Восемь моммэ, три хвоста и божок камфорного дерева

Глава 1

***

Утро, как обычно, начиналось с крика петуха.

С сиплого, недовольного вопля существа, которое явно считало весь мир виноватым в том, что снова встало солнце. Петух был старым, облезлым, с лысым затылком и отвратительным характером. Весь его вид был под стать храму Кузуноки, взгромоздившись на конек крыши которого это пернатое недоразумение возвещало о наступлении нового дня.

Митико, правда, уже была на ногах.

Босые ступни привычно шлепали по холодным доскам веранды. Девушка в старом кимоно с заплатой на левом плече, которую бабушка наложила еще три зимы назад, хлопотала по хозяйству.

Храм Кузуноки стоял на пологом холме над долиной Асагири, и с него хорошо было видно всю деревню с ее темными крышами и дворами. Солнце вставало ровнехонько за храмом, и первые его лучи еще не достигли этого сонного царства. Мир внизу еще спал.

Бабушка говорила, что в этом и есть привилегия служения. Встаешь раньше и встречаешь солнце.

Митико, не любившая в детстве эти ранние пробуждения, ворчала, что лучше бы спала, как остальные. И отдала бы кому-нибудь все свои привилегии.

Бабушка смеялась и отправляла её полоть огород.

Огород занимал южный склон холма. Узкие грядки, выложенные камнями, с редисом, луком, зеленью и тремя кустами хризантем. Митико выращивала цветы без особой цели, просто потому, что они ей нравились. Курятник примыкал к дальней ограде. В нём жил облезлый петух и семь кур, которые неслись с переменным успехом.

Митико набрала воды из колодца, покормила кур, проверила, не пробрался ли опять какой-нибудь вредитель, например, лисица, через ограду. К счастью, никаких следом она не обнаружила и вернулась к самому храму.

В единственной комнатке было тихо и прохладно.

Солнечный свет проникал сквозь щели полосами, в которых танцевали пылинки. В воздухе витал запах старого дерева и чего-то едва уловимого, ощущения, которое Митико помнила с младенчества и для которого у неё не было названия. Бабушка называла это "дыханием места". Митико просто знала, что именно это ощущение отличало живой храм от просто старого здания.

На алтаре стояла небольшая, чуть больше локтя, вырезанная из потемневшего камфорного дерева статуэтка: старик, опирающийся на суковатый посох. Лицо простое, с широким носом и глубоко посаженными глазами, в которых мастер каким-то образом умудрился передать выражение одновременно мудрое и лукавое. На левом плече статуэтки шел косой скол, старая трещина, заклеенная когда-то рисовым клеем.

Митико вздохнула.

— Прости, — сказала она, взяв тряпку. — Опять забыла вчера.

Она вытерла статуэтку, поправила миску для подношений, насыпала в нее горсточку риса и зажгла тонкую палочку благовоний. Дым пошёл вверх ровной ниточкой, по помещению храма распространился новый запах, перебивший все старые, кроме самого “дыхания места”.

— Потерпи еще немного, Кузуноки-сама, — проговорила Митико, обращаясь к фигурке божества. — Сегодня я залатаю дыру в крыше над твоим плечом, и никакой дождь больше не посмеет тебя беспокоить. Бабушка всегда говорила, что боги не любят сырости, от неё у них портится характер, — постояла немного, подумала и сообщила: — Рис заканчивается. Осталось примерно на неделю. Но с огорода уже можно брать редис, так что не будем голодать. И куры несутся лучше, чем в прошлом месяце. А петух вчера подрался с собственным отражением в луже и проиграл, это просто чтобы ты был в курсе.

Статуэтка молчала.

Митико и не ждала ответа. Точнее, она знала, что ответа не будет в обычном смысле. Но говорить с Кузуноки-самой было важно. Бабушка объясняла это так: ками не нуждаются в словах, но они слышат намерение, которое за словами стоит. Когда говоришь вслух, намерение становится настоящим.

Митико не была уверена, что полностью это понимает. Но она продолжала говорить.

За спиной девушки раздался шорох, и на входе показалась кошка.

Широ была белой. Не грязновато-белой, не желтоватой, а именно белой, чистой, как первый снег, как рисовая бумага. Бабушка рассказывала, что кошка поселилась в храме давно, что она пришла сама, просто появилась однажды утром на веранде маленького домика жрицы и осталась.

