же как Ниго или Конкордатс...

- С кем договоренность? С Сущим? - переспросил Конкордатс, дрогнувшим голосом... - Но... как?

- У нас с ним разделение. - отвечал Ниго совершенно спокойно, но не скрывая того, что наслаждается произведенным впечатлением. Глаза его смеялись. - Мой, - опять взмах в сторону неба - плохо знает местную специфику и поэтому полностью мне доверяет, я же не контролирую его в тех сферах, где он разбирается лучше меня. Это ведь разумно?

Конкордатс не понял. Особенно поразило его: "Не контролирую его в тех сферах". А что, мог бы и контролировать? Но промолчал, потому что боялся выглядеть еще большим дураком, чем уже, как ему казалось, выглядел.

- Вот, - Ниго сунул руку под стол и достал пачку бумаги, - коммы. Он сам не успевает...

- Что? Какие коммы?

- Комментарии к его откровениям. Во время обсуждения затронутых проблем.

- Не понимаю…

- Ну что ты делаешь во время озарения?

- Балдею, главным образом, - ответил Конкордатс честно.

- Это пройдет. Я поначалу тоже, как говорится, кайф ловил. Состояние душевного подъема - это приятное чувство. Но потом начал замечать, что Мой не всегда бывает точен в формулировках во время ответов. Несколько раз поправил его. Закончилось тем, что приходится теперь выполнять роль секретаря. Обременительно, конечно. Но престиж... Репутация… Да и есть в этом свои преимущества.

- Какие преимущества?

- Ну ты же видел, - он небрежно махнул рукой в небо.

- А что ты делаешь, как секретарь?

- Я же говорю, отвечаю на оставленные в разделе записки. Ему такой вал не осилить.

- Так ты вхож на второй уровень?! Но как ты попадаешь туда?

- Так там у нас не заперто...

- Как...? Почему?..

- Как? - продолжил через некоторое время Ниго. Он задумался, словно ища способ, как проще ответить на вопрос. Но, видно, не подобрал слов, которые могли бы объяснить Конкордатсу происходящее вот так сразу. И пошел в обход.

- Ну вот ответь, что лежит в основе всего? - спросил Ниго тихим голосом.

Конкордатс, терпеть не мог отвечать на вопросы. Что за допрос? Ниго уловил его настроение и ответил сам.

- Ну, это известный постулат - слово. Мысль, конечно, однако, мысль существует только в словесной форме. Оно - слово - в начале всего. Любого действия, любой задумки, любого явления. И наше разделение с Сущими проходит именно в этой плоскости. Мы приставлены к их слову.

Что-то знакомое послышалось в этом рассуждении. Ну да, "сначала было слово". Конкордатс слышал когда-то краем уха духовную беседу домового священника со святым отцом, следующим в Авиньон и остановившемся в их замке на отдых. Тогда он не очень понял, что за слово и почему. И даже когда ему объяснили, что подразумевается под Словом, он так до конца и не разобрался с этим. Но, кажется, Ниго говорил не о том. Если "Бог - слово, и слово у Бога", то в данном случае Бог - Сущий? Не похоже. Тем более, что у каждого свой Сущий, по образу и подобию. А известно, что Бог един. Ну пускай в трех лицах, но не в 16 же тысячах! Нет, ангел божий, куда не шло... И то. Больно уж они, Сущие эти, приземлены и суетны. И интересы у них не возвышенные. Вот его Сущий, например, на днях открыто заигрывал с Сущей... Впрочем, к чему имена? Тем более, какой он ему соперник? Сущему сущее, а Конкордатсу - конкордатсово. Здесь им делить нечего.

Ниго немного помолчал, словно прислушивался, как осуществляется, материализуется его слово в глубинах Конкордатса, но, кажется, ничего не услышал. Улыбнувшись своей располагающей улыбкой, продолжил.

- Кони, ты ведь умеешь воздействовать на окружающее?

- Ну, - уклончиво ответил Конкордатс, - немного.

- А как ты это делаешь?

- Не знаю... Просто представляю себе, как должно быть...

- А слов никаких при этом не произносишь?

- Да нет! Зачем?

- Но ведь все, что ты делаешь можно выразить в словах? Все это имеет название?

- Наверное... Не знаю...

- А вот Сущие знают. И выражают. Пытаются выразить. Но у них это получается не одинаково хорошо. Потому и мы разные. Чем сильней Сущий в слове, тем сильней и мы.

- Отголоски мы их, что ли?

- Можно и так. А слово живет в любом предмете, даже если оно в нем и не видно... Тебе не кажется? Одни умеют превращать слова в предметы и действия, другие нет. Но для того, чтобы сделать это, надо было сначала извлечь слово из предмета. Это непросто. Выразить жизнь в словах не менее трудно, чем выразить или осуществить слова в жизни.

Из всего этого Конкордатс понял только то, что пора уходить. Беседовать с умным хорошо третьим. Когда они заняты друг другом, а ты сидишь и только слушаешь. Но быть для умного собеседником - утомительное занятие. Надо ведь время от времени отвечать и не только "да", "нет", и "ну". Сколько можно еще сидеть дурнем и делать умный вид, словно понимаешь, о чем речь, если ровным счетом ничего не понимаешь?

Но у Ниго был свой интерес. И Конкордатс понимал, что интерес этот касается солнца. Вернее, темы солнца. Только говорить ему об этом не хотелось. Потому что пришлось бы рассказывать о той, земной жизни. А это здесь вызывает странную реакцию. Тем более, что он узнал, то что хотел узнать: Ниго не видел солнца, а значит и не помнит прежней жизни. Что еще спрашивать?

Выручил колокольчик. Ниго сокрушенно развел руками: помешали! Конкордатс же обрадовался. Не все сразу. Будет еще время. Он неловко поднялся, все-таки винца уговорили немало... Ниго тоже встал. Непонятно только, для того ли, чтобы попрощаться с Конкордатсом или, чтобы встретить другого гостя, вернее гостью, шедшую по золотистой песчаной дорожке.

- Все-таки хорошее вино у тебя, Ниго... Заговоренное? Точно, слово знаешь! - пошутил Конкордатс со значением. Тот засмеялся в ответ, чуть склонив голову.

Глава 5

Часть 11

Имена выражают природу вещей.

П. А. Флоренский

Конкордатс шел по улице, и ему впервые не нравилось, что каблуки его дробно стучат о камень, что шпоры звенят, разнося весть о его передвижении за пятьдесят шагов, что плащ волочится следом, сообщая время от времени плечам о неровностях мостовой. Все это прочь! И как Ниго: легкая рубаха с открытым воротом, удобные брюки.

"Дело - слово, слово - дело". Повторял он в ритм шага. Что имел ввиду Ниго? Может быть, что у каждого хорошо получается именно то, что он умеет хорошо высказать? Взять, к примеру, поединки. Конкордатс может описать каждый из них. Притом в таких деталях, которые большинство просто не заметят. Рассмотреть все возможные варианты действий. И потому, наверное, они ему удаются.

Стук молотка вернул Конкордатса к реальности. Ерофеич, собственной персоной - в потертом галифе и неизменных тапочках на босу ногу - ладил калитку к высокому, сбитому из широких досок, забору. Заприметив Конкордатса, всматривался в него несколько секунд с выражением "кого это там черт несет?", но, признав, приветливо помахал молотком. Конкордатс церемонно раскланялся. Они особенно не дружили, но, кажется, испытывали друг к другу симпатию.

- Ко мне? - Поинтересовался Ерофеич.

- Нет, - засмеялся Конкордатс, - мимо проходил...

- Без Сущего стесняешься? Приводи. Посидим втроем, он у тебя пьющий? - пошутил Ерофеич.

Отставник был чудаковат, но непрост: хотя он любил выражаться по-простому - порой грубовато, порой наоборот в изысканной "галантерейной" манере, - однако, балагуря, умел сказать точно и емко. Со своим Сущим был он в каких-то странных напоминающих уставные, отношениях, во время озарений, которые называл "напастями", оглашая "сокровенное", нередко сопровождал мысли Своего выразительными, меняющими сказанное на противоположный смысл, жестами. Как у него получалось выходить из-под контроля - неизвестно. Некоторые даже утверждали, что Сущий его побаивался из-за вредности и упрямства, и - но это конечно из области сплетен, поскольку, кто же это мог слышать? - назвал Сущего даже однажды сволочью.

- А ну-ка, - велел Ерофеич, показывая на дубовую стойку калитки, - приподними! - Попробовал бы еще кто-то обратиться к Конкордатсу подобным образом, но здесь он даже с удовольствием подхватил тяжеленное бревно и легко потянул его кверху. Ерофеич одобрительно хмыкнул.

- Здоров ты, лыцарь! В мирных бы тебя целях использовать! Хотя понятно: ломать - не строить.

- А зачем мне строить? - отвечал в тон ему Конкордатс. - Мне Сущий все, что надо, построил.

- А ты уверен что он? Сдается мне, они - Сущие эти - здесь, как слепцы. Оторваны от реальной почвы, крысы штабные. Только ля-ля! Мы для них, глаза, уши и средство передвижения. Они и не видали никогда всего этого. Чтоб они без нас, разведки, делали?!

- Ну и ты их не видел...

- А мне и не положено. Не нами система связи организована и не нам ее менять.

- А хотел бы увидеть?

Ерофеич покрутил головой удивленно-осуждающе, будто спросил Конкордатс по недоумию что-нибудь об относящемуся к военным секретам, обтер руки о пузырящиеся на бедрах галифе и посмотрел строго.

- Хотел не хотел... Какая разница? Надо будет - покажут.

- Пусть они ничего не создают здесь изначально. Но ведь и мы изначально были никакими, а становимся собой, общаясь с ними. Например, я говорю множество слов, значения которых до конца не понимаю...

- Это точно. Не спорю, - согласился Ерофеич.

Конкордатс сделал вид, что не заметил колкости и продолжил:

- Но говорю их к месту, правильно употребляю. Это его слова! А слова - это знания, это опыт, при помощи их я влияю на других людей, а значит на мир.

- Н-да, - буркнул Ерофеич, - Чувствую, с Ниго пообщался.

- Так хотя бы в этом смысле Сущий создатель. - Продолжал, не обращая на его слова внимания, Конкордатс, - И создает по образу своему и подобию. То есть мы с ним сближаемся постепенно. Я его ипостась здесь. Значит, я ему равен?

- Э, кто тебе это сказал? А если он создает тебя сознательно противоположным себе? С серьезной целью или для развлечения, для маскарада. Вот ему там в своем царствие небесном не хватает твоего меча и звонких шпор. Хочется ему побыть рыцарем, а там, это, допустим, непринято. Ответь-ка мне, - вдруг ехидно сощурился он, - зачем тебе шпоры, Конкордатс? Вот лично тебе! У тебя и коня нет. Они же мешают при ходьбе.

- А тебе галифе, Ерофеич, зачем? Или полоски на майке? - вздернулся Конкордатс.

- О! - Сказал Ерофеич и поднял указательный палец свободной от молотка руки кверху. - Вот и думай.

- О чем?

- О чем, о чем? - Почему мой напялил на меня этот наряд, а твой на тебя рыцарские украшения. Или... ты, например, кто? Конкордатс! А что это такое - Конкордатс?

- Имя. - неохотно ответил Конкордатс.

- А имя - это больше, чем имя! Оно, если правильно подобрано, суть отображает. Я вот Ерофеич. Посмотри на меня. Разве не похож?

- На кого? - не понял Конкордатс.

- На кого! На Ерофеича, понятно дело. На кого же еще?

- Я других Ерофеичей не встречал, а на себя ты похож.

- Вот и я о том. Равен себе по определению. Ерофеич я и есть. Подумай сам, а были бы на мне твои железяки, был бы я похож на Ерофеича? Сварил?

Конкордатс взглянул на собеседника внимательней и, кажется, понял, о чем речь. Действительно, Ерофеич - это Ерофеич: и галифе это, и тельник, и усы с проседью, и вечные беломорины - одна в зубах, другая за ухом, и даже молоток под мышкой. А Иманэ - это Иманэ - легкая, стремительная, ускользающая, солнечная. Одинаково согревающая всех, попадающих в ее лучи и одинаково отстраненная от всех. О*Да даже именем своим состоит в противоречии с другими. Какое "да" может с ней согласоваться? А Конкордатс? Это что значит? Что-то неуклюжее, трудно выговариваемое, угловатое, тяжелое - обломок скалы на дороге. И мешает, и сдвинь попробуй. Да и железки эти. Нет их уже, железок. А Конкордатс? Имеет ли он право существовать без них?

Часть 12

Жизнь и сновидения - страницы одной и той же книги.

А. Шопенгауэр

Где он все-таки? Где!? В Чистилище? Может быть. Молчащее сердце. Освобожденность от земного бремени. Ни забот о хлебе насущном, ни славы мирской. Но суета - та же самая. Не очень-то похоже на Чистилище. Например, много приходящих и мало уходящих. И знакомых никого. Вот почему Конкордатс здесь, а сэр Роэллан нет? Он что в кущи райские попал прямым ходом?

Теперь Сущие. Кто они? У каждого Сущего - свой собственный адепт. Но слыхал он, что у некоторых Сущих адептов несколько. Зачем они приходят сюда? Любезничать и браниться? Нет, есть что-то такое, что непостижимо даже в момент озарения. Что-то сокровенное. Главный предмет, сокрытый от глаз осуществляемых. Об этом они говорят главным образом. Что-то хвалят, что-то ругают. Вот она вторая задача - узнать, что это.

Он прилег и почти сразу же заснул. Над ним нависло непривычно голубое небо, словно выгоревшее вокруг сияющего солнца и сгущающееся до синевы к горизонту. Конкордатс спал и вроде не спал. Будто смотрел сон со стороны. Он знал, что ему будет сниться... То, воспоминание, которое бодрствующий разум гнал прочь, замыкал в каких-то недоступных для восприятия глубинах. Но стоило этому сторожу ослабить бдительность, как вновь услужливо стелилась под ноги зеленая трава, притягивающая морды коней, и голубое, словно выбеленное жарой небо, накрывало все сверху.

Сон этот, тревожащий и мучающий время от времени, тем не менее был и желанным, поскольку содержал в себе то, что было мило и дорого его сердцу. Впереди до кромки дальнего леса зеленела открытая равнина, почти идеальная для конной атаки. Там на расстоянии трех полетов стрелы растягивались, разворачивались полукругом темные шеренги пехоты. А прямо против них - прикрывая фланг копейщикам, на небольшой возвышенности стояла конница.

Сколько ждать Конкордатсу сигнала к атаке - неизвестно. Перед битвой Его Высочество потребовал от своих союзников и вассалов полного повиновения, о чем клялись они на распятии и оружии...

И неожиданно пошел этот привычный, терзавший его многократно сон по другой стезе. Вдруг стали меркнуть, теряя плотность, дали. Будто бы из картины, написанной на стекле, начали отваливаться в строго пропорциональном порядке мельчайшие частички краски. Сквозь картину стало проглядываться ранее не видимое, застилаемое. И показалось Конкордатсу, что за ней некто огромный, приблизив лицо к стеклу, внимательно всматривается в этот мир. Он вдруг ясно увидел глаза с отливом синевы, отбрасываемой отсюда туда. В какой-то момент Конкордатсу показалось, что в этих огромных глазах возникло удивление, потому что... великан увидел его. Они на мгновение встретились взглядами. Похоже для великана это было так же неожиданно, как и для Конкордатса. Не помня себя от ужаса, он привстал в стременах и метнул в нависающее лицо копье, и в этот же момент мир погас. Конкордатс так и не понял, попал он или нет...

Конкордатс не сомневался, что это были глаза Сущего. Он не сомневался, что, метнув копье, сорвал озарение. Это понимание и радовало, и тревожило. Но тревога не имела ничего общего со страхом. Прежде всего, потому, что глаза, смотревшие на него, не были глазами сверхсущества. Это были человеческие глаза. В них смешались удивление, растерянность и даже обида. Осознав это, Конкордатс вскочил на ноги и закричал во весь голос. Это был боевой клич и одновременно крик победителя. Наконец-то он не хитростью превозмог Сущего, а встретившись с ним лицом к лицу.

Нет, он не станет с ним договариваться! Богоборчество! Возле кровати лежал новая, но явно для него приготовленная одежда. Откуда она взялась? Что пытаться объяснить необъяснимое? Значит, так надо! Одевшись, он подошел к зеркалу и посмотрел на себя. Никакого железа! Бархатный берет темно бардового цвета с огромным пышным пером, кожаная плотная куртка со стоячим воротом и широкими обшлагами. Вот только меч и сапоги остались те же. И шпоры никуда не делись.

Часть 13

Женщина создана для того, чтобы ее любить, а не для того, чтобы ее понимать.

О. Уайльд

Иманэ, изящно облокотившись на белый мраморный столик, засыпанный яркими хризантемами, смотрела на Конкордатса, сложив ладони и подперев подбородок большими пальцами. Массивный тонкой резьбы мраморный вазон для цветов Конкордатс составил вниз, к ее ногам - чтобы не мешал смотреть на нее.

- Не обижал ли тебя вновь кто? - спросил он шутливо-сочувствующим голосом.

Она откинула голову и, коснувшись его теплым, но согретым мыслями о ком-то другом, взглядом, ответила весело:

- Кто же теперь осмелится?!

Это был такой хороший, полный скрытой благодарности и восхищения ответ, что Конкордатс внутренне просиял, и чтобы скрыть рвущийся наружу свет, опустил, как бы в полупоклоне голову. Но она тут же, по простоте душевной, сделала добавление, которое свело все сказанное на нет.

- Но, мне кажется, ко мне теперь стали меньше приходить...

Как вовремя он опустил голову, потому что, смотри он ей сейчас в глаза, вряд ли сумел бы скрыть горечь.

- Иманэ, тебе мало той толпы, которая ошивается день и ночь у твоего домена? - спросил он только и замолчал, потому что... Потому что и так уже сказал слишком много неприятного, а пришел совсем не для того. Нет не для того...

