Воля моя

Пролог

Умерший, представ перед Божьим судом,

Был обречен на чудное мытарство:

Ему выбор был дан меж адским котлом

И вратами в Небесное царство.

Стоит выбрать Эдем, но не все так легко:

Вдруг там кроется перипетия?

Вдруг его в вышине ждет отнюдь не покой,

А инфернальная лишь аномия?

Но и пекло является опцией странной;

Может, хочет Мефисто его искусить?

Обеспечит ли ад благодатью желанной,

Или муками вечными будет томить?

И придется душе с незавидной судьбой

Выбирать из двух зол то, что меньшим предстанет;

И когда наконец роковой миг настанет,

Тотчас будет исполнена воля его.

Акт I, «Благодать»

«Смерть — лишь начало для конца;

За нею выбор судьбоносный...

Но он совсем уж несерьезный!

На свете нет того глупца,

Что выберет заместо света мрак.»

…И ведь угораздило же меня вот так вот умереть, что я уж даже не понял, как это и произошло. В полном осознании своей смерти, заметьте; но то, как она до меня добралась, остается загадкой. Хотя, думается мне, уже это и не особо важно, все равно я уже почил. Гм… Интересно, что я еще не чувствую сожаления о чем-то невыполненном, как следует каждому представшему пред частным Божьим судом; должно быть, я еще не до конца мертв, а вот-вот, только что околел. Должен отметить, что я не ощущаю ровным счетом ничего: я стою в лодке, но я не чувствую вымпельного ветра, не теряю равновесия при покачивании на волнах, и не слышу свежий и немного солоноватый запах моря, или то океана. Что-то здесь все-таки не так…

Должен я и отметить то, что меня застали абсолютно врасплох; не так я себе представлял загробную жизнь. На данный момент я, как уже упоминал выше, очень стремительно движусь на небольшом судне из белого древа по направлению к небольшому острову. Вы сочтете это странным, но у меня есть ощущение, что на данный момент я не один в этой лодке: позади меня будто есть еще одна фигура, до чертиков угрожающая, но при том довольно миловидная. Мне не по себе, мне жутко, но я, помня миф об Орфее и Эвридике, не обернусь назад хоть под дулом револьвера, ибо меня терзают сомнения, что это может быть некой своего рода проверкой моей пытливости. Напрасно вы, Боже! У меня хотя и очень исследовательский дух, я все же за свою жизнь боюсь в меру.

Остров этот кажется мне устрашающим… И олицетворяющим одиночество. О, кому же, если не мне, знать, как выглядит покой и отшельничество! Посреди этой бесконечной воды, глубокой и чистой лазури без конца и края, без всяческой живности и без видимого дна, затесались крутые и заостренные, серые и тоскливые скалы, словно пуп всего этого широкого моря. Посередь них вырос небольшой оазис из всяческой хвойной растительности; но что-то в ней было такое чужеродное, такое умопомрачительно иное, что лишь от их вида казалось, что они являются самыми-то буквальными венами этого острова, уродливыми отростками. Вершины, как мне кажется, сосен и кипарисов устремляются так высоко и так сильно закрывают небо, что под ними образовалась такая непроглядная мгла, что лишь зайдя в нее, у вас появилось бы чувство абсолютного животного страха, будто вы ныряете в грязную, вязкую, неприятную и отвратительную гниль. Меня интересует, чем же питается данная зелень, а также как она вообще здесь существует, ежели это загробная жизнь.

Откуда у меня вообще такая уверенность, что я мертв? Что же, предо мной на данный момент стоит гробовидный ящик, в котором я, собственно говоря, проснулся, и из которого выбрался. Форма данного, если так можно выразиться, коробка меня сильно настораживает и в целом наводит на соответствующие мысли. К тому же я, как уже говорил ранее, не чувствую сейчас вообще ничего. Мне это неприятно: я себя сейчас ущипнул так, что у меня при жизни остался бы синяк, а сейчас я не то, что не пикнул даже, но и на ощупь кожа была… Иная. Я будто ущипнул резиновую куклу; повидав за жизнь многое, мой эпидермис высушился и огрубел, но теперь я будто поменялся им с новорожденным младенцем – таким гладким и девственным он был. Одеяния на мне были… Также говорящие о моем положении. На мне был длинный, отвратительно бледный саван, даже без должного рисунка – он мне, честно говоря, ужасно не нравился, но у меня более нет права на споры, да и те, с кем я бы поспорил, остались там, на том свете. Забавно и то, что нынче, когда я, несомненно, скончался, более не работает декартов принцип cogito ergo sum, ибо я мыслю, но явно не существую, либо же существую на абсолютном и трансцендентном плане бытия, что скорее считается неким сверхсуществованием, нежели обычным состоянием души.