Митико сейчас было шестнадцать. Широ, стало быть, старше. Но насколько, оставалось только гадать.

Широ прошла по храму с видом хозяйки, осматривающей собственные владения, дошла до солнечного пятна у порога, повернулась три раза и улеглась. Хвост обвился вокруг лап. Глаза закрылись.

— Доброе утро, — сказала ей Митико.

Широ не ответила. Но одно ухо чуть повернулось в сторону юной жрицы.

Митико вернулась к делам. Сегодня нужно было залатать участок кровли, там после последнего дождя появилось пятно сырости, а до этого вскопать грядку под редьку.

***Кузуноки-сама существовал в этом храме так давно, что уже не вполне помнил, каково это — не существовать. Он помнил запах камфорного дерева, из которого было вырезано его вместилище. Помнил, как пахли руки мастера. Помнил сотни лиц, которые смотрели на него с верой, и тепло этой веры, которое когда-то было плотным и дарило силы, а теперь стало тонким, как нить паутины.

— Портится характер! Какая дерзость! Я — Кузуноки, дух камфорного дерева и хранитель пяти дорог, сходящихся в долине Асагири! Портится характер…

— А ты разве не сварливый старикашка, толку от которого чуть? — отозвался голос откуда-то снизу. — Характер у тебя… хуже заячьего помета.

Широ не открывала глаз. Три хвоста, которые в мире людей не видел никто, разворачивались во всю длину, дымчато-белые, с синеватыми светящимися кончиками, они слегка подрагивали, давая знать, что кошка вовсе и не спит.

— Как ты смеешь, паршивый ёкай, говорить такое настоящему божеству? Что ты вообще забыла здесь, в священном месте?! Смотри, гнев мой, если захочу расправиться с тобой, будет неистов! Глупая некомата!

— С кем ты можешь расправиться, блуждающий огонек? — Широ подняла голову и сверкнула глазами в сторону Кузуноки. — Ты даже обычных лисиц от курятника отпугнуть не в состоянии. Они не забредают сюда только потому, что знают: здесь живу я, — кошка оскалила острые клыки в подобии улыбки.

— Ты ёкай. Тебе здесь не место.

— Ты говоришь это уже семнадцать лет, — хвосты снова дрогнули.

Кузуноки-сама не ответил.

Снаружи Митико гремела пустым ведром по дороге к колодцу.

— Рис у нее и правда заканчивается, — сказал Кузуноки-сама тихо и немного виновато.

— Знаю, — сказала Широ. — Я слышала.

И снова положила голову на лапы и прикрыла глаза.

***К полудню Митико залатала как могла, кровлю храма и теперь сидела на ступеньках и хрустела сладкой редиской. Внизу открывалась долина: зеленые квадраты рисовых полей, блеск реки, черепичные крыши деревни, а дальше — горы, синеватые, с увенчанными облаками вершинами. Красиво.

Широ сидела рядом, привалившись к девушке теплым боком, и смотрела туда же.

— Как думаешь, кто-нибудь придет помолиться? — спросила Митико.

Широ не ответила.

— В позапрошлом году на праздник урожая пришли восемь человек. А в прошлом всего трое, — Митико откусила кусок редиса, пожевала. — До этого я не помню, я была маленькая. Бабушка говорила, раньше вся деревня сюда приходила. Тогда они устраивали настоящий праздник: фонари, музыка, богатые подношения.

Она посмотрела на деревянные ворота, которые потемнели, рассохлись и скрипели при каждом порыве ветра так, что было, наверное, слышно в деревне.

— Ничего, — сказала Митико. — Починим ворота. Покрасим к зиме. Люди увидят. И, может быть, вспомнят.

Широ повернула к ней голову. В зеленых глазах было что-то, что Митико иногда принимала за сочувствие, а иногда за насмешку. С кошками никогда не угадаешь.

— Не смотри на меня так, — сказала Митико. — Я не жалуюсь. Просто с кем мне еще говорить?

*** Они пришли на следующий день, во второй половине, когда Митико полола грядки.

Она услышала голоса и звук шагов на дорожке, ведущей к храму, и скрип старых ворот. Пришлось вытирать руки об одежду и спешить к внезапным гостям. У ворот стояло три человека. И, увы, пришли они не для того, чтобы отдать дань уважения Кузуноки-саме.

Двоих она знала: Мацуда и его сын из деревни. А вот третий...