- Мало, - ответила она просто, не обидевшись на резкость тона и даже не возразив по поводу формулировок.

- Я думаю уехать, - сказал Конкордатс, сам удивляясь своим словам. Куда отсюда уедешь?

- Мне будет тебя не хватать, - ответила она грустно, не удивившись его словам и совершенно не интересуясь далеко ли и надолго ли. - Я тебя люблю.

Впрочем, это "люблю", хоть и приятно тронуло душу, но не обожгло, как в первый раз, когда он еще не знал истинного его смысла. Теперь он выслушал его с грустью, ибо любила она всех, даже тех, кто делал ей больно. От того, что Иманэ так легко отпустила его, Конкордас помрачнел. Но она не заметила перемены его настроения. Ее взгляд уже затуманился мыслями о чем-то...И тогда, он спросил: "Ты где?"

- Здесь, Конкордас, здесь. Не обращай внимания.

- Ты о ком-то грустишь?

- Нет. Это другое. Это совсем другое. Тебе нет причины для ревности. - Она улыбнулась чуть насмешливо.

- А разве я когда-нибудь говорил с тобой о любви? По-моему это ты о ней только и твердишь.

- О, нет, - засмеялась она, - конечно, не говорил! Ни-ко-гда! Так куда ты собрался? - Она вновь была рядом.

- Хочу навестить брата.

- У тебя есть клон? Ты не говорил... Давно?

- Я думаю, он старше меня.

- Вот как. Ты зайдешь попрощаться?

- А я что делаю? Именно прощаюсь...

- Ну тогда...

Она протянула руку, и он сделал шаг вперед, чтобы принять тонкие пальцы в свою ладонь, и уже склонил голову для поцелуя, но она обошла своей рукой его руку, обняла за шею и коснулась губами его щеки. А потом быстро протерла место поцелуя пальчиками.

- Возвращайся скорей.

Часть 14

Уже поздно возвращаться назад, чтобы всё правильно начать, но ещё не поздно устремиться вперёд, чтобы правильно закончить.

Ошо

О клоне сказал ему Тоулисс, с которым они близко сошлись в последнее время. Что-то объединяло и их Сущих. Кажется, они были знакомы в странном мире, который называли Реалом. Так вот Тоулисс со своим Сущим бывали в том месте Сиита, где воплощался сущий Конкордатса в иной персоне, и вели с ним беседы.

Они встретились с Тоулиссом в опохмелочной Ярикса. Конкордатс забегал сюда порой пропустить стаканчик-другой легкого винца. Поговорили сначала о том, о сем, посетовали между прочим на постоянный увеличение жителей городка: когда-нибудь ресурс лопнет, не выдержит. Но спасибо Держателю, пока тьфу-тьфу! Кстати, сам он осуществляет кого-либо? Поговорили и о том, что среди новичков немало хамовитых персон, которых приходится учить хорошим манерам. Тех, кто буянил раньше, уже давно успокоили.

- Заходили к моему братцу еще? – Наконец спросил о главном Конкордатс

- Да, - ответил Тоулисс.

- И что? - Тоулисс пожал плечами. - Интересный человек.

- Адрес! - Не сдержался Конкордатс.

- Ну, как я могу его тебе сказать? - ответил Тоулисс сконфуженно. Конкордатс его отлично понимал и ему стало неловко за свою несдержанность. Как можно во время озарения запомнить адрес?

- Ты бы смог узнать его? - спросил Конкородатс мягко. - Мне очень надо, дружище.

- Он не наш, - отвечал Тоулисс, - не из нашей тусовки. Я никогда не видал его раньше. И еще он трехименной.

- Я догадывался, - отвечал Конкордатс задумчиво. – Он главное воплощение сути. Я же второе, а, может, и третье. А как его ник?

- Константин. Двух других составляющих он не называл.

- Константин...

- Мы зашли коротким путем, так что надписи на фасаде я не видел.

- Неужели твоему Сущему было не интересно посмотреть его цифры посещаемости? Они первым делом глядят на это, хотя и говорят, что не ставят их ни в грош.

Тоулисс в ответ только пожал плечами.

- Ну и как же мы будем искать его, - продолжил Конкордатс после некоторого молчания. - Если ты ничего не запомнил.

- Ну, кое-что я запомнил. Мы ведь бывали там ни один раз, - отвечал Тоулисс. Однако сказал это он таким голосом, что Конкордатс понял - дороги его друг не помнит. И единственное, что может помочь в их деле - интуиция, а точнее - случай. Казалось бы, слабое утешение. Но сбрасывать со счетов их в этом мире, было неразумно. И он вдруг поверил, что всё получится!

Глава 6

Часть 15

Танец - это почти объяснение в любви.

Ф. Достоевский

Конкордатс оказался в чайной совершенно случайно. Или не случайно? Или это было веление судьбы? Народу здесь было немного, и он занял удобный столик возле окошка. В чайной не подавали горячительного, только горячее. Огромный самовар, сияя зеркальным боком, как латник в парадном одеянии, взгромоздился на стойку и пылал так, что, казалось, будто даже здесь, за три столика, ощущается его жар. Музыканты тихонько пиликали, сбившись в кучу: настраивали инструменты. Конкордатс заказал большую чашку чаю и кусок пирога с брусникой. Достав из сапога флягу, плеснул в кружку светло-коричневой пряно пахнущей жидкости и сделал несколько неспешных глотков. Тепло побежало по телу.

Он вдруг почувствовал, что устал. Было так хорошо сидеть здесь одному ничего не хотеть и грустить. Ни о чем. Просто для настроения. Думать о том, что никто по-настоящему его не любит, вспоминать какие-то случайные фразы, сказанные близкими людьми, которые можно было бы истолковать, как небрежные или нелюбезные по отношению к нему. Краем глаза он увидел в зале Ерофеича, но не обрадовался, а сделал вид, что не заметил, потому что тот мог пригласить его к себе или подсесть, а ему этого не хотелось. Не то настроение. Впрочем, тот, кажется, не очень и нуждался в чьем- либо обществе, поскольку был не один, а с симпатичной молодой особой, правда, Конкордатс заметил это не без злорадства – особа та была почти на полголовы его выше.

Как-то незаметно, почти без перехода, разрозненные звуки вдруг слились в мелодию, и от оркестра поплыла музыка: нежная, грустная, серебристая. Однако в этой грусти не было уныния и на душе у Конкордатса просветлело. Заиграли бликами трубы, создавая настроение преддверья праздника. Именно преддверья. Кануна. Когда еще не радость, а предвкушение радости. Когда хорошо уже от мысли, что самое главное впереди, завтра, а завтра это еще далеко! И не тяготит потому душу понимание того, что завтра уже наступило, и не тревожит еще мысль о том, что праздник идет к концу. Радость в полнакала...

Конкордатс плыл на волнах мелодии, покачиваемый легким, едва заметным ритмом. Мимо него статный молодой человек провел за руку девушку... Начались танцы. Конкордатс посмотрел им вслед. Ему захотелось так же вести за собой через зал на глазах у всех послушное, изящное существо, сжимать тонкое девичье запястье, ощущая нервный возбужденный пульс. Преддверье танца. А потом... Головка в обрамлении мягких возбуждающе пахнущих волос, искорки в глубине затуманенных глаз, вспыхивающие от соприкосновения взглядов, обоюдная неловкость и неловкая ее попытка спрятаться от партнёра в его же плече. Преддверие любви...

Он задумался и не заметил, как сменилась мелодия, не услышал произнесенных с эстрады слов... Легкая тень легла на столик Конкордатса. Он поднял глаза. Перед ним, чуть наклонив голову, стояла девушка. Высокая, стройная, с тонкими запястьями, и напряженно-взволнованным взглядом затуманенных глаз. Та, что была только что с Ерофеичем. Он не сразу понял, чего она хочет, и только чуть склоненная головка и тревожное ожидание в глазах, словно воскресили утонувшую уже в мозгу фразу, произнесенную музыкантами: "Белый танец". Он отстегнул плащ, который тут же с шумом обрушился у него за спиной, и, обойдя стол, бережно принял ее ладошку. Танец был ему совсем не знаком, однако он быстро приноровился к незамысловатым движениям, словно вспомнил, тем более, что партнерша умело повела, и он положился на ее умение. Раз-два-три, раз-два-три, - отсчитывал кто-то невидимый внутри.

- Ты хорошо двигаешься, Конкордатс, - улыбнулась она и подбодрила его своей улыбкой.

- В поединках без этого нельзя... Ты знаешь мое имя?

- Знаю, - ответила она тихо.

- А я не знаю твоего...

- Алика...

И они замолчали. Но не было неловкости в том молчании, будто молчали они об одном. Время от времени он ловил ее взгляд, смущая ее этим, и тогда она спряталась от него у него же на плече. И он тихонько коснулся ее волос губами. О, если женщина приглашает на белый танец, это многое значит!

Он собрался проводить ее к столику. Его немного смущало, как отнесется к их танцевальному партнерству Ерофеич. Но она покачала головой: "я ухожу" и, махнув на прощанье Ерофиечу, картинно пившему чаек с блюдца, установленного на короткие растопыренные пальцы, направилась к выходу.

- Я провожу! - сказал Конкордатс. Она кивнула не оборачиваясь.

Он вернулся за плащом и вышел следом.

- Прохладно. - Сказала она. - Ветер...

И тотчас вдруг в лицо ему ударило сыростью, и мелкие капли стегнули по лицу. Надо же, он и не заметил, пока она не сказала. Конкордатс поколебался секунду, раздумывая, не накрыть ли Алику полой плаща, однако этому должно было сопутствовать объятие, а он не знал, не обидит ли ее этим. Вернее, не уверен был, что знал. Тогда он снял плащ и накинул ей на плечи.

- Ого, - ответила она, кутаясь под ним - тяжелый какой! И теплый.

На мгновенье полыхнул свет, вырвался из помещения шум голосов, и тут же всё стихло. Дверь выпустила Ерофеича. Он подошёл к ним, по-хозяйски снял с Алики плащ, и со словами:

- Э, лыцарь, она тебе вещи носить не подряжалась, - набросил на тонкие плечи легкую накидку и оправил ее, проведя по плечам руками ... - Так оно справней будет.

- Спасибо, Ерофеич, - засмеялась Алика, отстраняясь – так, действительно, будет удобней.

И это её «удобней» прозвучало с едва уловимым подтекстом. И выглядело всё сказанное так, словно она благодарна была Ерофеичу за то, что тот помог устранить допущенную ею неловкость.

То, что она с такой легкостью отказалось от плаща, Конкордатса неприятно задело, но за то, что отстранилась от Ерофеича, он тут же ее простил.

Ерофеич уже собрался было уходить, как вдруг остановился и произнёс горестно вздохнув:

- До чего ж, погода неожиданно испортилась, только выходил покурить - ни дождя, ни ветра. И на тебе сразу налетели. Ворожба какая-то да и только!

Алика спросила его, пряча улыбку:

- И как ты только узнал? Как дождевик вынести сообразил?...

- Так ведь старость - не радость. Ревматизм проклятый - хуже барометра...

- Хуже или лучше? - Весело переспросила Алика уже без нотки смущения.

- Хуже, конечно! Пусть бы лучше у меня барометр был, чем ревматизм...

- Мне кажется, нет у тебя ни того, ни другого... Мы пошли!

- Идите уж. Эх, почему я не лыцарь!? Почему у меня нет такого красивого берета и такой длинной сабли! Пойду себе грустить... А то и напьюсь.

И вновь на мгновенье полыхнул свет и бухнули голоса.

Некоторое время шли молча. Конкордатс старался умерять шаг, но каблуки всё равно грохотали с тупым фанфаронским самодовольством, и никчемные шпоры звенели с неуместным безразличием к романтической тишине ночи. Алика вдруг остановилась, посмотрела пристально ему в глаза и спросила:

- Ты и правда помнишь то, что было "до"?

Конкордатс кивнул головой.

- Но почему? Почему?...

- Не знаю... - Его тяготила эта исключительность. Он на самом деле не знал, почему вдруг в момент перехода кто-то могучий и влиятельный не стер из памяти то, что здесь не полагалось помнить.

- Почему я не помню? - расстроилась она. - Я должна была помнить... Что-то очень важное... А что помнишь ты?

Конкордатс помолчал. Что рассказать ей? Про родовой замок, затерянный в глубине безлюдного края, про бесконечные стычки, победы, в том числе и любовные? Поражения и отсидки за каменными стенами? Про поединки, про турниры? Про пьяные кутежи, про бешенные скачки по полям во время охоты... Здесь это кажется каким-то далеким и нереальным...

- Все помню, - ответил он наконец.

- Там по-другому?

- Все по-другому...

- Ну, что, например?

- Небо, например. Там есть небо.

- Небо, это то, что вверху, - ответила она быстро, словно радуясь тому, что знает ответ на непростой вопрос. И быстро взглянула вверх. - И какое оно?

- Разное... - На самом деле, как описать небо? Конкордатс тоже поднял голову. В фиолетовом мареве бились едва заметные всполохи света, неизвестно отчего рождавшиеся. Не молнии и не отблески луны или звезд, а едва заметные вспышки. Неба здесь не было. Днем - низкая белесая пелена, словно густой туман, ночью фиолетовое, словно подсвеченное изнутри, марево.

- А кого-нибудь из тех, кого встретил здесь, там ты не знал? - она приблизила свои глаза к его, и он увидел них отблески небесных всполохов.

- Нет, - ответил он, - почему-то отстраняясь

Она тут же отступила на шаг, словно остыла, и эта дистанция сохранялась у них до конца прогулки.

Они как-то отстраненно попрощались у калитки узорчатого забора. Конкордатс постоял, думая не пойти ли домой, но махнул рукой и вернулся в чайную.

Конкордатс не стал заходить в чайную. Он постоял у входа, повернулся и пошел домой, поняв, что сегодня он уже получил все, что было ему уготовано. Вернувшись к себе, он легко разделся и, окунувшись в фонтане, улегся спать. Интересно, а как остальные? Они ведь никогда не переодеваются! Неужели спят одетыми... Ну ладно мужчины, а женщины? Об этом он почему-то подумал в тот день впервые.

Часть 16

Астрология - точная наука. Все сказанное в гороскопах обязательно сбывается. Только не известно когда, где и с кем.

Стас Янковский

- Здравствуй, Фолли! - Вот ты-то мне и нужна. - Конкордатс отпихнул ногой вылезший на проход табурет и прошел к столику у окна, где в грустном одиночестве устроилась с бокалом игристого вина симпатичная светловолосая девушка. Она, откликнувшись взглядом на имя, несколько мгновений смотрела на него, пытаясь выйти из задумчивости и словно не узнавая, а затем улыбнулась тихой, чуть смущенной улыбкой. Видно было, что шум, который произвел своим появлением Конкордатс, ее смутил, но в то же время ей приятно было, что этот уверенный, уже своим тоном и видом определяющий свое место в общественной иерархии человек, направляется именно к ней и именно ей первой адресовал свое приветствие.

Конкордатс, разбрасывая на ходу рукопожатия и поклоны, пробился наконец через зал уже наполняющейся посетителями - в "У Вано" собирались ближе к замечательному джазовому оркестру. Добравшись, наконец, до нее, несколько секунд подержал в ладони протянутую для приветствия руку, но целовать не стал, а, бережно положив на столешницу, присел рядом.

- И что говорят звезды? - спросил он чуть насмешливо.

- Много интересного, - ответила она в тон ему, - а чтобы ты хотел узнать у них, дружище?

"Дружище" прозвучало, хотя и несколько иронично, как и положено звучать ему из женских уст, но вместе с тем так же тепло и просто, как звучит оно, когда обращено к другу.

- Много чего хотел бы! - он посмотрел на нее серьезно и печально. - Но прежде мне надо уточнить одну маленькую деталь у тебя.

- Уточняй.

Конкордатс склонился к Фолли и почти прошептал, придавая шепоту трагически-испуганную интонацию:

- А есть ли они, эти звезды, на самом деле? Ты их видела?

- Я? Нет! Но их видел один благородный рыцарь. И рассказывал мне об этом. А это означает, что они есть. Разве может благородный рыцарь обмануть доверившуюся ему женщину? - Она засмеялась одними глазами.

- А как же, видел! - сказал Конкордатс, - а ты хочешь увидеть?

- Что?! - бокал дрогнул в руке Фолли, и она в несколько движений, не попадая на кружок основания, поставила его на стол. Конкордатс, не замечая этого, сунул руку в карман и эффектным жестом вынул оттуда небольшую плоскую бутыль.

- Вот, смотри, целых пять! - засмеялся он, но поймав ее взгляд, осекся. - Ты чего?! Фолли?

- Зачем ты так шутишь?! Ты же знаешь... - она отвернулась от него и стала смотреть в распахнутое окно, за которым лениво покачивали ветвями деревья. Конкордатс никогда не мог понять, как это у них получается: ветра-то нет!

- Фолли! - позвал Конкордатс виноватым голосом, - коньяка хочешь?

- Нет! - ответила она, не отводя взгляда от окна.

- Немножко! Капельку! - он изловчился и сумел заглянуть ей в глаза. - Одну звездочку.

- Ну, если только звездочку, - вздохнула она, и, не выдержав его взгляда, улыбнулась.

Конкордатс сходил за рюмочками и разлил. Они дзинкнули стеклом.

- За звезды, Фолли! И за тех, кто верит в них, невзирая ни на что!

Даже на них. Они есть, честное рыцарское! Я сам видел, правда, знаю о них меньше тебя. Давай еще по звездочке?

- Это ты можешь выпить галактику, а мне хватит.

Но Конкордатс уже налил. И они выпили еще по маленькой.

- Ой, - сказала Фолли, - кажется, созвездия начинают разбегаться.

- Тем более, надо поспешить! Еще по одной и никто, слушая тебя, не усомнится, что твоими устами говорят звезды!