Но вернемся к описанию острова. Интересно, что скалы по правую и левую стороны несколько отличались: таким образом, та, что слева, была угольного цвета, более резкая и мрачная, и при виде наводила лишь смертную печаль и скорбь; правая же была на первый взгляд словно мраморная, выглядела она ухоженно и гладко, и вызывала некую радость и расслабление.

Кроме того, в обеих из них было выточено два входа, но и они тоже были разные. В первой упомянутой находилась небрежно сделанная расщелина, в которую пролезть хотя и можно было бы, но с каждым следующим шагом дышать и вообще двигаться становилось бы все сложнее и сложнее, и в конце концов вы бы просто застряли и не смогли бы даже толково мигнуть. К тому же, даже издалека было видно, что данная прорезь, простите за выражение, источает именно-то мрак, тьму в самом ее натуральном виде. Я поначалу даже попытался приглядеться, не веря в такое удивительное явление, но так и было: трещина буквально люминесцировала чернотой, будто в ней укрылась от солнца сама ночь. Невероятно…

Справа же… О, я не могу назвать это ущельем. То была парадная, радушно встречающая своих гостей: аккуратно выдолбленный проход в туннель находился под мраморным, именно-то мраморным, навесом, и вел куда-то далеко вперед, в свет, ослепляющий и непроглядный. Сам по себе он лишь своим видом вселял греющую душу надежду, радость, разрывающую живот, и невольное волнение пред чем-то важным и казавшимся ранее невероятным, но на деле существующим. Интересно и то, с какой же нечеловечной, сверхъестественной скрупулезностью строитель занимался возведением навеса: я издалека видел, насколько ровны две сияющие белые колонны, насколько идеально чиста поверхность крыши. Удивительно!

Теперича, лишь стоило мне завидеть эти входы, в сердце моем поселилось такое безудержное нетерпение, такая детская пытливость, что мне захотелось тотчас же пришвартоваться к острову что бы то ни стало, как можно скорее. Невероятно, но мою мысль будто прочли, и наша посудина пошла еще более стремительно, чем до того, и всего лишь через минуту мы достигли каменного брега. Босыми ногами я сошел на него, и внезапно то жуткое, необъяснимое присутствие слегло с моих плеч; я быстро обернулся, но ни судна, ни следа некоей бытности я не нашел – меня вновь окружала лишь бесконечная вода. Кроме облегчения, внезапно сердце мое поразила странная утрата: я будто потерял последнюю нить, связывавшую меня с тем миром, миром живых. Будто теперь я окончательно и бесповоротно остался здесь, без всякой возможности вернуться. Впрочем, я довольно быстро оправился от этого, и потому перешел к осмотру острова.