Третьего она видела один раз, когда бабушка была еще жива. Тогда он приезжал по поводу починки дороги и разговаривал с деревенским старостой так, как разговаривают с нерадивым работником. Он был полным, невысоким, с круглым лицом, которое, наверное, могло бы казаться добродушным, если бы не выражение осознания собственной важности. Носил он шелковое кимоно, а на поясе болталась чиновничья яшмовая печать.

Его звали Дзито Кагэмаса. И был он земельным надзирателем округа.

Митико вышла навстречу.

— Доброго дня вам всем. Добро пожаловать в храм Кузуноки, — проговорила она с некоторой надеждой, — вы можете попросить успеха в делах и оставить подношения в чаше у ног Кузуноки-сама.

Кагэмаса посмотрел на нее с выражением, с которым смотрят на детей, которые пытаются рассуждать о вещах не по возрасту.

— Митико-химэ, — произнес он ее полное имя так, будто делал одолжение. — Я рад видеть, что вы... поддерживаете порядок.

Он обвел взглядом двор. Митико проследила за его взглядом и попробовала увидеть храм его глазами: залатанная крыша, старые ворота, несколько трещин в каменных ступенях. Но двор чисто выметен. Клумба и грядки ухожены.

— Проходите внутрь, — сказала она. — Я заварю чай.

— Не нужно. — Кагэмаса прошел в центр двора, остановился. — Я приехал по делу. По важному делу!

Он достал из-за пазухи свиток.

— Согласно земельному реестру округа Кадзэно, — начал читать он, — участок, на котором стоит холм Кузуноки, близ деревни Асагири подлежит изъятию за неуплату налогов за последние пять лет!

— Это земля храма! — возмутилась Митико. — Разве храмы платят налоги даймё?

— Храм не функционирует должным образом, — заявил Кагэмаса. — Нет прихожан. Нет обрядов. Нет подношений.

— Обряды совершаются! — сказала Митико.

— Обряды, которые совершает одна девочка для статуэтки, о которой никто не помнит — это не "функционирующий храма". — Кагэмаса не был груб. Голос его был почти ласковым. Видимо, он и правда считал, что говорит с ребенком, которого надо вразумить. — Даймё нужна земля. Нижние поля заболачиваются, нужно расширяться выше по склону. Этот холм — хорошее место.

Митико молчала. Ей и ответить было нечего. И деревенские явно были не на ее стороне. Увы!

— У вас два варианта, — продолжал Кагэмаса. — Первый: земля отходит деревне. Вы можете остаться здесь на правах... арендатора. При условии уплаты налога серебром. Восемь моммэ в месяц.

Восемь моммэ. Митико обменивала иногда на рынке овощи и яйца на рис. Но денег она и не видела никогда. Не говоря уже о серебре. О целых восьми моммэ серебром.

— А второй вариант? — спросила она.

— Докажите, что храм имеет силу, — в голосе Кагэмасы появилась насмешка. — Что ками здесь присутствует, и местные жители могут прийти сюда за помощью и получить ее. Если я увижу доказательства — земельный вопрос можно будет пересмотреть.

— Да какая помощь, господин Кагэмаса, — махнул рукой Мацуда, — храм этот давно пуст!

— Храм не пуст! — несправедливость этого заявления разозлила Митико. — Вы же сами перестали приходить, просить и благодарить! Сами и бросили Кузуноки-саму!

— Девочка, — Кагэмаса покачал головой, — я понимаю, что это трудно. Но…

— Сколько у меня есть времени? — перебила его Митико.

— Семь дней. Семь дней, чтобы принять решение. Плати аренду или уходи… — важно кивнул Дзито Кагэмаса и пошел к воротам.

Митико стояла посреди двора еще какое-то время, потом медленно повернулась к храму.

Широ сидела на ступенях и смотрела на неё.

— Ну вот, — сказала Митико тихо, — семь дней у нас еще есть…

Широ спустилась со ступеней, подошла и ткнулась лбом в ее ногу.

Митико опустила руку на белую спину кошки, погладила ее, вздохнула и пошла обратно к грядкам. Сами они себя не прополют.

***— Восемь моммэ, — гневно проскрипел Кузуноки-сама. — Он назначил восемь моммэ. Где это видано, чтобы жрецы храма платили налог? Или… аренду? Как он смеет вообще? Ты слышала, ёкай?

— Я слышала, — отозвалась Широ.

— Это несправедливо.