Но Фолли накрыла свою рюмочку ладошкой:

- Ты что, собираешься меня опоить?

- Что ты, - вздохнул он. - Нет. Не существует такого зелья. Ты неприступна. Я пришел посоветоваться. Знаешь, мне нужен совет... Но не просто совет. Мне нужен совет не от мира сего, - говоря это, он поднял руку и сунул пальцем в направлении потолка.

- Тебе нужен совет "с потолка"? - засмеялась в ответ на его жест Фолли.

- Почему "с потолка"? - Удивился Конкордатс. Но, взглянув вверх, засмеялся тоже. - Нет, свыше, куда более свыше! Раскинь свои звездные карты. Погадай мне на звездах о том, что будет и чем сердце успокоится. Расскажи мне про мою "планиду".

Слова он говорил шутливые, но было видно, что ему не до шуток.

- Ты хорошо сказал про звездные карты. А знаешь, - добавила она вдруг виновато, - я уже раскидывала их на тебя...

- Что ты говоришь! - Конкордатс, кажется, не сумел скрыть своего волнения. - Ну и?

- А, пустое.

- Опять помру?

- Кони, а ты разве умирал? Ты ведь жив. Может быть, смерти - нет. Ни здесь, ни где-либо еще.

- Очень интересно, - отвечал ей Конкордатс. - А что же есть? Я вот точно помню, что умирал...

- Ты этого не можешь помнить! Ты помнишь, что тебя убивали. Но что ты умер - нет. Ведь нет?

- Нет. Но... - он был озадачен.

- В какой-то момент срабатывает программа обновления данных, и происходит переход на другой уровень существования. Не обязательно высший, кстати, - грустно усмехнулась Фолли. - Но хватит лирических отступлений... Это все твоя вторая "звездочка"... - Она немного помолчала, словно собираясь с мыслями, и продолжила.

- Пути, прочерченные на твоей карте, Кони, удивили меня. Здесь, под небесами Сиита, у тебя ничего не складывается. Ничего. Вернее, все, что сейчас в развитии, исчезает одномоментно. Ты никак не можешь приноровиться к этому месту. А оно, в свою очередь, не может и не хочет дать тебе приспособиться: Уран в карте Сиита очень силен и подавляет твою Луну - символ души. Вдобавок Черная Луна здешнего неба противостоит твоему Солнцу... Долго, боюсь, ты не выдержишь: конкордатсы, насколько я понимаю, не гнутся под обстоятельства. И либо ты сломаешься, что вряд ли, либо найдешь выход. В буквальном смысле слова...

- Но как я могу уйти отсюда?

- Этого я не знаю, Кони. Но звезды не обманывают. Ты уйдешь. И скоро. Надо просто принять это как данность…

- А ты говоришь, что звезды благоволят ко мне. Оказывается, не очень. Я не хочу уходить!

- Это не тебе решать. Но знай, ты родился под счастливой звездой.

- Почему ты так думаешь?

- Ты видел мой звездный театр?

- В котором играют только звезды? Нет. Но много наслышан... Смотри, как интересно. Иманэ лепит картинки из огня и света, Ерофеич несет караульную службу по охране общественного порядка, Ниго составляет конспекты для Сущего, Волдик материализует слова в вербальные статуэтки… - Он хотел сказать и про полеты Алики, но не стал - вдруг той будет неприятно? Может быть это тайна... - Только я ничем не занят. А у тебя вот звезды, домашние созвездия. Можно будет посмотреть?

- Тебе можно.

- Только мне?

- Ей тоже. Только, чур, вести себя под звездами прилично!

- Что ты имеешь в виду, Фолли!? - засмеялся Конкордатс.

- А то, что и ты! Мои звезды не приложение к лирике, они и сами - воплощенная лирика. Мою Сущую, кстати, они весьма вдохновляют. Но она, к сожалению, видит только то, что готова видеть. Мне кажется, она все же способна понять то же, что поняла я...

Фолли задумчиво смотрела в окно, но вдруг повернулась к Конкордатсу. В глазах у нее плясали чертики.

- Хочешь блиц, Кони? - Она взяла в руки коньячную бутылку, тронула пальцем крайнюю звездочку на этикетке и, комично подражая вещанию ярмарочной гадалки, произнесла с придыханием: "А ждет тебя яхонтовый, встреча нежданная, радостная..."

- Алику в окне увидела? - засмеялся Конкордатс. - Так мы с ней договаривались. Но ты права: чем не звездочка?

Глава 7

Часть 17

Испытай один раз полет, и твои глаза навечно будут устремлены в небо.

Леонардо да Винчи

Алика, казалось, совсем не боится высоты. Они стояли на краю пропасти и смотрели вниз - на черную каменную россыпь, тянущуюся почти до самой воды. Конкордатс на всякий случай взял ее за руку. Кисть была послушной и даже робкой. Но вдруг Алика мягким, но уверенным движением высвободилась и отошла к скале, ограничивающей площадку с другой стороны. Положила ладони на ее шероховатую поверхность, прислонилась к камню щекой и замерла. Конкордатс видел: ей нравится ощущать теплоту камня, и ещё, он вдруг почувствовал это, ей нравилось, что Конкордатс на нее смотрит. А она некоторое время стояла без движения, растягивая удовольствие от того и другого, а потом вдруг быстро повернулась и пристально посмотрела на него через плечо, поймав на любовании. И тут же засмеялась весело и неожиданно для нее уверенно. Он, смешавшись было от этого контрольного взгляда, от вызывающей хитрости, улыбнулся в ответ. Все стало понятно без слов. Конкордатс шагнул было к ней, - он уже ощущал горьковатый запах тяжелых светлых волос, теплую податливость ткани, - как вдруг Алика, легко отстранившись от скалы, помахала ему рукой и бросилась к краю пропасти. Это был разбег. Стремительный и легкий. Она бежала не для того, чтобы остановиться на краешке с желанием испытать себя или пережить острое чувство смертельной опасности. Конкордатс, успел. Потому что тело сработало раньше, чем включилась голова. Он перехватил ее почти на самом краю и следуя ее движению вывернулся, гася инерцию. Ноги ее пронеслись над бездной. Словно в танце они совершили широкий круг и вновь оказались около скалы. Она была легкой и удобной. Конкордатсу не хотелось отпускать ее. Он нашел ее губы своими, и она ответила.

- Это не хуже, - прошептала она через несколько секунд с запинкой, словно переведя дыхание. - Но - другое. Ты что испугался, дурачок? Смотри. Ну, пусти, пусти же ... Соскользнув на землю, она подбежала к обрыву, и вдруг прыгнула.

У Конкордатса оборвалось сердце... Сердце? Но Алика не упала, а, вскинув руки, взмыла по крутой дуге вверх. Это было необычайно красиво: стройная изящная фигура, скользящая по крутой дуге, раскинутые, как крылья, руки.

- Не дурачок, а дурак, - подумал он, ощутив неловкость, - Пора бы привыкнуть... Алика, набрав высоту, стремительно понеслась вперед, затем сделала несколько крутых пируэтов и нырнула вниз. Она резвилась, как стрижонок, впервые отведавший полета. Но вдруг длинная широкая юбка спарашютировала, и Алика, ойкнув, резко изогнулась, подхватив подол, отчего потеряв устойчивость, закрутилась будто в водовороте. И снова Конкордатс залюбовался ею. Биение юбки, с которой она никак не могла управиться, взволновало его. Охваченный внезапным чувством восторга, он закричал что-то ликующе-озорное и, разбежавшись, прыгнул с кручи... Конечно, он испытал ощущение полета. Только за то время, что стремительно несся вниз, не успел им насладиться. Удар был так силен, что Конкордатс на некоторое время потерял способность воспринимать происходящее. Если бы у него была жизнь, то после такого приземления он с ней неминуемо расстался бы.

Первое, что ощутил Конкордатс, придя в себя, было легкое касание ее рук.

- Ты слишком приземлённый, - прошептала Алика и коснулась его щеки. - Больно?

- Хорошо, - ответил он, пытаясь придержать её руку. Но она отстранилась: 'Не надо!'

- Рожденный Конем летать не может, - сказал он неожиданно для себя. Очень даже к месту. Неужели сам сочинил?

- Откуда это? - спросила она, взглянув на него с интересом.

- Сущий, наверное, забыл, - сделал он самое достоверное предположение. - А я приспособил к себе.

- Ты всё-таки удачно приземлился, - проговорила она серьезно и протянула ему ладошку, то ли извиняясь за недавнюю резкость, то ли, чтобы помочь встать.

- Да, - ответил он, и не отпуская ее руку, но и не опираясь на нее, стремительно поднялся. Они возвращались в город уже затемно. Возле ее калитки задержались на минуту. Конкордатс наклонился было к ее лицу, но получил только ладошку с отстраняющим движением и строгий взгляд.

- Ты меня пригласишь к себе?

- Нет.

Дверь захлопнулась. Конкордатс постоял немного соображая. А почему, собственно, "нет"? Он толкнул калитку и решительно вошел во двор. Шагах в пяти от него стоял Ерофеич и ладил к скамейке какую-то дощечку. Увидев Конкордатса, выпрямился и строго спросил, будто и правда так думал:

- Ко мне?

- К тебе, - ответил Конкордатс, приходя в бешенство и хватаясь за рукоять меча.

Часть 18

Если противник наступает на тебя, отступи - дай ему провалиться.

"Учебник по дзюдо"

- Ну-ну, - ответил Ерофеич спокойно и перехватил поудобней молоток. - Что так рано?

- Отчет пришел дать... - клинок с сухим шорохом выехал на четверть и отбросил тусклый длинный блик на куртку.

- О делах благородных? Ну-ка, ну-ка. - Ерофеич словно бы не понимал опасности. Он стоял спокойно, глядел насмешливо. - Только вопрос у меня к вам, благородный рыцарь. Вы собираетесь меня наказать, как простолюдина или сражаться со мной, как с равным?

Конкордатс ничего не собирался. Просто приступ гнева застлал ему разум, и рука, почуяв волю, сама привычно схватилась за оружие. Но слова Ерофеича опередили взмах меча. Необходимость отвечать, заставила мозг работать. А действительно, Ерофеич благородный или простолюдин? И вообще, по каким признакам определить, кто здесь кто, если у них не было предыдущей жизни, где все расписано строго по ранжирам? Да и благороден ли здесь сам Конкордатс, тем более, обнажив меч против безоружного? Он растерялся. Глупое положение, из которого нет выхода. Меч обнажен, намерение обозначено. Бросив его в ножны, не применив на деле, можно дать повод для злых кривотолков, ибо такое поведение вполне могут истолковать как браваду, позерство, не свойственные бойцу, а то и объявить трусостью. Но напасть на безоружного...

- Сражаться как с равным, - ответил он сурово, тяня время и стараясь угадать, что придумал Ерофеич, ибо, как он вдруг понял, он определенно что-то придумал.

- Это правильно. Представь сам, - в голосе у отставника появились доверительные нотки, - если бы ты зарубил меня сгоряча, так сказать, неспровоцированно, безоружного, какую бы заработал репутацию?

Конкордатс кивнул. Неожиданно для себя. И тут же пожалел о том.

- Ведь для людей незнающих молоток против меча - не оружие. А если бы я поразил тебя, то это было бы для тебя тем более неудобно. Ну, как же? Репутация и прочее. Поэтому нам надо бы уравнять оружие. Для приличия.

Конкордатс проглотил это молча.

- Нет ли у вас, благородный дон, - откуда только взялось это неведомое "благородный дон"? Но оно так ладно влилось в речь, будто именно так и надо было обращаться к Конкордатсу - Нет ли у вас, благородный дон, запасного меча?

У Конкордатса не было запасного меча.

- Хорошо. У меня есть ещё один молоток. Только, вот незадача, боек у него не 500-граммовый, а 750 - граммовый. Не желаете?

Конкордатс презрительно выпятил нижнюю губу.

- Вы правы: опять неравенство оружия. Или вот что.

Ерофеич, оглянулся и указал в сторону двух совершенно одинаковых лопат, воткнутых в землю.

- Острые и очень удобные. Не желаете ли сменить меч на орало? Вижу, что тоже нет. Эхе-хе, незадача. Придется отложить наш поединок до того времени, пока мы подберем устраивающее обоих оружие.

Ерофеич говорил серьезно и убедительно. И вся эта ересь в его изображении приобретала смысл, да она и имела, наверняка, смысл в этом нереальном бессмысленном мире. И Конкордатс не знал, как воспринимать сказанное. Потому что в глазах у Ерофеича плясали чертики, и эти чертики, в отличие от самого Ерофеича - серьезного, вдумчивого и заботливого, словно отец родной, откровенно глумились над Конкордатсом. И тот, чувствуя облегчение от того, что ситуация, пусть и таким образом, разрешилась, твердо пообещал себе: я подберу оружие и поединок состоится.

- Ну а пока... Могу ли я предложить вам, господин Конкордатс, стаканчик доброго вина?

Приглашает в дом? К Алике? Неужто он не только вхож, но и ввож? Что у них? Ну, если он ведет себя, как хозяин, нетрудно предположить.

Конечно, сейчас было бы самым правильным с достоинством удалиться, пойти к себе, обдумать, как устроить поединок, а завтра прислать секунданта. Но ему вдруг остро захотелось узнать, что их связывает. Может быть, для того только, чтобы испытать жгучую горечь и разочарование и насладиться этим. Это все же лучше, чем неопределенность, в которой он сейчас находился. Конкордатс, сглотнув комок, кивнул головой.

- Нет, уважаемый Конкордатс, не туда, - Ерофеич угадал его движение, - у Алики мы кроме чая ничего не обретем. Пойдемте-ка ко мне. Там сыщется и добрая выпивка, и хорошая закуска. Да она и спит еще, почитай. Утро ведь раннее.

Конкордатс с удивлением обнаружил, что действительно, забрезжило утро. Словно поздний вечер, минуя ночь, превратился в предрассветный час.

- Не будем мешать ей, - продолжал меж тем Ерофеич, - она поздно ложится. Знаете, - продолжил он доверительно, - этих молодых особ хлебом не корми, а дай им помечтать на ночь о принце. И вдруг сказал просто, без интонации: "Да и незачем тебе к ней идти..."

Конкордатс рванул головой, но Ерофеич мягким жестом остановил его.

- Не серчай ты, чудак человек. Ты себя без одежды-то видел когда?

Конкордатс опешил. Что было за этими словами? Что-то было. Но не желание обидеть или посмеяться, а что-то более серьезное. Что-то многое объясняющее.

- Видел, - ответил он тихо.

Теперь обомлел Ерофеич.

- Врешь!!! Ну-ну, это я сгоряча. Да кончай ты за ножичек хвататься, порежешься.

Часть 19

Кладбища полны незаменимых людей.

Жорж Клемансо

В калитку стукнули.

- Еще один поклонник, - сказал Ерофеич. - Ей букетами поклонники закидают подоконники.

- Кони, - послышалось из-за забора, - ты здесь?

- А где ж ему еще быть спозаранку? - Поинтересовался ехидно Ерофеич. - Знамо дело, здесь, серенады петь пришел, а я ему на балалайке подыграю. Ты часом не с гитарой? Гитары нам только и не хватало.

- Здесь, Тоулисс, здесь, - откликнулся Конкордатс, - чего ты хотел?

- Дело есть. Срочное!

- Калитка отворилась и в нее вступил высокий и плотный Тоулисс, чернобровый, чернобородый красавец.

- Здравствуй, Ерофеич.

- Привет, земеля, - откликнулся Ерофеич.

- Ерофеич, ты мне тоже нужен.

- Везунчик! Сразу двоих в одном месте нашел.

- Слушай, Ерофеич, у тебя саперная лопатка есть?

- Сапер я, что ли? Впрочем, одна, есть. Я же говорю - везунчик. - Он вынес из дома длинный узкий брезентовый чехол и протянул Толиуссу. - тебе надолго?

- Навсегда. По ведомости выдашь?

Ерофеич только рукой махнул.

- Тебе верю на слово. Смотри не потеряй! Трофейная.

- Кони, нам надо успеть до рассвета. Ерофеич, благодарствую, мы пошли.

- Клад искать? Я в доле! Лопата-то моя.

- Спасибо тебе, дружище, что увел от этого зануды, - сказал Конкордатс громко и отчетливо, когда калитка закрылась.

- Пошли, пошли, светает! - Они свернули с мостовой на боковую тропинку, уходящую в густые заросли, заполонившие узкий проход меж двух заборов. Над головой уже достаточно посерело.

- Куда ты меня ведешь?

- Человечка я тебе одного нашел. Интересного. Ты всех о прошлой жизни спрашиваешь, но никто тебе рассказать не может, а вот он сможет.

- Спасибо, дружище! А почему ночью-то?

- А днем он не разговорчивый...

Тоулисс шел уверенно и быстро, сворачивая в развилках и придерживая ветви, чтобы они не стегнули Конкордатса. Видно было, что дорожка им нахожена. Потом пошел какой-то пустырь не пустырь - место заброшенное, дикое. Здесь Конкордатс ранее не бывал. Они остановились возле холмика, поросшего кустами и бурьяном.

- Пришли. Слушай, Кони, ничему не удивляйся, оружие не оставляй и к словам не придирайся. В общем, веди себя, как говорится, благородно. Боже упаси тебя что-нибудь в его доме ругать! Постарайся его заинтересовать. Тогда он будет разговорчив. Учти, он упрям, сварлив и воинственен!

- К Ерофеичу, что ли возвращаемся? - пошутил Конкордатс, хотя холмик этот не настраивал на шутливый лад.

- Ерофеич по сравнению с ним ангел господен!

- К кому же мы идем? Он что, там? - Конкордатс пнул пальцем в землю.

Тоулисс кивнул подтверждающе и удивленно посмотрел на озадаченного Конкордатса, всегда решительного и невозмутимого. Где ему было понять причину охватившего друга волнения? Однако он понял, что необходимо объясниться.

В двух словах: есть такие людишки... Как бы покороче... В общем, Сущие наши с их Сущими почти не общаются. А мой вот общается.