Я оглянулся по сторонам в поиске различных интересных деталей, готовых утолить мой голод познания, и их достиг. Я заметил, что кое-где были некоторые остатки некогда существовавшей цивилизации; вы подумайте только, в загробном мире она когда-то была, живая, дышащая! К уже упомянутым мною входам вели достаточно аккуратно сделанные ступени, в скалах также были и другие заблокированные проходы, а в местах были проложены каменные тропы. Из данных наблюдений у меня появилась теория о том, что, возможно, данный остров был изначально населен феаками, одним из блаженнейших и убогих народов. Возможно, что однажды, при угрозе абсолютной гибели, они обратились к небесной силе за помощью, и их народ вместе с ними переместили навеки сюда, в этот план бытия. Сами феаки погибли однажды, а остров все стоит… Я в очаровании разглядывал все, на что только падал мой взгляд, пытаясь насытиться тем удивительным миром, скрытым от материального существа. Воздух здесь был тоже очень интересный: я вдыхал его, и мои легкие наполняются настоль питательной, насущной, прекрасной субстанцией, что мне вновь хочется жить, или, по крайней мере, существовать. Я не слышу звуков, я слышу мелодию, которая доносится с небес… О Боже! Ангельский хор услаждал мои уши, звуки арф заставляли расслаблять плечи, а органы зазывали восхвалять Бога. Меня будто ждали в этом мире, ждали очень долго, иначе я не могу объяснить, почему мне здесь так хорошо, почему я словно всегда, всю жизнь здесь был, почему душа моя вырывается из моего тела, чтобы обрести абсолютный покой. Я ранее говорил, что ничего не чувствую, но сейчас я чувствую сверх меры: стопами я чувствую холодные камни и приятную траву между ними, в моем рту будто амброзический вкус, я чувствую приятный запах влажной земли, а глаза мои наслаждаются представшей картиной. Но самое главное, что я заметил, то был вещий камень.

Я сначала подумал, что это обыкновенный валун, оставшийся от, возможно, некой постройки. Подойдя ближе, я, к своему удивлению, понял, что на нем была надпись на неизвестном мне языке; из интереса я приложил ладонь к гравировке на нем, и внезапно в моем сознании начали проявляться слова, складывающиеся в текст:

«Слева ад, и справа Рай,

Все, что хочешь, выбирай!»

Несмотря на невероятную простоту сказанного, долго я не понимал, что конкретно от меня хотят. Где ожидаемый мною Божий суд, где жуткие мытарства, где ангелы? Нет, не должен судить меня какой-то булыжник; здесь, должно быть, ошибка. Я обвел странные символы снова, но получил все тот же исход – и это вводило меня в абсолютный ступор. Неужели Бог, сам всеобъемлющий демиург, даст мелкому человеку, мелкой сошке, демократичный выбор? Неужели не осудит он его, и позволит ему свободно избирать свою судьбу и свое счастье? Но ведь это абсурд: земля греховна, и человек, ходящий по ней, соответственно. Тогда каким образом мне дали право на волю, тем более в таком странном случае?

Возможно, я не настолько плох, чтобы пасть в ад, и не настолько хорош, чтобы улететь в Рай. Странно, что я не попал в то же самое Чистилище; я, по крайней мере, не чувствую того совестного огня, который должен был бы пожирать меня с головой. Допустим, что мои родственники, если они, конечно, знают о моей кончине, настоль сильно молились за мою душу, что облегчили мне пребывание в нем, или, может быть, и вовсе… Намолили за меня благодать свыше.

Да, должно быть, это так! Мне самому не верится, но неужто Господи смилостивился надо мной! Всю жизнь свою я прожил плохо, всю прострадал, и что день – то было угнетение, в каком бы то ни было смысле. Меня угнетали дома, на работе и даже во сне – да я сам себя, право, угнетал! Все я всегда терпел, молчаливо и тихо терпел, словно анахорет, ожидающий блаженства и неги после своей смерти – и вот он я, добился, черт подери! Так-то и оно.

Таким образом, следуя методу бритвы Оккама, я, несомненно, выберу Рай, что и будет хотя предсказуемым ответом, но зато единственно правильным. Ведь неужели есть человек, что выберет заместо Рая, заместо вечного духовного покоя, бесконечной мудрости, созерцания прекрасного и высокого и бессмертной нематериальной жизни ад, муки жуткие, кровавую баню и абсолютное убиение души? Терзания, что ждут в инферно, не остановятся никогда, и тысячелетие за тысячелетием вы будете лишь страдать, ощущать одну лишь опустошающую боль. В такой атмосфере вы окончательно лишитесь рассудка, и тем самым закончите разуметь, мыслить; а следовательно декартову принципу, и существовать. И заметьте! Одно из другого ведь выходит. Если вы отправляетесь в ад, то вы его, должны быть, чем-то удостоились, а раз удостоились, значит, на земле вас вряд ли любят. А ежели не любят, то и память о вас не ценят; соответственно, когда умирает память, человек перестает существовать на любом плане бытия, ибо на земле вас не поминают, а в загробной жизни вы медленно теряете рассудок, днями и ночами испытывая неописуемых размеров кару.