— Это чиновник. Несправедливость — его рабочий инструмент. Он действует даже без злого умысла, не особо задумываясь, что творит.

— Я его… Я их!!! Да я их… — заскрипел старый божок камфорного дерева, а потом вдруг умолк и почернел, словно и в самом деле покинул храм.

— Эй! Великий ками! — забеспокоилась треххвостая кошка. — Ты там уснул?

— Я ничего не могу сделать, — раздался тихий голос Кузуноки, — раньше я мог. Теперь у меня не хватает силы даже на то, чтобы напугать как следует таких вот… Я стал почти... почти просто деревом.

— Ты не дерево, — сказала Широ.

— Откуда ты знаешь?

— Дерево не расстраивается. — Она посмотрела в сторону огорода, где мелькало темное кимоно Митико. — Не беспокойся. Что-нибудь придумаем.

— Что-нибудь? Что ты можешь придумать, некомата? Ты всего лишь ёкай… Моих сил не хватает, даже чтобы прогнать ёкая…

— Ты меня не слишком хорошо знаешь.

— Я знаю тебя двадцать лет. Ёкай остаётся ёкаем.

— Таков порядок вещей. Ками есть ками, а ёкай есть ёкай, — усмехнулась Широ и ушла греться на солнце.

*** Вечер пришел тихо.

Солнце садилось за хребет, и горы сначала стали золотыми, потом розовыми, потом резкими черными силуэтами на фоне неба, которое никак не могло решить, какого оно цвета: то ли темно-синего, то ли фиолетового. Митико зажгла фонарь у входа в храм, потом второй у ворот, как делала каждый вечер. Прихожан нет. Но так положено. Бабушка говорила: даже если никто не придет, храм должен быть освещен, чтобы кто угодно нашел к нему путь.

Митико проверила кур. Всклокоченный петух уже сидел, нахохлившись на жердочке. Куры спали. Все было в порядке.

Она села на ступеньках и обхватила руками колени. Семь дней. Митико не плакала. Не потому, что не хотелось. Хотелось, честно говоря. Просто это никак ей не поможет. Девушка умела откладывать такие вещи, как слезы. Бабушка научила.

"Сначала сделай что можешь, — говорила она, — а потом горюй сколько угодно. Только к тому времени, как правило, окажется, что горевать уже не о чем".

Мудрая она была, и Митико ее очень не хватало.

Широ пришла и села рядом.

Они посидели вместе в тишине, глядя на то, как темнота постепенно заполняет долину снизу вверх: сначала тени залегли между деревьями, потом затопили дорогу, потом добрались до нижних полей. Деревня внизу зажгла огни. Митико смотрела на них и думала, что красиво, и что обидно, и что одно другому не мешает.

— Я не знаю, что делать, — сказала она наконец — Он прав. К нам никто не приходит. И я не знаю, как это изменить. Я не могу заставить людей верить. Нельзя заставить верить. Это либо есть, либо нет.

Широ слушала. Или делала вид. С кошками не угадаешь.

— Наверное, можно было бы уйти, — продолжала Митико. — Бабушкина младшая сестра живет в Нагано. Она примет меня… Наверное…

Она замолчала.

Широ смотрела на нее желтыми глазами.

Митико подняла взгляд к статуэтке, которую было видно сквозь открытые двери помещения храма, маленький тёмный силуэт в мерцании зажженного снаружи фонаря

— Дай мне знак, — сказала она. — Не прошу чуда. Просто знак. Что ты слышишь. Что ты здесь.

Фонарь качнулся от ветра. Митико смотрела на него долго-долго, а потом ушла спать и не видела, как ее кошка встала.

Широ поднялась резко. Шерсть по хребту встала дыбом на мгновение, потом улеглась. Прижала уши, развернула все три своих хвоста. И на их кончиках загорелись крохотные синие огоньки.

— Ты что-то задумала! — сказал Кузуноки-сама.

— Ёкаи что-то задумывают, — отозвалась Широ. — Это их естественное состояние.

— И какая же сила заставит этого… Кагэмасу оставить нас в покое?

— Я позову друзей.

— Друзей?! Ты собралась устроить Хиякки Яко?!

— Старик, ты когда-нибудь видел, как собирают хороший урожай? Сначала нужно взрыхлить землю. Потом посадить в нее семена. Поливать и удобрять их…

Широ встала, потянулась, в два скачка оказалась у ворот.