- Свят, свят, свят, - пробормотал Конкордатс, - будь, что будет. Да и что в том особенного? Я ведь тоже скорей мертв, чем жив.

Они поднялись на холмик. Толиусс наклонился и постучал черенком лопатки по чему-то деревянному, под чем была, как определилось по стуку, пустота. Внизу зашевелилось, заскрипело.

- Кто ты и что тебе надо? - спросили из-под земли голосом глухим, низким и, как будто простуженным.

- Приветствую тебя, могучий Троухалик! Это Тоулисс. Я тебе гостя привел, как договаривались.

- Какого гостя? Ты лопату обещал, а не гостя. Вот это мне надо. А гостя к себе веди. Да я уже и поужинал.

- Лопату я принес, - отвечал Тоулисс. - Хорошая лопата. Точно такая, как ты просил.

- Принес? А что за человек с тобой?

- Достойный человек, открывай!

- Это он хороший, пока снаружи. А зайдет, может и не очень хорошим окажется. Как я его потом назад вытащу? Вы вон какие тяжелые. Ладно, если что, я его здесь прикопаю, - сказал невидимый собеседник, немного подумав.

-Это он шутит так, - прошептал Конкордатсу Тоулисс, - привыкай. И терпи друг, терпи. Не пожалеешь!

- Если, кто на люке стоит - сойди! - гаркнул снизу Троухалик.

- Открывай, никто не стоит.

Вместо звуков, сопутствующих открыванию засова, который ожидал услышать Конкордатс, послышалось неясное бормотание, наподобие "эники-беники", и люк вдруг вспыхнул синим пламенем - Конкордатс отшатнулся в сторону, Тоулисс же, бывавший уже здесь, предусмотрительно отошел заранее на шаг и теперь наслаждался реакцией Конкордатса. Сгорело быстро и без остатка. Из отверстия высунулась круглая носатая голова в синем заостренном колпаке, тряхнула косматой бородой то на одного, то на другого и проговорила, обращаясь к Тоулиссу:

- Лопату покажи!

Тоулисс расстегнул чехол и показал его содержимое.

- Пошли. Только ты иди первым, а этот пусть за тобой. - Сказав это, голова исчезла в темноте.

- Кто это? - спросил Конкордатс удивленно, хозяин совсем не был похож на мертвеца.

- Гном, вроде бы. Или дворф. Да не важно, кто, главное - какой!

В подземелье было мрачно, однако совсем не сыро: будто бы только что протопили. Потолки, рассчитанные на рост коротышки, вынудили сильно согнуться. "Потерпи, сказал Тоулисс, здесь недалеко". И действительно вскоре навстречу им вспыхнул свет. Они оказались в комнате - круглой, довольно пространной, со сводчатым потолком. Но выпрямиться удалось, только став посредине.

Хозяин оказался человечком совершенно мизерных размеров - Конкордатсу по пояс - шустрым, крупногловым, серолицым, одетым в странный шутовской наряд. Однако, несмотря на всю комичность, видом он был грозен. За поясом у него было несколько одинаковых тяжелых ножей с плоскими рукоятями - явно метательные. Из высокого сапога торчала рукоять кинжала.

- Оружие сюда, - показал гном на пирамиду у входа.

- Оно не снимается, - быстро ответил Тоулисс.

- Ну, коли не снимается... - сказал гном с нескрываемым сожалением, и, отведя длинный жадный взгляд от конкордатсовских кинжалов, проговорил, - прошу, гости дорогие, располагаться. Я Троухалик Железный бок, боевой гном, ведущий первой штурмовой колонны рад приветствовать в своей обители двух славных рыцарей дружественного нам человеческого народа.

Конкордатс в ответном приветствии тоже назвал себя, присовокупив к имени полный титул, отчего церемония знакомства приобрела еще большую значимость и солидность.

- Знакомились уже, - ответил на призывный взгляд хозяина Тоулисс, и тот, не возразив, скользнув взглядом к лопате в аккуратном армейском чехле, нетерпеливо пожевал губами и проговорил довольно приветливо:

- Ну, что ж садитесь, гости дорогие, будем беседу беседовать. Какие погоды стоят нынче наверху?

- Прекрасные установились погоды, - отвечал Тоулисс, усаживаясь на низкий табурет.

Конкордатс поискал глазами, и кроме небольшого стула ничего пригодного для сидения не обнаружил. Он примерился к нему взглядом и понял, что в него ему не вместиться.

- Железный бок, - сказал Тоулисс недовольно, - ты бы предложил гостю сесть, как следует.

- Да, да, да - словно спохватился хозяин и сделал несколько пасов в сторону стульчика, отчего тот попеременно то одним боком, то другим стал расти, и вырос до приемлемых Конкордатсу размеров, однако не совсем выровнялся, так и оставшись одной стороной несколько выше другой. Гном пошептал что-то, пытаясь уровнять стороны, но у него не получилось, и он махнул рукой на него, причем жест этот выглядел как приглашающий.

Уселись. Конкордатс огляделся. Землянка была довольно обжита и неплохо обставлена: та сторона, с которой громоздилась печь, напоминающая кузнечную (возле нее размещались большие меха) была из каменной породы - что-то напоминающее гранит, красиво блестящий зернами вкраплений. Далее после некоторого разрыва, оставленного, видимо, в целях противопожарной безопасности, стены прикрывали длинные циновки, сплетенные из прутьев. На них развешано было боевое снаряжение и оружие, главным образом боевые топоры различных форм и размеров, притом весьма удобные даже по виду, щиты, а также оружие дробящего типа: кистени, палицы, небольшие булавы. Были и ножи, большей частью метательные: тяжелые, безрукоятные. Несколько рогатых шлемов стояли на специальных подставках. Тоулисс, проследив взгляд Конкордатса, проговорил громко и несколько пафосно:

- Сэр Троухалик происходит из древнего и воинственного рода боевых гномов. Его дед отличился в Битве Трех Башен у ворот Тор Алесси...

Конкордатс при упоминании слова "род" сумел сдержать улыбку, но когда речь зашла о деде, расплылся. От гнома это не ускользнуло.

- Что рассмешило тебя, чужестранец? Ты полагаешь, что маленький рост препятствует проявлению высокой доблести!?

- Дорогой Троухалик, - вмешался Тоулисс, - мой друг улыбнулся потому, что решил, будто ты прибавил себе ради вящей знатности тех предков, которые придумал для тебя Сущий. Ведь, рассуждает он, откуда им быть, коли все мы здесь осуществлены по слову и не имеем родственников, кроме клонов.

- Пусть же знает, что я здесь не осуществлен из ничего, а попал в эти пределы, прожив пред тем славную жизнь в окружении многочисленных родственников и друзей, разделяя с моим народом тяготы военных невзгод и радость трудовых свершений!

Конкордатс встрепенулся: так вот зачем привел его сюда Тоулисс. Ах, молодчина!

- У тебя была другая жизнь? - спросил он осторожно.

- Ты так спросил, будто знаешь, что это такое! - Буркнул недовольно карлик.

- Ты видел солнце?

- На что оно мне? Но если ты хочешь узнать, было ли в моем мире солнце, то я отвечу тебе - да. А ты сам-то знаешь, что это такое, или говоришь с чужих слов?

- Знаю! Тебя убили?

- Убили? Почему убили? Меня не так-то просто убить! Я бывал во многих сражениях, и многократно был уязвлен мечом и копьем, но лишь дважды серьезно, поскольку отличался не только неудержимой отвагой и воинственностью, но и великим воинским умением.

- Но как ты в таком случае оказался здесь?

- Так было угодно Одину! Однажды я проснулся в этой норе... Совершенно один. В окружении людского племени.

- Постой, значит, ты переместился сюда откуда-то, из каких-то краев живым и невредимым? Странно.

- А как я оказался здесь? - Сказал задумчиво Тоулисс, - я ведь не помню ни жизни, ни смерти.

Они помолчали, обдумывая услышанное.

- Так ты тоже помнишь другой мир? - спросил Троухалик заинтересованно.

- Да... Что-то здесь не вяжется. Я попал сюда после смерти, ты при жизни, а остальные? Они были созданы прямо здесь? Или ничего не помнят?

- Вы, люди, только изображаете из себя умников, а на самом деле неразумны, как дети. Как вы не поймете, что здесь нет ни жизни, ни смерти, а есть лишь акт перенесения сути? Я, мудрый Троухалик, понял это после долгих сопоставлений и размышлений. Вот ты, человек с длинным именем, - обратился он к Конкордатсу, - ты хорошо помнишь ту свою жизнь? Ты помнишь события ее как виденные тобой или как рассказанное кем-то?

Вопрос был неожиданным и, в тоже время, очень естественным. Из тех, что давно крутились в голове Конкордатса, и которые он никак не мог сформулировать. А ведь прав этот карлик, прав. Все события в Сиите он вспоминает в лицах и образах, а то что было с ним в той жизни - в словах. Только во сне слова эти преобразуются в яркие цветные картины. Вся жизнь его будто рассказана кем-то. Есть имена, но нет лиц, есть названия, но нет предметов. Солнце... А какое оно, солнце? Видел ли он его или только совершенно точно, в отличие от Тоулисса, знает, что оно есть. Он попытался вспомнить солнце. И в голову пришло само собой: "Огромный багровый шар светила медленно спускался к горизонту. Конкордатс остановил коня, чтобы полюбоваться закатом. Тяжелые плотные тучи окрасились огнем..." "Конкордатс остановил коня". И правда, будто бы с чьих-то слов. Конкордатс огляделся. Факела бросали неверные трепещущие блики на стены, на оружие, на колбы в нише, на корешки тяжелых фолиантов в низком шкафчике у двери. Всё это было не слова. Он видел это.

- Как я вижу, сделка состоялась, - сказал Троухалик, довольно потирая руки. Полученные от меня сведения оказались вам не лишними? Ну, а мне не лишне будет получить эту лопату.

Тоулисс отдал ему чехол. Гном полюбовался на его камуфляжную окраску, расстегнул и застегнул несколько раз кнопку замка, и только после этого вынул "саперку". Она ему была как человеку обычная лопата. Может черенок чуть толще. Однако ладони у гнома были широкие, почти человечьи. Видно было, что он донельзя был доволен удачной сделкой.

- Мне без лопаты никак нельзя! - Сказал он, глядя на гостей счастливыми глазами. - Хорошая лопата. И чехол. Хотя мы не договаривались на чехол. Но это удобно, когда чехол. Да еще такой красивый. За чехол я вам заплачу отдельно, - сказал он, и глаза его засверкали ехидной радостью. - Вы ведь люди, хоть и умные, а самое главное спросить не догадаетесь. - Он выдержал паузу и сказал торжественно, - так вот, мой Сущий...

Глава 8

Часть 20

Ссориться с равным рискованно, с высшим - безумно, с низшим - унизительно.

Сенека

- Мой Сущий не гном, а человек! - с торжеством в голосе провозгласил Троухалик

- Человек? - Конкордатс подался вперед. Этот гном не переставал его удивлять. Сущий - человек? Нет не тому он удивилcя, чем собирался поразить его воображение Троухалик. А тому, что Сущий ни некое высшее существо, как им представлялось, а человек. Еще одна его формулировка, превратившая ощущение в четкое представление. Именно человек.

- А кто тогда я? - Спросил Конкордатс, глядя в глаза Троухалику.

- Откуда мне знать, - отвечал тот, - это ты сам решай. Я вот гном и это совершенно точно. В том нет никаких сомнений.

Тоулиссу их разговор, видно, наскучил. Он некоторое время еще посидел и, выбрав удобный момент, откланялся.

- А я слыхал, - продолжал Конкордатс, когда друг его ушел, - что народ твой независимый и что гнома нельзя подчинить. А уж тем более людям он не станет починяться! - Ничего этого на самом деле он не слыхал и о гномах имел самое смутное представление, но чувствовал, что сказал верно.

- Это так, - согласился Троухалик, - именно так. Однако некоторые из людей, овладев магией, становятся способны управлять гномом, подчинив его волю колдовству. Это именно тот случай. Мой сущий пользуется артефактом, чтобы вызывать меня и, подчиняясь магии, я вынужден служить ему. Как и ты.

- А почему он не приходил к тебе туда, где ты жил до того, как осуществился здесь? - спросил Конкордатс. - Зачем тебя было переносить сюда? С тебя там, в кругу сородичей, пользы было бы больше.

- С чего ты взял, что он перенес меня?

- Не понимаю, - отвечал Конкордатс, - разве ты не здесь? Или, может быть, ты там, а здесь только твое... - он задумался, подыскивая слово, - отражение.

- Именно так. Троухалик Железный Бок живет там, где и жил прежде. Но появился еще один Троухалик, который вынужден жить меж неповоротливых, праздных тугодумов. Но иногда обе сущности Троухалика соединяются, правда ненадолго...

- Не понимаю, - сказал Конкордатс. - Ты можешь говорить вразумительно?

- Чтобы говорить вразумительно, надо иметь собеседника, который бы разумел сказанное. - Дерзость этого недомерка переходила уже все границы. Он в открытую издевался.

- Послушай, малыш, - не выдержал наконец Конкордатс: сущность Сущего еще не до конца вытравила в нем сущность изначальную, дворянскую, - маленьких, конечно же, обижать не хорошо, но неразумных и дерзких малышей следует иногда шлепать.

- Быть отшлепанным благородной рукой рыцаря большая честь, проговорил медленно Троухалик, выделяя интонацией слово "большая" и приподнялся.

- Итак, благородный рыцарь, я готов к тому, чтобы получить от вас урок хороших манер. Но я ведь малыш невоспитанный и вам придется сначала меня скрутить.

Второй раз за сегодня у Конкордатса складывалась странная, непутевая, унизительная для него ситуация, когда с одной стороны надо драться, а с другой - драться ну никак нельзя. И оба раза они сложились из-за его несдержанности. Но если в первой Ерофеич эту ситуацию все время держал в своих руках и, позабавившись, помог Конкордатсу соблюсти все приличия, сведя конфликт к пустяку, то этот карлик настроен был решительно. И Конкордатс не видел возможности избежать поединка. И победа, и поражение - впрочем, о поражении смешно было даже говорить, - стали бы для него одинаково позорны.

- Но скрутить меня будет, господин рыцарь, не так просто, как вам воображается, - продолжал меж тем карлик. Он, явно красуясь, вытащил из-за пояса нож, подержал его на ладони и вдруг быстро и резко метнул в стену. Нож вонзился в самую середину тяжелого топорища одного из боевых топориков. Конкордатс оценил бросок - нож вошел в дерево достаточно глубоко.

- Хороший бросок, - сказал Конкордатс. - Убедительный аргумент в пользу того, что это будет равный бой. Мне ничего не остается, как согласиться. Где и когда?

- Здесь и сейчас! - ответил Троухалик и встал со стула.

- В твоем доме? Это для меня невозможно.

- Тебя смущает низкий потолок? - усмехнулся Троухалик. - У меня есть комната, где ты сможешь выпрямиться во весь рост и где хватит места для замаха твоего меча.

- Я, как и ты, умею разить без замаха, - отвечал Конкордатс, - но не могу сражать в доме, хозяин которого принимал меня как гостя.

- Незваный гость хуже ... званного, - ответил Троухалик с ехидной улыбкой. - Мы не будем драться в моем доме. Разве можно убивать гостя? Тут большие подземелья. Мы будем драться в том месте, на которое не распространяется обычай гостеприимства.

- Ну что ж, веди, - сказал Конкордатс, вставая. Он окончательно убедился в том, что поединка не избежать: гном был настроен решительно. Похоже, им руководила не обида, а интерес. И здесь уж ничего нельзя было поделать...

Часть 21

Злиться во время поединка - тактически и стратегически глупо.

Сунь-Цзы

Китайский военный теоретик 6 в д.н.э.

Действительно, место, куда они пришли, было довольно просторным. Гном зажег факелы, которые принес с собой, и укрепил их в расщепы.

- Светло ли тебе, витязь? - поинтересовался он заботливо.

- Тебя и при солнечном свете не очень-то разглядишь, - зло пошутил Конкордатс.

- Все ли хорошо? - продолжал гном, не обижаясь на его слова. И эта его уверенность озадачила Конкордатса.

- Нет, не все, - отвечал он, - где пучок розг?

На что он рассчитывает? - удивлялся Конкордатс. - Он думает сразить меня метальным ножом? Допустим, и попадет, однако, как можно уменьшить суть на расстоянии, без контакта? Или он умеет здесь убивать? Или именно здесь, в этом подземелье, получается убивать? Отчего бы и нет? Но карлик очень даже странный. И опять ему пришла в голову мысль, что не простой это гном. Не обычная сущность. Но он отогнал эту мысль, очень уж не вязалась с обликом его странного соперника. Этот карлик и вдруг "надзирающий", облаченный силой и правом? Да, и существуют ли они на самом эти невидимые координаторы? Скорее всего, это миф, выдумка. Во всяком случае, Конкордаст никогда не ощущал их присутствия. Пустые разговоры!

Скорей всего, гном просто опытный боец: все-таки телесная мощь тоже играет не последнюю роль. Он снял плащ и бросил его в угол, посмотрев на Троухалика, демонстративно разглаживающего пояс, за которым было засунуто несколько ножей да серебристой цепочкой был прикреплен небольшой, в окованных серебром ножнах, кинжал. Хотел было отстегнул меч: что с него толку здесь? Соперник его, скорей всего, прорвется в ближний бой, а в ближнем бою соперника длинным мечом достать непросто. И поступил бы так, если бы Троухалик не съехидничал:

- Не слишком ли ты легко вооружен, славный и отважный рыцарь? Может быть, сбегать за парой боевых топориков для тебя, чтобы ты уж наверняка мог сразить гнома?

- Ищешь повод удрать? - спросил Конкордатс, но меча снимать не стал. Из принципа. Кто бы думал, что принципиальность иной раз может принести пользу?