Все это, однако же, довольно просто, на удивление просто. На мой взгляд, любой человек может прийти к данным умозаключениям довольно быстро, и, хотя мне очень льстит версия с моей достойностью Рая, я все же имею некоторые сомнения по этому поводу. Какие именно? Пожалуй, я и сам не до конца уверен; я чувствую лишь то чувство, когда в материальном организме кортизол вырабатывается. Гм…

Для тщательного расследования, и дабы не попасть впросак случайно, я должен вблизи рассмотреть ранее описанные мною проходы, которые, собственно, и решают мою судьбу. Начнем с ближайшего: вход в, предположительно, ад был очень мрачен, и природа его была исключительно загадочна для меня. Я разглядывал то узкое ущелье в поисках ответа на свой вопрос, но в результате ничего по-настоящему цепляющего я не нашел; впрочем, из интересных замечаний было то, что, просунув руку в ту светящуюся мглу, я на момент не увидел ничего. Моя рука исчезла, пропала без всякого следа своего некогда существования: она лишилась чувств, лишилась будто бы самого своего существования, и на миг в моей голове промелькнула мысль, что ее вообще никогда не было. Я в ужасе высунул ее, и тотчас ко мне вернулось снова ощущение мягкого воздуха, окружающего ее. У меня тогда появилась гипотеза, что при погружении в данную тьму душа теряет свою оболочку и окончательно становится нематериальной и бессмертной субстанцией. Из этого следует, что я на данный момент являюсь чем-то вроде куколки, вынашивающей бабочку; а сам по себе материальный человек и вовсе гусеницей. Гм… Что ж, вернемся к расследованию.

Придя ко входу в, как было сказано на камне, Рай, я тотчас ощутил сильное облегчение, и из самого туннеля меня будто зазывали, затягивали. Я отмахнулся от этого чувства и постарался подойти к рассмотрению наиболее рассудительно. Я разглядывал вход и раз за разом проводил по одному и тому же месту, но все было тщетно; я не наблюдал абсолютно никаких изъянов, вход был буквально совершенен! Тогда я пришел к выводу, что все было специально обустроено так, чтобы вызвать у умершего полное лишь доверие, и случайно не отвергнуть его от пути к возможному искуплению. И это, пожалуй, вполне себе правильно, ибо, видя абсолютный идеал, верующий свяжет его именно-то с Богом. Окромя того, я заметил, что сам по себе внутри туннель гораздо длиннее ширины скалы, хотя, когда я плыл на лодке, он, наоборот, казался мне коротким… Жуть.

В отчаянии я вернулся обратно на то же место, с которого и начинал. Я опустил свою голову обратно на камень и начал пристально разглядывать надпись: подчерк казался мне смутно знакомым, но как бы я не старался разглядеть этот язык, я не понимал его до того момента, пока не прикасался напрямую. Лишь тогда текст будто въедался в мой разум, оставляя на месте подобного вида гравировку. Я вновь и вновь проводил по предсказательному булыжнику, пока не сдался и случайно опустил руку чуть ниже. Мое сознание внезапно будто поразило грозой, и строки незамедлительно были дополнены:

«Слева ад, и справа Рай –

Все, что хочешь, выбирай!

Но мы дадим тебе совет:

Здесь в справедливости ответ.»

Акт II, «Геенна»

«Я человек; я низкое созданье,

И оттого не верю в возвышенье,

И в то, что искупить мои грехи

Все же возможно, вопреки

Любым началам справедливым.»

В неверии я снова раз за разом проводил рукой по камню, но все оно было зря. Я в опустошении сел рядом с ним, немного, так сказать, приобнял его холодную поверхность и стал думать. Что может это значить?

Пожалуй, есть возможность, что Господь лишь проверяет меня на честность; что-то навроде иллюзии выбора просто для того, чтобы узнать, насколько я отдаю, или же отдавал, себе отчет в своих действиях, земных и греховных.