— К утру вернусь, Кузуноки-сама. Соскучиться не успеешь! — и растворилась во тьме.

— Ёкайские штучки…

***Утро настало, но рассвет не пришел.

Всю долину с рекой, полями и деревней окутала непроглядная серая мгла. Не был это привычный утренний туман долины Асагири. Был он густой и непроглядный. И солнца за ним было вообще не видать. Словно ночь не ушла…

Митико еще спала, когда мгла начала медленно спускаться по склонам гор, как будто ощупывал дорогу перед собой. К тому времени, как облезлый петух должен был кричать, мгла уже поглотила всю долину.

Девушка проснулась и забеспокоилась, что уже слишком поздно. Как же так она проспала сегодня?

Но удивительная тишина насторожила. Деревня внизу должна была просыпаться. Но не было ни лая собак, ни скрипа телег.

Митико встала и вышла во двор… Что-то изменилось. Но пока она не посмотрела вниз с холма на долину, ничего понять не могла. И только взглянув на привычные ей поля, деревню и реку, увидела плотную пелену серой клубящейся мглы, накрывшей все внизу…

И там внизу творилось что-то ужасное.

Она слышала далекий нечеловеческий визгливый смех, чьи-то испуганные крики, и какой-то неприятный низкий, вибрирующий звук.

***Гэнроку возвращался домой под утро. Он покуролесил этой ночью изрядно, и выпитое им сакэ все толкало его из стороны в сторону, ставило подножки, плясало перед глазами яркими, разноцветными огнями.

Он шел, спотыкаясь, все еще пребывая в прекрасном настроении, когда дорогу ему перегородила высокая, замотанная в дырявый плащ фигура. Лицо фигуры скрывал капюшон.

Гэнроку хотел обойти незнакомца, но неведомым образом тот все время оказывался прямо перед ним.

— Эй! Любезный! Дай мне пройти!

Незнакомец молчал и вроде бы не двигался.

— Чего тебе надо-то?

Гэнроку пошел вперед, намереваясь оттолкнуть непонятного человека со своего пути, когда тот внезапно смахнул капюшон, обнажив белое худое лицо с черными провалами на месте глаз. Зрелище было настолько ужасающим, что Гэнроку сначала закричал, а потом попытался бежать задом наперед… Но сакэ снова толкнуло его, и он плюхнулся в лужу, ударившись копчиком.

А незнакомец между тем сделал шаг вперед, уставившись на него своими черными невидящими глазницами, и вдруг развернулся спиной. Гэнроку на мгновение ощутил облегчение. Может странный человек без глаз в лохмотьях решил оставить его в покое?

Но тот внезапно наклонился вперед, задрал полы своего одеяния, и Гэнроку заорал, срывая голос. На него смотрел самый что ни на есть настоящий глаз… Только находился он вовсе не там, где ему было положено…

***Мацуда спал крепко и видел сон про хороший урожай. Сын его, Кэйта, спал на боку и видел сон про соседскую дочку. Младший, Тору, просто спал.

От странного звука первым проснулся сам Мацуда. Был это глухой, ритмичный стук по полу, как будто кто-то прыгал на одной ноге по веранде их дома. Мацуда приподнялся на локте, прислушался. Потом решил, что ему приснилось, и лег обратно. Стук повторился, но теперь он был ближе. Мацуда открыл глаза. Дверь в этот момент распахнулась, и в дверном проеме показался зонт.

Заметив, что на него смотрят, он радостно запрыгал и захохотал. В самом деле это был раскрытый, ободранный зонт, с дырой на боку, сквозь которую торчали сломанные бамбуковые спицы. А еще у зонта была одна вполне человеческая нога, глаз и огромный улыбающийся рот с крупными желтыми зубами. И этот круглый глаз смотрел прямо на Мацуду.

— А-а-а!!! — закричал Мацуда.

Кэйта проснулся от отцовского вопля, увидел второй зонт поменьше, но тоже с зубами, ногой и глазом, и заорал сам. Тору проснулся от двух воплей, зонтов он еще не видел, но тоже заорал на всякий случай.

Зонт прыгнул вперед. Мацуда вскочил с циновки. Кэйта последовал примеру отца. А Тору уже бежал по улице, не оборачиваясь и отчаянно крича.

За ними прыгало четыре хохочущих, ободранных, совершенно довольных зонта.