Карлик поправил кинжал, но не вынул его, из чего Конкордатс заключил что он начнет с ножей. Так и вышло. Как только прозвучало троекратно

- Начали?

- Начали...

- Начали!

Троухалик с непостижимой быстротой принялся метать в него ножи. Сначала три, захватив их веером, - от них Конкордатс удачно увернулся - а потом еще два, выжидая момент. Один из ножей Конкордатс отбил кинжалом, другой попал-таки ему в руку. Резкая боль пронзила предплечье. У ножа, оказывается, был заряд, и достаточно большой. Конкордатс вырвал нож, и метнул его в гнома, но промахнулся. А гном вдруг нырнул в нишу и выскочил оттуда со щитом и тяжелым боевым топором. 'Хорош бы я был, если бы снял меч', - подумал Конкордатс. Троухалик, прикрываясь щитом, наскочил на Конкордатса, и тот понял, что бой будет серьезный - так умело и напористо тот действовал. Но гном был строевым бойцом, привыкшим сражаться в монолите тесного построения. Ему не хватало маневренности. Конкордатс довольно быстро приноровился к его немудреной тактике. Он отклонял его топор легкими скользящими ударами, подрезал суть на запястьях, иногда, если гном уж очень активно лез вперед и мешал ему двигаться, ударом ноги в щит, отбрасывал его в центр комнаты. Гном начал злиться и делать ошибки. Несколько раз он опасно открывался и будь этот поединок не здесь, в катакомбах Сиита, а где-нибудь... там, где жили они ранее, Конкордатсу уже надо было бы решать, выносить гнома на поверхность или оставить его тело здесь. Однако сутью Троухалик был богат. Удачные удары Конкордатса почти не убавляли его энергии. Он по-прежнему упрямо наседал, умело и опасно работая топором, но скорость уже была не та и пропускать удары он стал все чаще. Дело шло к финалу. Конкордатсу не хотелось доводить гнома до изнеможения, хотя его трюк с припрятанным щитом и топором был подленьким с точки зрения дуэльной этики. Но он не сердился на своего соперника, поскольку эта дуэль была изначально непропорциональна. "Ужалив" его еще пару раз, сказал насмешливо:

- Ну вот и порка приближается! Дорогой Троухалик, я хотел бы посоветоваться. Как вы полагаете, правильней будет высечь вас здесь или перенести экзекуцию на поверхность, дабы наглядностью принести пользу юношеству, для коих профилактика...

При этих словах Троухалик отчаянно контратаковал, и Конкордатс с трудом парировал его выпад. И все. После этого гном бросил оружие и в изнеможении опустился наземь.

- Итак доблестный боевой гном, вы не ответили на мой вопрос... Кстати, чем вы предпочитаете быть высеченным? Розги, ремень, вожжи?

- Я откуплюсь, - отвечал Троухалик тихим голосом.

- Чем? - заинтересовался Конкордатс.

- Информацией, конечно. Сдается мне, что только этого тебе не хватает, доблестный рыцарь.

- Час назад ты не преминул бы добавить что-нибудь про умственную недостаточность... Но физические упражнения идут тебе на пользу. Итак, показывай товар.

- Спрашивай, - отвечал Карлик, сверкнув взглядом, полным ехидства. Видно было, что поражение его высокомерия не убавило.

- Зачем ты устроил ссору?

- Хотел победить тебя.

- А смысл?

- Ха, у представителей нашего доблестного рода было много славных побед, и эта над великаном сумрачный страны, жители которой не видели солнце, была бы не самой пустячной. За это меня бы почитали, так же как и других славный моих сородичей, поразивших могущественных врагов: драконов, великанов и... разных там.

- Похвалиться решил? - усмехнулся Конкордатс. И тут же воскликнул пораженно, - Но перед кем?

Троухалик насладился произведенным впечатлением. Он хлопнул в ладоши и засмеялся довольным заливчивым смехом с едва заметной хрипотцой. А отсмеявшись спросил просто:

- Хорошая информация? Стоит порки?

- Ты умеешь возвращаться туда... Где светит солнце?

- Да, но, конечно, не для того чтобы полюбоваться на этого желтого карлика.

С карликом он замечательно подставился, но Конкордатс проявил милосердие и не воспользовался промахом гнома, для того, чтобы сострить по этому поводу. Вместо этого он спросил совсем по-дружески:

- Как ты это делаешь, Троухалик? Ты мне расскажешь?

- В обмен на то, что ты никому не расскажешь вот об этом, - и он обвел рукой место поединка.

Они пожали друг другу руки. Гном оказался на самом деле не таким уж противным парнем.

Часть 22

"Смерти нет. Есть жизнь - одна, вечная; а внешних форм её много".

К. Антарова

- Ну рассказывай, - попросил Конкордатс.

- Что рассказывать?! Нечего рассказывать. - По интонации трудно было понять говорит Троухалик серьезно или издевается. - Я знаю путь назад и время от времени наведываюсь туда. Иногда в ту жизнь, которую уже прожил, иногда в ту, которая продолжается.

- Ты можешь говорить понятно? Лучше не серди меня! Выходит, у тебя там две жизни? Одна закончилась... Но ты не умер. Другая продолжается, но ты в ней не живешь. А звучит-то как: "Уйти ненадолго из жизни"! Это можно как-нибудь понять?

- Я предполагал, что ты сообразительней, тем более, что у нас с тобой сходное прошлое...

- Сходное, малыш. Да не во всем. Я умер и ушел из жизни... Сюда. А ты не умер, так почему ты здесь? И как ты возвращаешься туда, если жизнь кончилась? И почему у тебя там две жизни?..

- Видишь ли, - гном поморщился, словно прерывая его рассуждения, - возвращаясь в первую жизнь, я вновь проживаю то, что было со мной. Нового там ничего нет и не будет, потому что эта жизнь уже завершена. Но я не умер, потому что, когда она закончилась, я остался жив. Обрати внимание, Конкордатс, окончание жизни и смерть в данном случае никак не связаны. Да и правильно ли будет сказать, что я остался жив, потому что не умер, в то время, как ты умер, но, тем не менее, жив и здоров?

- Кончай тут софистику разводить! - Рассердился Конкордатс.

- Ладно. Вот лицедеи на сцене, они с окончанием спектакля обязательно должны все умереть?

- Причем тут это? Нет, конечно. Да, если и умрет кто по ходу действия, то в следующем представлении он снова будет жить.

- Ну так это напоминает мне мою первую жизнь из названных.

- Допустим. Но почему вторая твоя жизнь продолжается?

- Потому что не закончена...

Конкордатс быстро посмотрел на собеседника - ему показалось, что он ехидничает, но тот был совершенно серьезен. Видимо, он говорил искренне.

- Почему же одна кончилась, а другая нет?

- Видимо, Сущий (а кому, как не ему составлять эти пьесы?) пока не довел ее до конца. Этот твой вопрос не самый трудный. Куда сложней понять, почему у нас есть жизни, а у других нет. Чем мы от иных отличаемся... Или наши Сущие особые?

- А может быть другие просто не могут вспомнить, что с ними было раньше?

- Эта мысль мне нравится меньше, - сказал Троухалик на полном серьезе.

- Но как ты попадаешь в эти свои... жизни?

- Хитростью. Как может гном попасть туда, куда ему надо? Через подкоп. Есть ход, который ведет к домену... одного типа. Там они и хранятся.

- С чего вдруг?

- Этот тип - мой клон.

- Ну да...

- Да. Как ты думаешь, зачем нужны алтарные этажи?

- Там Сущие встречаются друг с другом.

- Ладно, об этом поговорим после, когда сам там побываешь хоть разок. Что ты слышал о Моде Раторе?

- О надзирающем? Только плохое. Одни ругают его за то, что он лезет не в свои дела, другие - за то, что он не появляется, когда в нем есть необходимость.

- Что еще знаешь?

- Ты решил устроить экзаменацию?

- Ну что ты! Я просто хочу узнать, с какого места мне тебе о них рассказывать. Зачем же повторять то, что ты уже знаешь?

- Кое-кто относит его к духам-упорядочивателям, которым предписано оберегать устои. В связи с этим он, вроде бы, наделен тайным знанием и правом применять его. Еще, он невидим.

- Невидим или неопознан? Впрочем, я думаю, тебе в нем нет особой надобности? - хихикнул гном. - У тебя свой упорядочиватель? - И он указал на меч Конкордатса.

- Да уж, - согласился тот, пожалуй, впервые за все время общения.

- Но в некоторых делах даже тебе без него не обойтись. Если, например, нужно узнать, кто твой клон, или проникнуть на алтарный этаж и войти в Иное.

- Иное?

- Ну так называют другие проявления Сущего...

- Ты нашел Моде Ратора?

- Да.

- И он открыл сокрытое? - Конкордатс пришел в возбуждение, чувствуя, что только шаг отделяет его от великой тайны.

- Пойдем, - сказал Троухалик, - я попробую помочь тебе. Но только...

- Что ты хочешь?

- Видишь ли, моя вторая жизнь только наполняется. Вписать в нее славный подвиг совсем не помешало бы!

- Победа над Конкордатсом? Давай повторим? - И он положил ладонь на рукоять меча.

- Ладно, я покажу тебе Ратера, но ты договаривайся с ним сам,- ответил Троухалик недовольно.

- Не волнуйся, - сказал Конкордатс, я разберусь.

Троухалик махнул рукой и ехидно усмехнулся. Явно он чего-то не договаривал. Видимо, этот Ратер опасный соперник. Минотавр здешних подземелий. Они шли некоторое время темным лабиринтом, и Конкордатс отчетливо понимал, что, если Троухалик улизнет, то он никогда не найдет дороги назад. Но тот и не думал удирать. Наконец яркий свет засиял вдали. Они подошли к его источнику и Конкордатс увидел, что сияет пролом в стене, которой заканчивается ход.

- Это "взлом", - пояснил он.

- Ты что ли пробивал?

- Сущие... Нам не взломать.

Они оказались в отделанном серой плиткой коридоре, прошли с пару десятков шагов и остановились перед дверью с небольшим пультом, на котором располагалось около десяток кнопок. Троухалик нажал красную, расположенную отдельно от всех. Смелей, Конкордатс, - сказал он. Здесь тебе будет применить все свое мужество и воинское умение. Это тебе не с бедным гномом сражаться. - И, проговорив это, отскочил в сторону.

Дверь загудела, клацнула замком, словно прищелкнула от удовольствия невидимым языком и чуть приоткрылась. Конкордатс вынул меч, ногой распахнул ее и шагнул вперёд.

Глава 9

Часть 23

Модератор всегда прав. Даже если он сам не уверен в своей правоте.

В. Намрак

Комната была невелика. В центре ее стоял столик, за которым спиной к ним сидела девушка и увлеченно играла на компьютере. Никого, напоминающего могучего Моде Ратера, в комнате не было.

- Ой, - сказала девушка, оглянувшись и глядя на них с удивлением. Рука, изготовленная для того, чтобы ударить по кнопке, застыла в воздухе.

- Светик, - сказал Троухалик, проворно влезая на высокий табурет и усаживаясь на нем по-хозяйски, - надо бы помочь этому благородному рыцарю.

- Ну, что значит помочь? - Отвечала девушка неуверенно, - я и так слишком много тебе позволила.

- Как мило, - не сдержал улыбку Конкордатс, обращаясь к хозяйке, - вы о чем? Что такое вы позволили гному, чего нельзя позволить рыцарю?

Троухалик махнул рукой:

- Зря расточаешь красноречие, они этого не понимают.

- Кто они? - Конкордатс удивленно оглядел комнату.

- Ну они, аборигены. Местные...

- Чего не понимают?

- Как забавно, - захохотал Троухалик, раскачиваясь на табурете, - ты еще не понимаешь того, что они не понимают этого! Видно, у тебя небогатый опыт общения с местными девушками.

- Не свались - подсаживать не буду! - съязвил Конкордатс. Этот карапет, действительно был неглуп и осведомлен во многом, и, может быть, поэтому держался оскорбительно высокомерно.

Конкордатс присел напротив девушки и заглянув ей в глаза, по-конкордатосвки нежно и располагающе.

- Вам нужна помощь? - спросил он просто. - Он вас обижает? Больше он здесь не появится. Без меня, во всяком случае. Так, ведь, благородный гном? И опережая ответ, добавил, - об условиях мы договоримся.

Троухалик молчал.

- Условия могут быть разные, - вздохнул Конкордатс. - Тебя больше устраивают взаимовыгодные или выгодные только мне?

- Уступаю, - тут же согласился гном и вновь задумался, видимо, о цене соглашения.

- Может быть, у вас есть еще какие-то просьбы? - поинтересовался Конкордатс, беря девушку за руку.

- Нет, - ответила она, - высвобождаясь, впрочем, не очень настойчиво.

- Тогда помогите мне.

- В чем? - отвечала она почти шепотом.

Она была круглолицая, длинношеяя и чуть ушастенькая. Не то, чтобы красива, но очень мила. У Конкордатса там, где когда-то находилось сердце, потеплело. Сзади нахально хихикнул Троухалик. Вот черт нехороший!

- Так в чем вам помочь? - Спросила девушка, нехотя высвобождая руку.

- Мне нужно вернуться в ту жизнь. Прошлую.

Она посмотрела на него вопросительно. Видно было, что не понимала, о чем речь.

- Ему нужно найти клона и зайти в алтарный этаж, - вмешался в разговор Троухалик.

- Но это запрещено...

- Тебе что ли? - ворчливо переспросил гном, - Сущей твоей запрещено. А тебе кто может запретить?

- Ах, милая барышня, - сказал Конкордатс, - от вашего согласия зависит будущее человека, который никогда никого не просил, а всегда брал то, что ему нужно сам или отказывался от этого, если обстоятельства были сильней его, - он вновь взял ее за руку. Девушка зарделась, потянула кисть, но не сильно, не с тем, чтобы освободиться, а чтобы только продемонстрировать желание это сделать. Конкордатс приблизился к ней настолько, что почувствовал запах ее волос. Она глянула испуганно и выжидательно. Но за спиной скрипнул табуретом Троухалик, видно, усаживаясь так, чтобы лучше было видно, и только тогда девушка отстранилась.

- Какой у вас логин? - спросила она неровным голосом. В вопросе чувствовался личный интерес.

- Что?

- Как вас зовут?

- Конкордатс.

- Конкордатс!? - она посмотрела на него так, словно увидела впервые, говоря взглядом: "Вот ты какой оказывается!" Затем подошла к матовой серой стене, дотронулась до нее, что-то пошептала, и та вдруг вспыхнула и явила причудливые переплетения и непонятные письмена.

- Ваш Сущий воплощается еще и в одном разделе, - после изучения этой кабалистики сказала девушка. И опять взглянула на Конкордатса с интересом.

- В каком? - Конкордатс попытался выглядеть равнодушным.

Часть 24

Дежа вю - это когда на миг заглядываешь по ту сторону.

Уолтер Бишоп

Когда они выбрались из подземелья на холмик, который Конкордатс накануне принял за могильный, небо над Сиитом было уже совсем светлым. Троухалик стоял, заложив руки за спину, видно для того, чтобы Конкордатс не вздумал попрощаться рукопожатием. Действительно, комичная бы получилась картина.

- А ты мне сначала не понравился, - сказал Конкордатс.

- Ты мне понравился сразу, - отвечал очень серьезно Троухалик.

- Я заметил, что ты был ко мне неравнодушен, - засмеялся Конкордатс в ответ.

Троухалик на это ничего не сказал. Он задумчиво смотрел вдаль на Сиит.

- Как все надоело, - сказал он вдруг c отчаяньем. - Ты хотя бы живешь среди себе подобных. А я ведь здесь не гном - карлик.

- Что ты этим хочешь сказать?

- Гном тот, у кого не только тело гнома, но и душа. А у меня душа человеческая, потому что мой Сущий - человек. Знаешь, каково это ощущать себя уродом? Откуда тебе это знать - красавчику и удальцу? Думаешь, что мне очень нравится сидеть в этой норе? А там, в тех жизнях, я гном. И телом, и душой. Потому я и нашел путь туда. Искал и нашел.

- Что я могу сделать для тебя, Троухалик? Проси...

- Ох, и опрометчив ты в обещаниях... - Ехидно заулыбался гном, взглянув на него с насмешливым превосходством (Конкордатсу эта перемена принесла душувное облегчение, словно на сердце полегчало... Там, где должно быть сердце). - А вдруг я попрошу невозможное?

- Например, победу в поединке?

- Победу нельзя получить в подарок. Да и попросить я могу только то, что принадлежит тебе и то, что ты в состоянии отдать, отделив от себя. Ты ведь не можешь подарить мне ни мощь, ни удачу, ни рост. Подари мне свой кинжал.

- Бери... Только, разве у тебя мало оружия?

Конкордатс отцепил ножны и протягивая их Троухалику. Тот принял подарок, примерил в руке - кинжал был ему словно небольшой меч.

- А все-таки напрасно ты не захотел проникнуть к брату через погреба. Зря. Уже сейчас, возможно, был бы среди своих и наслаждался воспоминаниями.

- Прийти тайком, словно вор, это не по мне, - повторил Конкордатс фразу, уже сказанную накануне. - Я приду к нему днем в открытую и все объясню.

- И он сочтет тебя за сумасшедшего! Что ты сможешь ему объяснить? Да он не поймет ни слова. Какая такая прошлая жизнь? Они не понимают этого. Они всегда здесь. Он выгонит тебя, и тебе все равно придется лезть через катакомбы. А если даже и поверит - ты умеешь расположить к се6е - что с того? Чем он тебе поможет?

- Может быть... Но я могу обратиться к тебе за помощью, если в том будет необходимость? - спросил Конкордатс.

- Конечно, малыш. Я всегда рад тебе помочь. Ведь у меня пока нет ни кирки, ни тележки с колесом впереди, которая бы была мне по росту. Не забудь их захватить с собой, когда придет надобность обратиться ко мне. И я буду рад помочь.