Стоит взглянуть на ситуацию с этой стороны… Достоин ли я Рая вообще? Ведь да, мне дан был свободный выбор, право на него, и я вполне себе могу сейчас просто взять и пойти в Эдем, в райские сады, и никто мне даже не помешает. Но буду ли я его достоин? Будет ли то справедливым выбором? Я не хочу опростоволоситься пред Зиждителем; представьте себе, как это будет – человек, мелкий человечишка, попытался обмануть весь Божий суд, самого Творца, Всевидящего и Всевышнего! Ужас, стыд и срам меня охватывает при воображении такого события; да такой сильный, что живот скручивает нечеловечно, страшно, жутко.

Не верю я, что не свершил я ни одного греха за жизнь! Не верю и в то, что предоставили мне возможность искупить их за счет всего лишь рефлексии. То будет против всякой справедливости, упомянутой на камне; хорошо было бы еще то, если бы я еще при жизни постарался загладить содеянное, но я не сделал того, и соответственно, я недостоин Рая. Позвольте мне, друзья, провести над собой суд, и сознательно осудить себя за всякие грехи, совершенные мною на земле.

Я не был уж слишком обжорлив на протяжении своей жизни. Да, пожалуй, каждый человек однажды свершал сей грех; такова его натура, и без нее он не может. Когда пред нами на столе стоит тысяча лучших в мире блюд, вкус которых настоль нежен и прекрасен, что даже самого всеядного человека сделает гурманом, то волей-неволей вы захотите опробовать каждое вплоть до последнего. Вы будете объедаться и объедаться, есть и есть сверх меры, пока не дойдете до последнего и не сделаете вывод, какое же из них самое лучшее. В будущем вы все равно будете на каждом столе выискивать то самое кушанье, и ежели найдете, то будете съедать его самым первым даже несмотря на самые всякие этические принципы. И все это – основа чревоугодия, одного из смертных-то порочностей.

Алчность. Ближайший к чревоугодию грех, пожалуй; и его свершение в большинстве своем тоже зависит от финансового положения человека. Если человек беден, то ему и жадничать-то нечем; но заметьте! Стоит даже малому проблеску богатства проявиться в жизни оборванца, как сразу же он станет жутко жадничать; иногда даже происходит такое, что нищие пуще богатых дрожат над копейкой, да так, что при приближении чужака на него еще и, подобно псине, лают! Но всему этому есть вполне себе рациональное объяснение: Homo sapiens является единственным в своем роде разумным родом, и вместе с разумностью приходит и желание жить лучше всех. И если однажды что-то позволит ему жить лучше, хотя бы даже и гипотетически, то он этим чем-то будет так сильно дорожить, что в результате будет готов за эту вещь хоть убить. Это и есть алчность, жадность, все это оно-то и есть.

Не то, чтобы у меня была возможность когда-либо объедаться, да и тем более алтынничать: всю жизнь я прожил хотя и не то, чтобы в нищете, но и не в достатке; было у меня житие вполне себе ординарное и непримечательное, и сам по себе я никогда прямо-таки не мог позволить себе стоящего пира-горой или настоль сильно увлечься какой-то идеей, чтобы начать на нее одержимо копить. Денег было мало, и все было распланировано вплоть до самой малой копейки, потому за всю жизнь я, честно говоря, ни на что так и не накопил… Впрочем, помню я, что нередко в гостях я позволял себе не скромничать и многовато, скажем так, лакомиться. Но из-за своего затворнического образа жизни в гостях я бывал изредка, и все то было оттого, что я в обыкновенное время много трапезничать не мог. Гм… И что же это значит? Значит ли это то, что я отчасти виновен по этому поводу, или же даже малейшей шаг в сию сторону считается грехом? Неясно. Пожалуй, продолжим размышление, и тогда ситуация станет более прозрачной.