***Семья Акио спала в своем доме у самой реки. Спали они слишком долго, потому что ночь никак не кончалась. И маленький Рен, чувствуя, что выспался, просто лежал, глядя в стену, боясь разбудить остальных. Ведь ночь на дворе, темно еще…

Ему показалось, что на него кто-то смотрит. Мальчик замер и присмотрелся. На бумажной перегородке сёдзи, прямо напротив его футона, открылся большой, влажный глаз. Рен моргнул, прогоняя ночной морок. Глаз моргнул ему в ответ.

Рен хотел позвать маму, но голос его не слушался. А между тем рядом с первым глазом открылся второй. Потом третий. Вскоре вся стена была усеяна ими. Десятки глаз разных размеров, цветов и форм прорастали с тихим влажным шорохом сквозь стены, как плесень.

— Папа... — прошептал мальчик.

Акио вскочил, мгновенно пробудившись от ледяного ужаса в голосе сына, схватил светильник. Глаза уже захватили не только перегородки. Они открывались в щелях пола, на потолочных балках и даже на старом сундуке. Вся комната превратилась в единое, наблюдающее живое существо.

Жена Акио прижала к себе детей.

— Мокумокурен… — дрожащим голосом проговорила она, — наш дом захватил мокумокурен…

В этот момент один из глаз открылся прямо на ее подушке. Это стало последней каплей.

— Бежим! Скорее! — крикнул Акио, хватая детей в охапку.

Они выскочили наружу, и серая непроглядная мгла окружила их. Дом остался позади, подмигивая им сотнями глаз. Откуда-то со стороны деревни доносились звуки: дребезжащий смех, шуршание невидимых крыльев, крики людей, лай собак…

Семья Акио застыла на пороге. И вдруг где-то в глубине этой мглы вспыхнули три крохотных, холодных синих огонька…

***Граница была резкой, словно обозначенная мазком туши. Позади, у подножия холма, клубилась серая, утробно урчащая мгла, а здесь, на земле храма Кузуноки, воздух был прозрачен и чист, и утреннее солнце мягко золотило старые доски храма.

Митико стояла у ворот и с удивлением глядела на людей, бегущих вверх по склону. Гэнроку ввалился во двор первым, он был весь в грязи, без сандалий и пах перегаром и потом.

— Оно... оно смотрело на меня! — хрипел Гэнроку, указывая трясущимся пальцем в сторону тумана. — У него не было глаз на голове! А прямо из-под подола… Один огромный глаз там, где...

— Это всего лишь Сиримэ, Гэнроку-сан, — неуверенно произнесла Митико. — Он просто любит удивлять прохожих. Он не причинит вам вреда.

Вслед за ним во двор вбежал Мацуда с сыновьями. Все четверо неслись так, будто за ними гналась стая волков.

— Зонты! — орал Мацуда. — Они хохотали! Прыгали на одной ноге и щелкали зубами! Зонты с зубами и ногами!

— Каракаса-обакэ… Они просто шалят… — Митико обернулась к пришедшей следом семье Акио. Женщина все еще дрожала, прижимая к себе маленького Рена.

— Наш дом... он весь оброс глазами Мокумокурен, — прошептала она. — Такой ужас…

Люди сбились в кучу посреди двора. Из мглы выходили все новые жители: кто-то жаловался, что его за пятки хватал скользкий Нуппэппо, кто-то видел парящие в воздухе головы Нукэкуби. И все они говорили о синих огоньках, которые вывели их из этой мглы к храму.

— Мы бы не дошли, — сказал Кэйта, сын Мацуды. — В этой мгле не видно собственной руки. Огоньки вывели нас к тропе.

Гэнроку поднял взгляд на маленькое здание храма. Внутри, в полумраке алтаря, утренний солнечный свет сейчас освещал фигурку Кузуноки-самы со спины, создавая вокруг божества сверкающий ореол. Пьяница вдруг шмыгнул носом, поднялся и, пошатываясь, вошел внутрь.

— Помоги нам, великий ками, — пробормотал он, падая на колени перед алтарем. — Защити нашу деревню, и я принесу тебе столько риса, сколько смогу донести до твоего храма. Защити… У меня и нет ничего с собой... только вот.

Он пошарил в карманах и выудил несколько сушеных бобов и медную монетку с дыркой. С тихим звоном подношение упало в чашу.

— Защити, Кузуноки-сама!