- Где же я это все возьму? - Удивился Конкордатс, пропустив "малыша" мимо ушей.

- Да там же, где и лопату...

- Расскажи мне, что это такое, вернуться в жизнь...

- Если в прожитую, то это... Это сплошное дежа вю. Понимаешь, о чем я?

Конкордатс понял, и ему было приятно, что он понял. Хотя, казалось бы, откуда ему знать это слово? Гном вдруг стал словно выше ростом. Глаза у него загорелись, и он продолжил:

- Там ты живешь с постоянным чувством волнующего узнавании. Что бы ты не делал, ты делаешь это в лад с происходящим, поскольку живешь словно по написанному... Правда, есть и неудобство... Ты говоришь и действуешь так, как предначертано и нет возможности отступить от установленного образца. Словно актер, играющий роль, то только в отличие от актера ты делаешь это неосознанно. Тебе это вряд ли придется по душе.

- А если я поступлю иначе?

- А откуда ты узнаешь, будет ли это "иначе" твое, или это "иначе" предусмотрено Сущим?

- Я узнаю, - отвечал, помрачнев Конкордатс. - Я узнаю!

Неужели, подумал он, я смогу исправить то, что невозможно исправить? И умереть, наконец, умереть со спокойной совестью. Может быть, меня и держат в этом Чистилище для того, чтобы дать такую возможность. Может быть, после того, как я выполню это, мне будет дано успокоиться...

- Ладно, сказал Конкордатс, - и, усмехнувшись, спрыгнул с холмика, так где склон был круче. Повернувшись к Троухалику, теперь они были лицом к лицу, протянул ему руку. Троухалик с секунду подумал - вот же мерзавец! - затем не спеша вынул руку из-за спины и протянул Конкордатсу.

- Я знаю, - сказал он, - тебе повезет. У тебя счастливая планида!

- Что-то подобное мне уже говорили…

Часть 25

В разлуке три четверти горя берёт себе остающийся, уходящий же уносит всего одну четверть.

Ибн-Хазма

Теперь надо бы все разложить по полочкам. Этот клон. Кто он? Как выстроить с ним разговор, если вообще удастся заинтересовать его разговором? Конкордатс начал обдумывать варианты, и тут сон сморил его. Заснул и сразу увидел Алику, словно она там, во сне, ждала, когда он заснет. Какой грустный взгляд! Что-то томило ее. Вот о ком он не успел подумать, и только во сне понял это. Надо подойти... Она вскинула голову, в глазах сияние. Что она усмотрела в нем такого? И тут он понял, что смотрит она не на него - мимо. Обернулся в направление взгляда и увидел звезды! Ну да, она же никогда прежде не видела звезд. Одна из них (кажется, на нее и смотрела Алика) сияла особо ярким и теплым сиянием. 'Планида', - отчего-то догадался Конкордатс. Не о ней ли говорил Троухалик? Путеводная? Он сделал шаг к звезде, но внезапно остановился и обернулся к Алике. Та смотрела на него спокойно и даже немного отрешенно, словно предоставляя ему самому сделать выбор. В глазах ее блестели... звезды. Целая Вселенная.

Конкордатс колебался. Он вновь обратился к Планиде, но к своему удивлению не нашел ее среди сияющей россыпи. Сначала его это не испугало: ну куда она может подеваться с безоблачного неба?! Присмотрелся внимательней: нет, не видно! Меж тем, некоторые из звезд, срываясь с небосвода, падали вниз, чертя собой золотые трассы. Тогда он забеспокоился, заволновался: а вдруг и она вот так, когда он обернулся к Алике? С этим беспокойством в душе и проснулся. Проснулся недовольным, с давящим ощущением неизбежности выбора, в условиях, когда неизвестно из чего выбирать.

Посидев на ложе и окончательно придя в себя, решил идти к клону, не откладывая. Что ж тянуть? Конкордатс не представлял, как станет объясняться, однако не сомневался, что получит то, за чем направляется. Не удастся по-хорошему, значит, придется брать силой. "Я иду за своим", - оправдывал он себя, хотя в глубине души не был уверен, что прав. Но это только укрепляло его решимость.

Уйти тотчас не удалось. Едва успел искупаться в фонтане, что стало доброй традицией - без этого не начинался день - как на калитке пропели короткую песенку из трех нот колокольчики. Ее песенку. Во двор вошла стройная, легкая Алика.

- Почему через калитку, почему не перелетела через ограду? - спросил он. Она засмеялась в ответ.

- Ты купался? В фонтане? Тебе не холодно? - Приглаживая его влажные волосы, ответила. - Ну, вот еще! Летать над оградой - это не поэтично!

Они расположились на втором уровне беседки за маленьким дощатым столиком, пили чай и болтали о всякой всячине. Слушала она здорово, и Конкордатса все время подмывало приврать, чтобы доставить ей еще большее удовольствие, но он сдерживался. Алика расспрашивала о Троухалике. Удивлялась тому, что никогда не слышала о нем. Видно было, что она уже начала переживать за гнома. Потом поговорили о модераторе. Она улыбнулась и сообщила, что не удивлена тому, что это не мужчина. И вдруг посерьезнела. И главная тема выплеснулась в разговор.

- Что же дальше, Кони? - спросила она вдруг, - ты собираешься вернуться в прежнюю жизнь? Там тебе было лучше? - Она, наверное, хотела спросить: а как же я? Но промолчала. Впрочем, этот вопрос было не скрыть. Он отразился в ее взгляде. И Конкордатс с тоской отметил в нем ту же грусть, что и во взгляде Алики из сна. Теперь-то он понимал, почему она была печальна тогда. Он и сам не знал, как обернется дальше. Одно маленькое изменение может привести к огромным последствиям. Вдруг вспомнилась не кстати какая-то кем-то случайно раздавленная бабочка. Что будет после того, как он изменит то, что тяготит его. Поступит иначе… Если погибнет снова, вполне возможно вернется в Сиит, к друзьям, в свой – теперь уже совершенно точно свой – дом. А если вдруг смерть минует его на этот раз? Тогда останется там, где солнце, пусть и словно описанное словами, где синее небо, зеленая трава, войны, пиршества, благородные развлечения и… безусловное подчинение чужой воле, именуемой в просторечье судьбой, а людьми культурными называемое сюжетом? И Конкордатс уже не знал, что для него лучше.

- Троухалик бегает туда-сюда, - сказал он бодрым голосом, чтобы успокоить ее. - Потому и не успевает надоесть ни там, ни здесь.

- Ты мне не надоел, - отвечала она слишком серьезно, и это начинало приводить его в уныние. - Ты не Троухалик. Я знаю, если ты уйдешь, то уйдешь навсегда...

Он сам это чувствовал. И если то, что он делает, связано с его уходом отсюда, как быть с Аликой? Он хотел сказать ей, что многие проблемы, которые сегодня не дают покоя, мучают неизвестностью, завтра решаются сами собой и совершенно неожиданным образом. Но сказать так было бы жестоко.

Что касается его, то он вдруг подумал, что грусть никогда не бывает безысходной или непреходящей. Потеря - это плата за приобретение... Но и об этом не следует говорить с женщиной. Ей ведь не объяснишь, что выбора нет. Что есть дорога, по которой он идет с самого начала, с первого дня здесь. Шаг за шагом. До этого она проходила по знакомой местности, и вокруг были родные лица, но вот уже виднеется околица. Что дальше? Остановиться? Но дорога, которую он выбрал, ведет его к цели. Сойти на обочину? Полежать на травке? Отдохнуть, подумать? Это можно. Однако если размышления затягиваются, то вдруг начинаешь путаться в смысле происходящего. На самом деле, ты идешь или лежишь? Ты уже пришел? Нет, конечно, поваляться приятно, кто спорит. Только...

- Хочешь, я провожу тебя к брату - предложила вдруг Алика.

- А почему бы и нет? - Конкордатс повеселел, потому что этими словами она признала обстоятельства, ведущие его, неоспоримыми, естественными и основополагающими, а, значит, не подлежащими обсуждению, как не подлежит обсуждению очередность времен суток. И ему стало легче оттого, что не придется искать объяснения мотивам: он и сам не мог ничего объяснить даже себе.

- Допивай чай и пойдем... - весело скомандовал он. - Или ты полетишь?

- Перестань дразниться, - попросила она.

Конкордатс отловил ее руку, которая, поплескавшись в воздухе, как опадающий в безветрие лист, все-таки была поймана и прижата к губам.

Они вышли за калитку и долго шли молча. Говорить не хотелось. Они прошли еще несколько улиц и остановились возле свежевыкрашенной в блеклый, скучный цвет дощатой калитки, на которую Конкордатс никогда не обращал внимания.

- Ни пуха, - сказала Алика и добавила негромко, - возвращайся, ладно?

Глава 10

Часть 26

Все люди - братья, но не все братья - люди.

Е. Лещинский

При всей схожести доменов Сиита - они словно были построены по одному плану все они разнились по цвету, материалу, и даже форме построек. Планировка главных усадеб была одинаковая в принципе: обязательные два этажа - второй алтарный", длинные коридоры с расположением комнат на одну сторону. Во дворе - дорожка к дому с непременной беседкой. Какие-то скульптурные украшения, соответствующие характеру и вкусам автора. Эти различия начинались с калитки. Да что там с калитки, разнились даже размерами и формой колокольчики у входа. Более того, даже поводки звонков были разными. Затейливо плетеные шнуры, тонкие кожаные ремешки, цепочки, веревочки разной длины и толщины, даже разноцветные ленточки - кажется, это все не повторилось нигде ни разу. Но все это обязательно было. Даже Ерофеич, повесивший у себя на калитке киянку, и объяснявший это тем, что стучать в дверь приличного домена деревянным молотком культурней, чем трезвонить на всю округу, будто бы извещая о пожаре, не сильно отошел от традиций, поскольку всего лишь предоставлял посетителю удобный инструмент для традиционного привлечения внимания хозяина. Здесь же на двери ничего не было. Конкордатс поискал глазами и, не найдя, чем можно позвонить, толкнул скрипучую калитку.

Странный это был двор. Необжитой, неустроенный. Будто было это жилье временное, случайное. Деревянная беседка, сколоченная из не очень тщательно обструганных досок и выкрашенная в неинтересный, блекло-зеленый цвет, стояла на полпути к дому, чуть в стороне от асфальтовой дорожки - серой, выбитой, с пологими впадинками, обозначенными засохшей грязью, видно оставшейся от дождевых луж. Дом - кирпичный, но почему-то крашенный - равнодушно смотрел на Конкордатса одинаковыми, высокими, забранными в шестисекционные рамы, окнами. Во всех них верхние правые секторы - форточки - были открыты наружу. Эта одинаковость и унылая строгость озадачили Конкордатса. Он с интересом всмотрелся в человека, сидящего в беседке: был тот в мягком байковым костюме - ношеном, бесформенном, невыразительного и скучного цвета, не имеющего названия, поскольку нигде, кроме этой беседки, цвет этот не встречается. Человек - худой, нездоровый - сидел к Конкордатсу боком и что-то писал. Отсюда не было видно ни стола, ни бумаги, закрытых высоким, плотным ограждением.

Когда Конкордатсу оставалось шагов десять, хозяин поднялся и, тяжело опираясь на трость, вышел ему навстречу. Они остановились друг против друга на некотором расстоянии.

Ни один, ни другой не стремились сойтись ближе. Конкордатс не хотел сближаться, чтобы не спровоцировать рукопожатия, незнакомец, возможно, потому, что ему было трудно ходить. По изучающему взгляду клона, по тому интересу, с каким тот смотрел, Конкордатс понял, что тот знает, кто перед ним. Помолчали еще некоторое время и, когда молчание начало слишком затягиваться, странный этот человек спросил, не заботясь о том, что вопрос может выглядеть неприлично:

- Вас ноги не беспокоят?

- Ноги? - удивился Конкордатс, - нет, не беспокоят. - И вдруг вспомнил, как упал во дворе у О*Ды. И неожиданно для себя добавил: "В последнее время".

Собеседник понимающе кивнул.

- Ну да, вы же не общаетесь!

Конкордатс поначалу не уловил связи. Но вдруг понял, что клон говорит не об О*де - о Сущем!

- Расположимся здесь, - сказал клон, - кивая на беседку. - В доме... - он некоторое время подбирал слова, чтобы объяснить причину такого решения, но не подобрал, и закончил уклончиво, - в доме вам не понравится.

Совсем наоборот, подумал Конкордатс с неотразившейся на лице усмешкой, однако, говорить ничего не стал, а, кивнув, прошел за хозяином в беседку.

Вблизи она была еще более неказиста, чем показалось поначалу. Хозяин накрыл листы бумаги тяжелой пепельницей, будто они могли разлететься, и жестом предложил садиться.

- Мое имя Конкордатс, - представился Конкордатс, понимая, что знакомиться все равно надо, а, сидя, это будет делать неловко.

- Я знаю, - отвечал хозяин, - усаживаясь на лавку и не называя себя. - Не желаете ли чего-нибудь выпить?

- Пока нет, - отвечал Конкордатс, и это "пока", вырвавшееся неожиданно для него самого, было, если еще не отступлением от выбранной манеры поведения, то обозначением такой возможности.

- Тогда, может быть, папиросу?

- Увы, не курю... Но вы не представились, - напомнил Конкордатс таким тоном,

будто сделал выговор.

- Извините, я думал, в том нет необходимости... - отвечал мягко клон. - Я так полагал, что, коли уж зашли вы ко мне не случайно, то имя мое не составляет для вас тайны. Ошибся? - Он прикурил, затянулся глубоко и с удовольствием. И продолжил. - Впрочем, что в имени? Действительно, это не самое главное. Можете называть меня Константом. Итак, чего вы от нас хотите?

От нас... Конкордатс насторожился. Почему он так сказал?

- От вас?

- Мы Констант Великий, император римский... Не обращайте внимания - это я так шучу. Итак, чем могу служить?..

- Дело в том, что здесь, - Конкордатс кивнул в сторону унылого обиталища с рамами в крупную ячейку, - здесь мое прошлое. Я это недавно узнал. - Он специально говорил непонятно, чтобы установить, насколько осведомлен о нем его собеседник.

Тот на его слова никак не отреагировал. То ли знал, зачем пожаловал визитер, то ли готов был ко всему. Конкордатс выждал еще секунду и продолжил:

- И я хотел бы пройти туда...

- В дом? - спросил Констант, и в голосе его было сомнение.

- Сначала в дом.

- А если я отвечу "нет"?

- Мне очень жаль...

- Но это мой дом. Моя крепость... Вы будете брать ее штурмом? Станете сражаться с инвалидом?

- Но там хранится нечто, принадлежащее мне и для меня очень важное.

- Не вам. Сущему.

- Вот как? Но я полагаю, что своей жизнью могу распоряжаться так, как мне заблагорассудится.

- И не только своей? И чужими тоже? Вы ведь так тоже полагаете?

- Допустим, - сказал Конкордатс и тут же понял, что попался в логическую ловушку.

- Однако Сущие решили иначе. Здесь ни вы, ни я не располагают ни своей, ни чужой жизнью. Ваш меч здесь не разит плоть, не ранит и не убивает.

Конкордатс не нашелся что ответить. Он подумал, что пора уходить, потому что добром здесь, видно, ничего не добиться. Прав был Троухалик - ночной набег, вот единственный путь к себе. Собеседник почувствовал его настроение, и когда Конкордатс готов был уже встать, чтобы раскланяться, сказал:

- Не обижайтесь, я ведь не сказал "нет". Чужому я бы, конечно, не доверился так, как доверяются родному брату.

Они переглянулись... И одновременно улыбнулись. Впрочем, нет - Констант чуть раньше... Так, словно выпустил давно готовую выпорхнуть улыбку, и Конкордатс в ответ не сдержался.

- Я так понимаю, что время "пока" истекло? - спросил Констант и хитро подмигнул.

- Наливайте, - ответил в тон ему Конкордатс. Тот вынул из-под стола кувшин и два глиняных стакана. Неужели ждал, или предусмотрительный?

Констант перехватил его взгляд:

- Когда под ногой не твердо, стараешься иметь все необходимое под рукой, - и вынул плошку с печеньем. Я думаю, этого хватит. Со свиданьицем!

- За знакомство, - отвечал Конкордатс.

Они чокнулись и, словно знаменуя это, хлопнули окна в доме - ветром их что ли толкнуло? - яркий отблеск метнулся к столу, озарил его, заиграв отблесками на поверхности вина. Звякнул колоколец на входной калитке. Впрочем, мало ли бывает таких знаменательных совпадений? Ведь не зря говорят "мир померк в его глазах", если речь идет о горе, или "мир заиграл всеми красками", когда человек испытал радость. А здесь всего лишь отблеск света из оконного стекла.

Вино было терпким, чуть кисловатым, хмельным.

- Итак...

- Можно Кони, - вставил Конкордатс.

- Кони... Вы заметили...

- Если Кони, тогда уж на "ты"...

- Действительно, мы же братья, если хорошенько посчитаться родством. Ты заметил, что даже имена у нас схожи?

- Даже? - засмеялся в ответ Конкордатс.

- Меня бы тоже, наверное, если сокращенно и ласкательно, могли бы называть Кони. В детстве, например. Если бы у меня было детство.

Конкордатс, неожиданно охмелевший от одного, пускай и объемистого стакана, засмеялся и затянул невесть откуда взявшийся куплет:

- Как же коням быть? Хочут кони пить"! - Констант понимающе кивнул и разлил по новой. Выпили.

- Хорошо, что ты навестил меня, - сказал чуть погодя Констант. - Я ждал!

- Ты знал обо мне?

- И да, и нет...

- Как это?

- Сущий сказал. - Усмехнулся тот. - Шучу, шучу... После озарений в нас ведь много остается от Сущего. А я научился разбирать его настроения очень точно. Проникся, так сказать. Знаешь, бывают такие переживания, что полностью овладевают человеком.

- Человеком? Ты о Сущем? - Уточнил Конкордатс.