Похоть… Мало я знаю о том грехе. Я не думаю, что он част среди людей, тем более в наше-то время; люди одиноки, одиноки безразмерно. Мало кому удается когда-либо достичь хоть верного партнера, и что уж говорить о постоянно сменяющихся. Я выскажу и свое мнение по тому поводу: сей грех, пожалуй, на мой взгляд является одним из самых ужасных. Прелюбодеяние равно моральному убийству; сколько раз свершались случаи, что человек, узнав о предательстве своего спутника, ближайшего друга, единственного в своем роде, свершал еще более тяжкий грех: самоубийство? Сколько раз мужи, свершавшие блуд, обманывали своих любимых и уходили от них, бросая на произвол судьбы? Сколько раз девицы, ставшие жертвами совращения или, хуже того, изнасилования, становились также и жертвами абсолютного уныния в будущем, апатии и депрессии? Сколько раз люди, свершая кровосмешение, обрекали целые поколения своих детей на уродство, недоразвитость и жизненные страдания и отовсюду гонения? Я не буду тянуть; мне стыдно даже думать об этом грехе, ведь так ужасно, так гадко и так бездушно может поступить с доверившимся ему человеком лишь тот, кто внутри абсолютно гнил и бессердечен. И потому я незамедлительно скажу: горел бы я в аду, если бы свершил сей грех, ненавидеть бы мне себя всю жизнь, если бы свершил сей грех, никакого мне прощенья, если бы свершил сей грех. Боюсь я его бесконечно, и сложно было бы мне жить, ежели бы со мной поступили так, как я описывал выше.

О, гнев! Что есть гнев? То есть желание вредить своему ближнему, в моральном или же физическом виде. Гневающийся человече не управляет собой, и хочет лишь вреда, мести, боли в глазах других. Ярость также может быть направлена не только во вражескую сторону; часто люди, сами того не понимая, наносят ущерб своим любимым, своим друзьям и своим родным. Грустно это, тягостно и обидно, но свойственно людям, ведь гнев – то единственный иногда способ доказать свою правоту. Впрочем, также люди часто друг друга и прощают; людей добрых и незлопамятных гораздо в мире больше, нежели тех, кто до самой смерти будет ваши проступки вспоминать.

Сам по себе я врагов не имел, и потому гневаться мне было не на кого. Я мягкий человек, мягкий и простодушный, и чаще гонениям подвергался, нежели их провоцировал. Почему? Пожалуй, я сам не знаю: с самого рождения мне не хотелось никого ни бить, ни обижать; я общался лишь с исключительно преданными мне людьми и не терпящими меня, а любящими-то именно. Когда меня кто-то колотил, я молча терпел, пока это закончится; когда что-то забирали, я лишь ждал, пока мне вернут. И хотя внутри меня и сидело некоторое негодование, я подавлял его и никогда по-настоящему не выплескивал, а если и делал это, то исключительно в виде исповеди своему ближнему. Это нерационально и наивно, и нередко мне сильно от кого-то доставалось, но никогда желание наносить боль не появлялось, и потому я просто продолжал мирно жить. Моей гипотезой является то, что я при жизни боялся заставить ненароком себя ненавидеть, ибо не может душа моя сидеть на месте, если нанесла однажды кому-то боль.

Зависть, пожалуй, является самым интересным пунктом… Если смертный хоть раз увидит след лучшей, нежели у него, жизни, то, несомненно, вплоть до самой смерти он будет стремиться именно к ней, сознательно или бессознательно время от времени завидуя. Не всегда зависть – это скрытая злоба и презрение, и нередко она встречается как банальная досада по поводу неимения того, что есть у ближнего. Не самый уж страшный, но и не самый безобидный порок: зависть часто не приходит одна, и иногда из-за нее люди даже убивают друг друга, лишь бы присвоить себе то, что ценное есть у другого, тем самым смешивая с ней гнев, гордыню и жадность.