Пример Гэнроку оказался заразительным. Люди, глядя на солнечный свет, озаряющий холм, потянулись к алтарю. В чашу полетели мелкие монеты, яшмовые четки, заколка для волос, даже чуть подсохшая слива, завалявшаяся в кармане Рена, младшего сына Акио. Каждый шептал просьбы о защите и обещания. Храм наполнился гулом молитв.

А Митико, стоявшая у входа, растерянно замерла. И в этот момент ей показалось, что уголки рта старика-божества чуть дрогнули, а в глубоко посаженных глазах застыло выражение крайнего удивления.

***Дзито Кагэмаса больше не выглядел важным чиновником. Его роскошное шелковое кимоно зацепилось за кусты ежевики, а одна туфля навсегда осталась где-то в болоте. Он забился в глубокий овраг, прижимаясь спиной к мокрому камню, а вокруг него в серой мгле танцевали Хитодама, призрачные бледные огни. Они были холодны, и от их замогильного холода у Кагэмасы зуб на зуб не попадал. Огоньки то приближались к самому его носу, то рассыпались искрами и противно пищали.

— Прочь! Подите прочь! — вскрикивал он, размахивая руками, но ёкаев лишь еще больше раззадоривал страх человека.

Мгла над оврагом качнулась. Что-то легкое, белое, светящееся ярким голубоватым светом, на мгновение развеяло ее. Огни-хитодама, пискнув, брызнули врассыпную. И перед чиновником возникла белая кошка. Она показалась Кагэмасе огромной, а белоснежная шерсть ее сияла.

— Ты… ты меня съешь? Ты ёкай?

Кошка коротко мяукнула. И Кагэмасе в этом звуке почудилась издевка. Но животное развернулось, сделало несколько шагов к склону, повернулось и мяукнуло еще раз.

— Хочешь, чтобы я пошел за тобой? — дрожащим голосом проговорил чиновник.

Снова послышался утвердительный мявк.

Кагэмаса, не помня себя от ужаса, бросился за ней. А кошка неспешно потрусила, рассеивая вокруг себя серую мглу и распугивая ёкаев.

Влетев во двор, Дзито не остановился, ворвался в храм, бесцеремонно расталкивая плечами собравшихся людей, и, тяжело дыша, рухнул на колени перед алтарем. Статуэтка Кузуноки-сама смотрела на него все с тем же изумлением.

— О, Великий Ками Камфорного Дерева! — взмолился Кагэмаса, трясущимися руками развязывая кошелек. — Прости невежду! Убереги от морока! Защити!

С гулким звоном в керамическую чашу упали пять тяжелых серебряных моммэ. Дзито замер на секунду, взглянул в глубокие глаза деревянного божества, и, охваченный внезапным порывом, вытряхнул из поясного мешочка еще три. Всего восемь моммэ.

***— Убери это, — проскрипел Кузуноки-сама. — Слышишь, некомата? Выбрось это серебро во двор. Оно пахнет жадностью. Мне не нужны подношения от того, кто еще вчера хотел отобрать нашу землю!

Широ лениво потянулась, выпустив когти.

— Какой ты привередливый для божества, которое чуть не стало кормом для термитов. Старик, ты посмотри на него! — она кивнула на Дзито Кагэмасу, который стоял на коленях перед алтарем, склонив голову и вознося молитвы. — Это же твой самый верный прихожанин. Смотри, как щедро готов он платить тебе за защиту.

— Это все — вымогательство какое-то! — возмутился Кузуноки. — Они все пришли сюда из страха, а не потому, что уверовали.

— Ой, не ворчи, — фыркнула кошка. — Митико нужен рис. Храму нужны ворота. А тебе нужно признать, что этот чиновник только что дал тебе сил совладать с его кошмарами. Прими уже дар, о Великий Ками!

Кузуноки-сама замолчал. Тихий звон серебра резонировал с чем-то внутри него. Он почувствовал, как тепло от искреннего страха и внезапного облегчения смешивается с благодарностью людей.

— Ладно, — выдохнул он, и маленькое помещение храма наполнил аромат камфоры. — Но в следующий раз выбирай ёкаев посимпатичнее. Это ж надо было позвать в деревню Сиримэ!

Статуэтка вдруг ярко вспыхнула изнутри золотистым светом. По всему холму пронесся мощный, вибрирующий гул, похожий на удар колокола. От храма во все стороны разошлась невидимая волна. Мгла в долине вздрогнула и начала стремительно таять, обнажая умытую росой зелень полей.