- Ну да... А что тебя смущает?

- Не знаю. Мне кажется, что нам просто легче их воспринимать людьми, вот мы по образу своему и подобию их так и изображаем.

- Интересно! А кто же они? Духи Святые? - Констант посмотрел на него иронически.

- Ну, наш святой вряд ли... Однако, обладай он телесной оболочкой, зачем бы ему было искать себе иную плоть? Зачем воплощаться?

- А зачем ты всюду ищешь приключения? Зачем любезничаешь с дамами? В этой жизни... Ведь она так не похожа на прежнюю твою жизнь. Настолько не похожа, что ты должен был вообразить себя в местах, где плотским удовольствиям не место.

Конкордатс вскинул голову...

- Однако, братишка, ты слишком осведомлен для местного жителя.

- Просто я не сторонюсь Сущего, и он, сам того не желая, со мной откровенен. И твои обе жизни хорошо знаю. - Он прикрыл глаза, словно припоминая что-то, и вдруг продекламировал: "В центре конной группы восседал на могучем своем Дориале сэр Роэллан. Судьбе было угодно свести их на этом поле, чтобы на глазах всего воинства наконец решился вопрос, кто из них!"

Конкордатс почувствовал, что ему становится жарко ... Поразительно было не то, что Констант точно воспроизвел кусочек его прошлого, поразительно было то, что он воспроизвел его "слово в слово". Будто читал по написанному. И вспыхнули в памяти слова Троухалика о том, что прошлая жизнь, словно не прожита, а прочитана. А раз прочитана, то и написано кем-то, - внезапно подумал он.

- Ты поднимаешься в алтарный этаж? - спросил Конкордатс в волнении.

- Иногда. Теперь ты веришь, что я знаю твою жизнь?

- Ты пустишь меня туда?

- Не сейчас... Надо подумать... Сейчас мы еще поговорим, выпьем и разойдемся. До того, как я дам окончательный ответ, я должен увидеться с Сущим.

- Спросить разрешения? - Криво усмехнулся Конкордатс.

- Почувствовать, надо ли это.

- Твое "нет" меня не остановит!

- Я знаю это. Но моей вины в том уже не будет.

- Как интересно! Ты охраняешь дом своего Сущего, а я свой дом от Сущего. Но самое забавное, что Сущий-то этот один и тот же...

- Мы разные...

- Да, разные. Хотя и одной сути. Почему же?

- Я думаю, это не от нас зависит. От него.

- Объясни!

- Он нас для разного создавал... Или в разном настроении. Я ему нужен был для душевного общения, для себя... А ты для общения с другими. Этакий супермен. Но с человеческим лицом!

- Но я его надежд не оправдал.

- Он просто не предполагал, что ты получишься слишком характерный. Характерней его. А вообще, сдается мне, они не предполагают о нашем существовании... Или так - они нас не ощущают.

- Как? Ты ведь только что сказал "создал", "я ему нужен".

- Это другое. Они могут догадываться, воображать. Присниться, в конце концов мы им можем... Но оставим этот разговор, братишка, до следующего раза. Это все не так просто.

- Но все-таки! Они находят нас, не путают. Озаряют...

- Но никогда не обращаются к нам напрямую. Я думаю, мы для них что-то вроде маски. Вот и с тобой... Он хотел выглядеть сильным и независимым, и придумал для себя такой костюм. А костюм вдруг ожил. И стал Конкордатсом. Захотел Сущий его надеть, а костюмчик-то тю-тю, убежал.

- Может и вернуться, но с условием, что не его наденут, а он заполнится содержимым...

Констант взглянул на него остро и быстро, и Конкордатс по этому взгляду внезапно понял, что перед ним уже другой человек, что это не то анемичное создание, которое встречало его возле беседки. Когда он успел преобразиться? В какой момент? И вдруг вспомнилось, как вспыхнули стекла окон, блеснув отраженным светом. Как звякнул... несуществующий колокольчик. Стараясь не выдать волнения, Конкордатс, краем глаза фиксировал движения собеседника. Внешне он не изменился, нет. Пиджак, не важно на что он надет: на плечики или плечи - один и тот же пиджак. Только на вешалке - пиджак главный, на человеке - лишь часть внешности. Констант с виду остался тем же Константом, но его уже не было. Его не чувствовалось, что-то другое таилось под его обликом. Но Конкордатс, как не вглядывался, видел только Константа, только пиджак. Не хватало силы зрения или смелости, чтобы увидеть настоящее лицо. Констант встал и протянул руку для прощания. Конкордатс пожал ее: она была горячей и плотной. Подчиняясь импульсу он стиснул ее... Несколько секунд они боролись, напрягая ладони, и Констант вдруг уступил, ослабил пожатие. В глазах его отразилось удивление...

- Сегодня в полночь, - сказал Констант, глядя ему в глаза отвердевшим взглядом.

И конкордатся понял, что это уже не просто Констант, а Констант осуществленный, Констант, вместивший в себя Сущего.

Закрывая калитку, Конкордатс, бросил беглый взгляд на беседку - Констант сидел за столом, обхватив низко наклоненную голову.

Часть 27

В детстве всё было просто - ищешь в веточке сирени соцветие с пятью лепестками и загадываешь счастье.

Н. Белый

Их отношения с Аликой, поначалу развивавшиеся с захватывающей дыхание стремительностью, в какой-то момент словно остановились в развитии. Блеск глаз, прерывистое дыхание в лицо, нежность рук, жадность губ - все это хорошо, это чудесно! Но дальше, дальше?! Словно стена встала на пути у Конкордатса. Стеклянная стена, сквозь которую он видел предмет своего обожания, но которая закрывала путь к нему. На самом деле, неожиданные преграды вдруг стали возникать на пути в тот момент, когда, казалось, осталось сделать последний шаг. Это и непонятное отстранение Алики тогда после полетов и, словно черт из табакерки неведомо откуда взявшийся Ерофеич. И вот, когда все, казалось бы, наконец, было решено - сегодня ночью! - опять неожиданная преграда. Это странное приглашение от посредника Сущего, отказаться от которого было нельзя - потому что оно открывало путь к тому, к чему он так стремился все это время. Но, соглашаясь на встречу, он тем самым лишал себя того, к чему также стремился не менее настойчиво. Нет, Алика не обидится, вернее, справится с обидой, поскольку предела ее самопожертвования, кажется, нет. Но, что она ощутит при этом? Конкордатс испытывал чувство неловкости, но делать было нечего. Надо будет пережить этот неприятный момент.

"У Вано" было хорошим местом для разговоров. Тут не случалось пьяных разборок и потасовок, во всяком случае, с тех пор, как Конкордатс стал захаживать сюда. Здесь внимание легко сосредотачивалось на беседе, поскольку, закусочная никогда не наполнялась до давящей тесноты, но и никогда не пустела до разреженности, создающей чувство тоскливой неустроенности. Так повелось, или, скорее, так получалось, что всегда почти все столики были заняты, но только почти. И Конкордатс хорошо знал, что здесь всегда можно было найти свободное место. Всегда! И не какое-нибудь, а то самое, с которого начался их белый танец.

Вот и теперь, начав разговор, они словно остались вдвоем. Алика с интересом выслушала рассказ о визите к клону и совершенно спокойно согласилась: "Да, надо идти". И этим вдруг расстроила его.

В открытые окна с улицы протекли сиреневые сумерки. Вано, тяжелый, широкий, округлый с неизменным добродушным выражением лица, прошел вдоль стены, зажигая светильники. На эстрадке заканчивали разминаться музыканты. Звуки долетали до столика и будоражили память. Они взглянули друг на друга: "Помнишь?" Отчего-то стало очень грустно. Первый танец... Алика взяла его за руку. Танцевали молча. А когда стало невыносимо грустно, не дожидаясь, когда замолкнет музыка, вышли на улицу. Он проводил ее до калитки. Возможность выбора еще оставалась. Можно было бы и войти, но он знал себя и понимал, что в таком случае с клоном ему уже не увидеться. Из двух свиданий выбирают более значимое. Грустно, но это не свидание с Аликой. Да и нужна ли эта близость, если то, что будет дальше - разведет их. Ему – да, а ей? Но вот память о себе, что-то красивое и нежное… Лирическое.

Лирика - это нежные слова и цветы. По части нежных слов Конкордатс был не мастак. А цветы... Что ж... Цветы - это можно. И нужно. Ведь он так и не сказал ей тех слов, которые она ожидала от него услышать. Ни разу. Да - цветы. Он принесет их под покровом ночной тьмы... Чтобы не переться с ними на виду всего Сиита, словно влюбленный баран. Оно и ко времени будет... Сегодня, перед тем, как идти к клону, принести ей цветы и положить на подоконник. Тихо, не объявившись.

Но где их взять? В Сиите многие выращивают цветы. Он перебрал в уме несколько имен. Нет, ни один вариант не подходил: или далеко, или пропажа будет слишком заметна, поскольку нарушит композицию. И вдруг его словно осенило: Ерофеич! У него, конечно, клумб не водилось - только грядки с огородиной, но кусты сирени в огороде росли: она ведь ухода не требует, а "душевную радость" приносит. Сирень - то, что нужно: ярко, свежо, нарядно! И ущерб не так велик, чтобы из-за него поднимать скандал и начинать розыск злоумышленника. Да и, скорей всего, пропажа останется незамеченной.

Ночная тьма уже сгустилась над Сиитом. Конкордатс бесшумно перемахнул через ограду: просить об одолжении этого бурбона он не собирался. Да и вообще, он не привык просить, а тем более объяснять причины своей просьбы. Тем более, что в данном случае был особый смак в том, чтобы ободрать Ерофеичеву сирень тайком! Оглянулся на дом: свет едва теплился в дальнем окне. Если и услышит - не успеет. Вот она и сирень: запах, густой и дурманный, опьянил Конкордатса. Он вынул кинжал и принялся срубать ветки, которые падали к ногам тяжелыми, беззвучными тенями.

- Что ж ты делаешь, басурманин!? - Внезапно раздалось от дома.

Конкордатс вполголоса выругался. На крыльце стоял Ерофеич. Беломорина, которую он потянул тотчас после этой реплики, ярко засветилась и даже пустила искру, обозначив его лицо снизу неестественно и резко. Конкордатс перестал рубить. Положение было наиглупейшее...

- Да разве сирень режут!? - Продолжал неистовствовать Ерофеич. - Деревня! Ее же ломать надо. Она же густоту теряет, если ее резать! - Малиновый огонек папиросы качнулся и поплыл к Конкордатсу.

- А это ты, Кони! - Голос заметно смягчился. - Ну, тебе простительно. Дворянам это знать не обязательно. Постой, а зачем тебе сирень? - Он затянулся еще раз, глубоко, словно для того, чтобы получше осветить Конкордатса папиросным светлячком. - Понятно зачем... Тогда тебе нужна не эта сирень, - сказал Ерофеич задумчиво. - Тебе белая нужна.

И Конкордатс вдруг понял, что белая бы подошла лучше.

- Вот куст.

Издевается он что ли? Куст был едва покрыт листьями, а уж цветов на нем не было и подавно.

- Надо подождать малость. Пойдем-ка в хату. Выпьем по маленькой, а она как раз поспеет. Пошли-пошли... Ты мой гость.

После этого намека Конкордатс просто не мог отказаться. Они вошли в дом. В кухоньке, на маленьком крепко сколоченном столике, их уже поджидали два граненых стакана, нехитрая снедь - огурцы-помидоры, лук, нарубленная кусками ливерная колбаса. Ерофеич открыл висячий шкафчик и достал оттуда бутылку - чуть початую водочную поллитровку, заткнутую хлебным мякишем. Сначала налил немного в свой стакан, выплескивая хлебную крошку, потом полную Конкордатсу, а затем долил на столько же себе.

- Мне разогреться, а тебе поостыть... - сказал он с такой интонацией, словно произнес тост, и, добавив, - будем, - опрокинул в себя, разом проглотив, водку. Конкордатс повторил все в точности. Хороший напиток, крепкий. Непривычно крепкий. А пошла ведь мягонько!

- Закусывай, закусывай, - хлопотал Ерофеич.

Комната чуть накренилась, и Конкордатс даже подался вперед, чтобы выправить кривизну. И, занимаясь выравниванием, не сразу сообразил, что был в словах Ерофеича о белой сирени намек, что отлично знает, он для чего ему цветы. То есть не для кого, а для чего! И понял вдруг Конкордатс, что Ерофеич полностью посвящен в его дела... И словно подтверждая это, Ерофеич сказал:

- Ты ведь цветы не просто так ломал? Ты ведь, на ночь глядя, в гости направляешься?.. Хочу я тебе, в этой связи напутствие сказать. Ну, давай еще по маленькой, чтоб доходчивей пошло. А то, небось, думаешь: Ерофеич - враг такой -личную жизнь рушит?! Пей, потом выскажешься!

Выпили, закусили. Ерофеич продолжил.

- Помнишь, как еще сам недавно пытался пряжку от шлема найти? Помнишь, как в шпорах спал? И вдруг на тебе - в другом костюме. А я вот все в этом тельнике. Ну, никак не снять. Постираться бы... В баньку бы сходить. Но - не положено. Здесь не положено. Никому! Только ты взял да разделся. Вот дела. Особый ты. Не наш. У здешних одежда - часть тела. Или сказать по-научному - составляющая имиджа. Образ един. Нет у нас ничего, кроме того, что можно увидеть вот так сходу. Как на картинке. Или вот статуэтка. - Ерофеич кивнул на фарфоровую барышню с цветочками, которая стояла рядом с бутылками на полке. - Можно намечтать, что там под платьем у дамы. А если не нарисовано, если не вылеплено, то нутро это не извлечь. Невозможно это...

- Что ты говоришь такое!? - спросил Конкордатс пораженно, вспоминая вдруг слова Троухалика о том, что местные его эротической направленности шутки не понимают.

А вот то и говорю. Так что зря, кавалер, настраиваешься. Цветочки отнеси, ручки поцелуй. Ну, можешь еще балладу какую спеть. Петь-то умеешь?

Конкордатс машинально сказал "нет" и, не замечая, взял из рук Ерофеича стопку.

- Куда? - встрепенулся Ерофеич! - тоста еще не было, а он пьет! Это только алкаши пьют, чтобы выпить, а нормальные мужики исключительно по поводу! Каждый глоток мотивирован, да так что сразу понятно - нельзя не выпить, иначе что-нибудь да не состоится, не заварится. А тут третий... Святое дело - за любовь ведь! Платоническую!

- Как это? - спросил Конкордатс.

- Скоро я у тебя буду про это расспрашивать! Ладно, счастливой она не бывает, пусть будет настоящей!

И выпили они в третий раз. Конкордатс посидел немного, соображая над сказанным и прикидывая, как возразить, но не нашел, что сказать. Нечего было возразить. Опять за него сформулировали то, что ему приходило на ум в виде смутных неосознанных предположений. Ерофеич, выручил, освободил от необходимости путаться в словах: "Пойдем-ка, сирень уже распустилась, видно. Пора".

Они вышли на крыльцо: белое облако светилось в фиолетовом мраке. Тонкий терпкий аромат ударил в ноздри, у Конкордатса перехватило дыхание. Он сделал шаг, другой...

- Ломай, а не руби, - подсказал Ерофеич.

- Да знаю, - отмахнулся от него Конкордатс, не в силах превозмочь очарования.

- Сверху рви, - не унимался Ерофеич, - там пятилепестковых больше. Она любит их выбирать...

- Да отвали ты, - тихонько огрызнулся Конкордатс. Он словно кошка вспрыгнул на высокий забор, зацепившись руками за кромку, легко вскочил наверх и оседлал его. Наклонил к себе верхушку и первым делом сунул в самую гущу нос, глубоко вдыхая влажную свежесть цветов…

- Ну вот, - сказал Ерофеич, рассматривая букет. – То, что надо. А не подскажи я тебе, фиолетовых бы нарвал. Учишь вас, учишь! Ну что ты к забору-то тянешься, давай по-людски, через калитку, а то люди еще чего доброго решат, что ты, понимаешь, тишком нарвал, спер, стало быть!

Конкордатс смутился.

- Ерофеич, - начал он, - ты не сердись...

- Не сердись! - вспылил Ерофеич, - не сердись! Как же не сердиться?! Совсем совесть потерял - начисто забыл отставника! Нет, чтобы просто так зайти, выпить сто грамм, или спросить, может, что помочь по хозяйству. Нет, только когда потребность. Тогда прибегают: "Ах, Ерофеич, выручай, цветочков надо". И то хорошо, что ко мне обратился, а не к кому-нибудь! Потому что такой знатной сирени больше во всем Сиите не сыскать.

Конкордатс ничего не ответил. Он протянул Ерофеичу руку и стиснул ладонь. И вдруг почувствовал, что рука Ерофеича, ранее твердая, как топорище, вдруг поддалась, и сам он исказился в лице.

- Ну, ты даешь, паря! - сказал он, тряся пальцами в воздухе. - Здоров стал! Неспроста, это...

- Почему он так сказал: 'неспроста'? Со значением сказал, - подумал Конкордатс, - и тут же вспомнил другое рукопожатие, которым он обменялся утром с Сущим и понял, что теперь он другой, чужой для них. Отныне и навсегда.

Глава 12

Часть 28

Ни одна страсть в мире не может сравниться со страстным желанием править чужую рукопись.

Г. Уэллс

Конкордатс толкнул калитку, но она не поддалась. Это знак. Увы. Но он не отступил. Сунув букет сзади за пояс, в один прыжок перескочил преграду. Тяжелые густые тени окутывали сад. Окна дома не светились. Он подошел к зданию и прислушался. Тихо. Вот окошко ее комнаты. Оно открыто, но за ним темно. Конкордатс постоял в нерешительности, негромко постучал по стеклу. Ему казалось, что он слышит сдержанное, порывистое дыхание. Но ему не ответили. Тогда он положил букет на подоконник и, помедлив немного, отошел. Пусть так. Пусть. Уже возле ограды оглянулся. Окошко словно ожило: оно слабо напиталось мерцающим свечением - будто отблеском свечи. На шторе он различил едва заметный зыбкий девичий силуэт. Огонек сделал широкое движение и затрепетав, застыл в неподвижности. Наверное, Алика поставила его на стол. Дрогнула штора. На душе у Конкордатса потеплело - она взяла цветы. Он мельком взглянул на окно, источающее приглушенный шторой свет, очерчивающий по контору кусты у дома, и вдруг понял, что больше не увидит Алику.

Кто-то, отделившись от качающихся в глубине сада теней, подошел к нему и встал рядом. Это был Констант.

- Идем? - спросил он.

И не дожидаясь ответа, а может быть, предвидя, что его не будет, уверенно, почти не хромая, пошел к калитке. Конкордатс двинулся за ним, ни разу больше не оглянувшись на окно.

Особняк Константа словно погрузился в забытье. Огни фонарей, светящие в пол накала, едва обозначали контуры аллеи, ведущей к главному входу. Они сразу же поднялись на второй этаж по выкрашенной блестящей синей краской бетонной лестнице. Краска была изрядно потерта, будто по лестнице этой прошла не одна сотня людей. Миновали длинный, скупо освещенный коридор.

- Словно лазарет, - подумал Конкордатс.

- Сюда, - Констант кивнул на изжелта-белую, замызганную возле ручки, дверь.

От двери веяло богодельней, сиротским домом, лечебным учреждением. «Черт знает, что», - подумал Конкордатс и толкнул дверь. Помещение, в которое он вступил, было плохо и неровно освещено. Желто-серые, тусклые, с пресным казенным привкусом тени растекались по большой неуютной комнате. Здесь царил тот странный, установленный регламентом, неуютный порядок, который не нуждается в красоте, а продиктован целесообразностью. Так бывает там, где обитателям нет дела до обустройства быта или нет сил обустроить его. Странным было обиталище его Сущего. Вот тебе и алтарный этаж... Святая святых.

Конкордатс прошел в центр помещения, нарочито громыхая сапогами, словно желая этим грохотом расплескать унылые сонные тени. И тени отступали, скапливаясь в углах. Он стоял посередине комнаты, словно актер в свете софитов. И он вдруг ощутил, что его рассматривают. Кто-то невидимый, тяжелый, непостижимый скрывался за пеленой света на расстоянии, чуть превышающем дистанцию выпада. Рассматривающий его с безопасного расстояния был чем-то удручен. "Помнит копье", - вдруг подумал Конкордатс и быстро шагнул вперед, сокращая расстояние и пытаясь выйти из зоны слепящего сияния. На несколько мгновений увидел он ранее сокрытый мраком угол комнаты и угрюмого человека, глядящего на него невидящим взглядом. Пространство вокруг пульсировало и ломалось, не желая приобретать твердые очертания. Странная сложная ассоциация возникла у Конкордатса. Вдруг показалось ему, что это не явь, а полубред. Но чей? Не сам ли он присутствует в воображении лежащего в полузабытье человека? И тут он увидел на полу, возле ног Сущего фигурный тяжелый ключ. Конкордатс почти машинально взял этот ключ, и тотчас померк свет, и комната вновь погрузилась во мрак.

Констант ждал его в коридоре. Он впился глазами в ключ, желая что-то спросить, но промолчал.

- Спасибо, Констант, - сказал тихо Конкордатс и быстро пошел к воротам.

Часть 29

Все, что вызывает переход из небытия в бытие, - творчество.

Платон

Дома Конкордатс, не заходя в комнату, поднялся по винтовой лестнице к окованной железом двери, и с волнением вставил ключ в замочную скважину. Крякнул замок, дверь тяжело и плавно сдвинулась с места. Держа оружие наготове, он двинулся вдоль рекреации. Вот он какой "алтарный" этаж. Длинный, мрачноватый коридор. Вдоль стен ниши. В них матово поблескивают металлические - под золото и серебро - резные кубки. Много кубков. По стенам развешаны медали и яркие цветные оттиски на глянцевой бумаге. Почти на всех цифра "1". Много небольших картин с четкой передачей деталей. На них молодой мужчина, очень похожий на него, Конкордатса. Он изображен то верхом, берущим препятствия, то в белом облегающем костюме с тонким легким мечом в руке. На некоторых картинах он плывет, соревнуясь с соперниками, иногда бежит.

В торце коридора еще одна дверь! Толкнув ее, он вошел в комнату. Широкий стол с гладкой столешницей, на нем письменный прибор и две стопки бумаги – чистой и исписанной мелким почерком. Конкордатс, хотя и не занимался этим никогда раньше, сейчас отлично разбирает написанное. Нужный ему лист лежит сверху.

Слабый огонек в оловянной, если судить по цвету, плошке, трепеща, стелется над поверхностью масла, судорожно цепляясь за кончик плавающего в нем фитиля. Ночь. Тишина. Конкордатс за время своего пребывания в Сиите уже испытал силу изреченного слова, испил сладостной отравы владения им, неоднократно наблюдая, как осуществляется правильно и вовремя сказанное. А здесь, казалось бы, всего-то и надо, придать колдовству графическую форму. Поэтому он выводит свои каракули, с замиранием в душе предвкушая, какое это будет иметь следствие.

Многолетняя выучка, врожденный талант рукопашника, природная задиристость, смешанная с приобретенной в изнурительных тренировках расчетливостью и чувством оружия, делают его опасным соперником. Но сила слова - это иное. Его разящую и созидающую силу он понял только здесь. Он пишет. Долго, мучительно. Даже не столько пишет, сколько размышляет. В тупой, как может показаться со стороны, сосредоточенности смотрит в одну точку, бормочет слова, а потом, словно очнувшись, спешит занести на бумагу пришедшее в голову, чтобы через несколько минут зачеркнуть написанное и вновь застыть в творческом раздумье.

Написанные им строчки напоминают строй боевой колонны в конце сражения. Слова из первых рядов почти полностью вычеркнуты, будто выбиты. Уцелевшие перестроены-переписаны ниже, на новых позициях в ином порядке, пополнены из запаса и снова покромсаны. И перестроены снова. Но уже на чистом поле. И в конце концов в плотном цельном строю непоколебимо стоят только бойцы, выдержавшие все испытания и те новые, что пришлись к месту.

Судьба или сюжет, как еще иногда ее называют, задается изначально. Однако действующее лицо и герой - понятия разные. И он не считает себя ниже Сущего, а потому будет не так как было задумано им, а так, как желает того Конкордатс! Как соответствует его пониманию долга и душевному складу, способного превозмочь порывы, порожденные честолюбием и страстью. Вот как будет: "Но верен остался Конкордатс своему долгу, и не поддался он честолюбивым искушениям, но смерил порыв, в пылу схватки поставив общее выше личного".

И свершилось по написанному им. Пережил он волнующее дежа вю, с замиранием сердца ожидая переломного момента, в который должен был поступить иначе, чем задумано было Сущим. С этого момента должен был измениться ход его жизни, с него начнется искупление его безрассудного проступка, равного предательству.

Горяча была сеча, но Конкордатс бесстрастно взирал на нее. Он словно окаменел в седле. Минул тот роковой момент, в который он в прошлой жизни, не дождавшись сигнала, бросился со своим отрядом в атаку, забыв о долге. И даже, когда всем стало понятно, что противник вот-вот одолеет и самое время ввести в бой резерв, Конкордатс, верный присяге и слову, ждал сигнала. Вот уже сдвинулась в беспрестанной рубке вся конно-пешая масса к лесу, открывая отряд Конкордатса для флангового удара. И когда, казалось, уже все потеряно, прозвучал долгожданный рожок.

Герцог оказался прекрасным стратегом. Услышав призыв, Конкордатс привстал на стременах, чтобы увидеть сэра Роэллана: а вдруг судьба все-таки сведет их на поле боя? И он увидел его. Всё случилось, как должно было случиться, с той лишь разницей, что Конкордатс не нарушил слова!

Их маленькое сражение было кровавым и беспощадным. Он бился в азарте и упоении, прорубаясь к сэру Роэллану через заслон телохранителей, так легко, словно через густой, вяжущий движение кустарник. Наконец они сошлись. Тотчас вокруг них образовалась пустое пространство. Они рубились отчаянно и азартно, пока сэр Роэллан не упал с коня. Конкордатс смотрел на могучее тело поверженного, которого с трудом подняли на руки вассалы, и думал: "Зачем?" Нет, все было правильно: и сэр Роэллан так же домогался жизни Конкордатса, как и он его! Но... Зачем? Почему они должны были сойтись в поединке и всеми силами пытаться сразить друг друга? Между ними не было ни родового, ни амурного соперничества. При других обстоятельствах они могли бы стать друзьями. Но они были слишком равны во всем, а чемпион должен быть один...

Сэра Роэллана унесли, и пространство вновь сомкнулось. Враг бежал, пытаясь укрыться от преследования конницы в буераках и лесной чаще. Победа и жизнь! Конкордатс торжествовал – все вышло по его! Он переписал сюжет, изменил судьбу. Сущий повержен подобно сэру Роэллану. А значит, отныне Конкордатс свободен! Он вернется победителем. И пусть о его победе не узнает никто, кроме Алики и Константа! Но он вернется без пятна в душе. И солнечного света, в котором он купается сейчас, хватит ему теперь на то, чтобы одарить им всех!

Но вдруг что-то случилось в глубинах мироздания. Яркая вспышка затмила солнечный диск, и мир вокруг него начал стремительно разваливаться. Небо пошло трещинами, разрывающими горизонт и ломающими земную твердь. Обломки небесного купола тяжело обрушились вниз, стискивая Конкордатса. В страшном напряжении он пытался выбраться из нагромождения глыб, но завалам, казалось, не будет конца. Огромная масса, проседая, давила и плющила его. Он задыхался, и последней его мыслью было осознание того, что Сущий в бессильной злобе разрушил его мир, лишив его возможности вернуться к тем, кто ждал и любил его! Он знал, что подобное случалось и раньше, но с другими... Сущие в праве создавать и разрушать! И помешать им в этом бессильны созданные по их слову! Конкордатс пал в темноту, вслед за превращающимися в пыль обломками уничтоженного Раздела. Раздела одного произведения, ключевую сцену которого он, главный герой, переписал вопреки воле автора.

Часть 30

Руины способствуют возрождению.

Л. Гилберт

Конкордатс застонал и открыл глаза, медленно выплывая сознанием из придавивших его обломков. Постепенно пространство вокруг него начало светлеть, а предметы, наполняющие это пространство, обрастали плотью и названиями. Он не удивился тому, что нет в этом пространстве ни мечущихся лошадей, ни заваленного трупами луга. И сам лежал он не в траве, а на узкой твердой кровати. Над ним серел тусклый потолок, на серой же стене висел темный ящичек, в котором Конкордатс узнал репродуктор. И удивил его не сам этот, ни разу не виденный им репродуктор, а слово, которое он прежде не слышал, а теперь вот вспомнил. Именно вспомнил. Оно всплыло откуда-то из глубин сознания и тотчас уверенно встало на свое место в чреде обыденных понятий. Словно в Конкордатсе прорастали чужое сознание и чужая память.

Ноги! С ними было что-то не то. Он не чувствовал ног! Конкордатс приподнял голову, чтобы посмотреть на них. Они были покрыты одеялом и лежали так неуклюже, что выглядели неживыми. Попытался пошевелить пальцами. Не вышло. Тогда он попробовал сесть, и с большим трудом, подтягивая ноги руками, сумел опустить их с кровати. Они были худы и костисты. Он посмотрел на них с брезгливостью. Это было не его тело. Изможденное, покрытое серой, вялой кожей. Но шрамы, оставшиеся от аварии, были его. Аварии? Какой аварии? В голове творилось неладное. Словно столкнулись и перепутались мысли и воспоминания двух или даже трех разных людей. "Грохнул раздел". "Надо бы переточить мечи", "Что подумала она, увидев сирень?", "Неужели придется делать третью операцию?", "Сэр Роэллан сражен, но почему меня это не радует?", "Я вырвался из Преисподней! Но где я?".

Из глубин подсознания всплыл чужой, и одновременно знакомый голос: "Вряд ли он будет ходить. Две сложнейшие операции и нулевой эффект. А терапия, как мы видим, бессильна".

Это о нем... Не будет ходить? Почему? Ах да - авария. Постой, какая авария? Автомобильная... Он ничего не вспомнил, но подсознание на каждый его вопрос услужливо давало четкий ответ. Конкордатс пока довольствовался этим и не лез в глубины. Он вновь прислушался к ногам. Они были мертвы. Совсем мертвы. Черны и пусты. В них не было ни тепла, ни энергии. Он замер, прислушиваясь и пытаясь поймать в них хотя бы отголосок жизни. Он знал, что там должна теплиться жизнь. Он помнил силу и чуткость своих мышц. И сейчас возрождал эти ощущения, вызывая их, создавая заново. И, наконец, ощутил в самых кончиках пальцев чуть заметное биение тепла. Словно под снегом задышал горячий родничок. Так было однажды... Где было? На Камчатке. Камчатке? Он был на Камчатке... Но что он делал на Камчатке? Ах, да - сборы. Готовились к соревнованиям в Японии. Пятиборье. Сборная России. И он. Константин Кордатский. Постой, так кто же он все-таки? Не сейчас... Потом. Сейчас не упустить момент, не дать уйти ощущению, затаившемуся в памяти. Так вот, там, среди камней он нашел маленький пульсирующий источник. Он шел к нему босиком по снегу. Из озорства. Ступни окоченели почти до бесчувствия. Усевшись на валун, он отогревал их горячей струйкой, упруго упирающейся в пальцы. Так же, как сейчас.

Конкордатс ощутил, что ноги медленно налились горячим. Потом вдруг, накопившись, тепло, словно расплавив ледяную преграду, прорвалось в живот, протекло в позвоночник. И Конкордатс почувствовал ноги. Они неприятно млели, переполнялись жгучим, раздражающим плоть содержанием. Он застонал, не имея сил терпеть скручивающую суставы судорогу.

На соседней кровати зашевелился человек - отечный небритый старик. Конкордатс, чтобы как-то унять непереносимое ощущение жжения, неуклюже поднялся на ноги и тут же завалился на бок. Ноги не держали его. Он успел ухватиться за спинку кровати. Дед поднялся, и, глядя на него с испугом, нашаривал под кроватью тапки. Конкордатс выпрямился. Но сил стоять не было, ноги подгибались. И вдруг... В большом больничном окне он увидел, как из темно-свинцовой синевы лежащих на горизонте облаков выползла багровая тонкая дуга. Солнце!

Конкордатс подался вперед и, отпустив спинку кровати, двинулся к окну шаркающей стариковской походкой. Когда доковылял до подоконника, диск выполз почти на треть, налился жаром, распустил вокруг себя красноватое сияние. Конкордатс оперся на подоконник и впился глазами в багровый краешек, словно тащил его взглядом из бурой тяжелой ваты. Он не видел, как открылась дверь, как показалось в проеме встревоженное женское лицо. Показалось и тут же исчезло. Зашевелился на третьей койке молодой парень, поднял голову, посмотрел на Конкордатса долгим заспанным взглядом. Потом спросил с удивлением:

- Сам что ли дошел?

- Сам... - Ответил ему старик. А переживал вчера... Чуть нотебук свой не расколошматил.

Так вот оно что. Это был акт отчаянья Сущего, а не его месть. И еще один поворот судьбы-сюжета.

Конкордатс все понял и теперь ждал освобождения солнца. Когда светило выползло почти на половину, за дверью послышались быстрые уверенные шаги.

- Замечательно, - произнес мужской голос, - вот видишь, Костя, терапия дала результат.

Константин не удивился, что к нему обратились именно так. Это было правильно. Однако и имя Конкордатс еще не стало чужим. Тот, кого звали так, еще пребывал в нем сильной самостоятельной сущностью. И эта сущность жадно неотрывно притягивалась восходящим светилом.

- Вадим Алексеевич, - проговорил он негромко, когда вы в последний раз видели восход солнца?

- Да почти каждое дежурство вижу, - засмеялся тот, - правда, внимания не обращаю уже.

- А я вот думал, что не увижу...- Неожиданно для себя сказал Константин.

- Мы тоже этого боялись. После того, как ты наелся этой гадости.

- Ну, не умер же, - ответил Костя, вдруг сообразив, о чем речь. - Травиться, оказывается, надо уметь.

- И спасать тоже. - Проговорил доктор не без самодовольства. - Но теперь, надеюсь, за твою жизнь переживать не придется?

- Теперь нет, - ответил он.

- Давай-ка ляжем, - сказал Вадим Алексеевич. - Я тебе помогу.

- Сам! - коротко ответил Константин. - Солнце взойдет и лягу. Надо, чтобы он его увидел.

- Ты о чем? - Насторожился доктор.

Костя не ответил. Он не стал отвлекаться, потому что хотел успеть показать растворяющемуся в нем Конкордатсу Солнце.

Послесловие

Я порой думаю, что нам только кажется, будто мы входим в Интернет… На самом же деле, мы остаемся вне его, с этой стороны экрана, и общаемся друг с другом не напрямую, а посредствам тех персонажей, которыми этот мир населен. Наши ники там внутри виртуального пространства обрастают плотью, приобретая характер и опыт. Не удивительно, что в какой-то момент мы вдруг замечаем, что те, кто замещают нас в глубинах электронного мира, начинают претендовать на особую, не свойственную нам, манеру поведения. Они по сути дела уже не совсем мы. Особенно ярко проявляется это на литературных сайтах, там, где образ автора нередко смешивается с представлениями о лирических героях его произведений. И поэтому не требуется большой фантазии, чтобы представить, будто бы они живут своей особой жизнью, вынужденно выступая посредниками в те моменты, когда у нас возникает в них необходимость. И здесь уже вполне естественно задаться вопросом: «А что делают они, когда мы выключаем компьютер?».