Ёкаи, почувствовав настоящую чистую божественную силу хозяина холма, с испуганным визгом разбежались, прячась от яркого солнечного света.

А Широ удовлетворенно заурчала, потряхивая своими тремя хвостами, сотканными из белого тумана.

***Храм Кузуноки было не узнать. Старые ворота больше не скрипели — их заменили и выкрасили в сочный алый цвет. Дзито Кагэмаса прислал плотника и корзинку инжира, а после сам пришел почтить ками и проверить, все ли сделано, как он приказывал. Крышу разобрали и заново собрали, покрыв свежей дранкой, а дорожка к храму теперь была аккуратно выложена плоскими речными камнями.

Утро в долине Асагири начиналось, как и прежде с крика облезлого петуха, к которому присоединился тихий звон колокольчика у входа. Люди шли один за другим. Кто-то просил о здоровье детей, кто-то о хорошем урожае, кто-то об успехе в делах, а Гэнроку всегда просил о том, чтобы забыть ту самую встречу с Сиримэ, потому что больше не может пить сакэ и боится, как бы вновь не встретить одноглазого ёкая.

Митико встречала каждого. Она больше не носила заштопанное кимоно. Теперь у нее была новая одежда жрицы: белая косодэ с широкими рукавами и ярко-красные хакама.

— Сначала поблагодарите, — наставляла она молодую женщину, пришедшую с корзинкой персиков. — Кузуноки-сама любит внимание. Расскажите ему, как красиво цветет камфорное дерево и как ясен сегодня день, похвалите его мудрость. А уже потом, когда он согреется вашими словами, просите о своем. Боги — они как люди. Любят похвалу.

Из глубины храма доносилось довольное, едва слышное поскрипывание. Дерево статуэтки Кузуноки-самы словно налилось живыми соками, а взгляд глубоких глаз стал ясным и мудрым, не без капли лукавства.

Широ лежала на верхней ступеньке, подставив живот жаркому полуденному солнцу. Ее хвост, тот, который положено было видеть людям, чуть подергивался. Митико присела рядом и почесала кошку за ухом. Та приоткрыла один изумрудный глаз и коротко мурлыкнула. В этом мире снова воцарился порядок: боги хранили людей, люди кормили богов, а кошка… кошка, как и положено, присматривала и за теми, и за другими.

ГлоссарийМоммэ — традиционная японская мера веса (около 3,75 грамма), которая в период Эдо также служила основной денежной единицей для расчетов серебром.

Ками — божества, духи или святые силы в японской религии синтоизм, которые могут обитать в одушевленных и неодушевленных предметах, явлениях природы или местах.

Некомата — мифический кот-ёкай из японского фольклора; старое или крупное домашнее животное, у которого раздвоился хвост и появились магические способности.

Сиримэ — эксцентричный японский призрак (ёкай), у которого нет лица, но вместо анального отверстия расположен один огромный, светящийся глаз, которым он пугает прохожих.

Мокумокурен — духи, принимающие вид множества живых, моргающих глаз, которые прорастают сквозь дыры в старых бумажных ширмах (сёдзи) или стенах заброшенных домов.

Каракаса-обакэ — классический ёкай, оживший старый зонтик (обычно бумажный), у которого вырастает один глаз, рот с длинным языком и одна нога, на которой он прыгает.

Нуппэппо — пассивный и безобидный ёкай, выглядящий как бесформенный ком сырого человеческого мяса с едва различимыми чертами лица, от которого исходит сильный запах падали.

Нукэкуби — монстры, чьи головы по ночам отделяются от тела, самостоятельно летают по воздуху в поисках добычи и кричат, пока их тела остаются неподвижными.

Косодэ — традиционная японская одежда с короткими (узкими) рукавами; базовое нательное кимоно, которое со временем развилось в современное классическое кимоно.

Хакама — традиционные японские длинные широкие брюки в складку (или юбка-брюки), которые изначально носились самураями, а сейчас являются частью официальной одежды, формы для боевых искусств и облачения синтоистских служителей.

Хиякки Яко — это одно из самых известных понятий в японском фольклоре. Так называют ночь (обычно в летние месяцы), когда все сверхъестественные существа — ёкаи, они, призраки и ожившие бытовые предметы (цукумогами) — покидают свои скрытые убежища, собираются вместе и устраивают шествие по улицам человеческих городов и деревень.