Каюсь, завидовал! Однажды мой друг придумал интереснейший сюжет, и после того, как он мне его рассказал, я долго и долго печалился по тому поводу, что сей сюжет пришел в голову не мне. Но должен требовать я амнистию! Ибо согрешил, но вреда никакого и никому не нанес, и очень вскоре оправился, а для себя лишь вынес урок; как творческая личность я стал стремиться к оригинальности в сценарии и продуманности столь тщательной, чтобы каждая деталь была прописана до самой последней крошки. С товарищем своим я не перестал общаться, и был до последнего дня ему предан; и рад я сейчас, что на месте сем стою именно я, а не приятель мой. Каюсь, снова каюсь…

Уныние… Тоже странной природы грех. В наше время он совершенно неизбежен: из-за того, что время сейчас очень неясное и положение мировое довольно печальное, любая личность, если у нее есть хоть зародыш эмоционального интеллекта, может неосознанно скатиться в пропасть, тьму своей собственной неопределенности. Человеку сложно видеть свое будущее, он не понимает, доживет ли он до следующего года и что ждет его завтра, и оттого он чувствует моральное опустошение и увядание интереса к общему миру, тем самым встречая закат радости. И я еще не упоминаю всякие более мелкие и личные происшествия, которые, несомненно, случаются в жизни у каждого, и сбивают его с пути. Будь то неожиданная смерть ближнего, расставание с любимым человеком, разочарование в чем-то ранее важном или неоправданные ожидания – все оно вводит в уныние, и дабы вылезти из него, придется переступить всю свою боль, всю свою тоску и мерехлюндию и постараться перейти в новый этап своей жизни, смириться чем-то и жить далее.

Я не буду даже стараться оправдать себя – каюсь, я вновь согрешил. Я много раз впадал в уныние, и то является чуть ли не самым частым свершаемым мною грехом – я всю жизнь прожил в моральном одиночестве, и хотя меня окружало много людей, по-настоящему честным я не мог быть ни с одним из них. Все эти люди были прекрасны, но я всегда чувствовал себя в компании лишним, будто меня тайно недолюбливают; это вводило меня в невыносимую грусть, она выедала мои внутренности, и долгими днями я мог проводить в затворничестве, тихо ревя и грустя. К тому прибавлялась уверенность в том, что у меня ничего не получится – я всегда был чрезвычайно пессимистичен, и верил будто бы в худший исход, и, хотя ожидания оправдывались нечасто, я продолжал унывать, и день за днем становился хуже. Я так окончательно и не оправился от сего греха: вплоть до самой смерти я сохранял свою мрачность, и, хотя больше не был в той глубокой яме безнадежности, в которой был очень долгое время своей жизни, оставался при своем удрученном взгляде на все окружающее. Мне теперь жаль, что я так много драгоценного времени своей жизни потратил на неизлечимую хандру, но что уж поделать теперь – все равно все уж кончено.

И наконец, гордость. Пожалуй, сей грех тоже довольно страшен; вспомним того же самого Родиона Раскольникова из «Преступления и Наказания» Достоевского – это прекрасный пример того, что делает заносчивость с человеческим духом. Люди, считающие себя выше всех, могут пойти на что угодно, лишь бы доказать это и подтвердить свое тщеславие. Побеждая, человече доказывает, что может быть умнее или сильнее других людей. Люди самоутверждаются, оскорбляя или избивая тех, кто не может дать отпор. Люди убивают, чтобы просто ощутить, что они выше всех по всем планам. Делая что-то ужасное, оскверняя что-то прекрасное, одержимые гордыней получают лютое самоудовлетворение и лишь временно утоляют жажду возвышения, и потому рано или поздно вернутся к совершению тех же самых отвратных действий во имя якобы прекрасного и высокого. Есть у меня гипотеза, что возвышенными подобные свершения гордецы считают лишь из-за собственной низменности и ничего более.

Но гордился ли я за жизнь? Сложно мне ответить на сей вопрос, ибо если бы я чувствовал высокомерие, то вряд ли бы это понял, ибо считал бы это правильным действием. Судить себя за сей грех я считаю наиболее сложным занятием, и потому постараюсь я лишь вспомнить хотя бы один момент, где я, в виду своей постоянной рефлексии, отдавал бы себе отчет о своем эгоизме. Гм… Я помню случай, как однажды, еще в глубоком детстве, мы с другом случайно перепутали рисунки и показали их своему учителю; я узнал о подмене слишком поздно, но, хотя я и мог извиниться и отдать рисунок тому товарищу обратно, ничего не сделал, и таким образом я получил высокую оценку, и мой друг – оценку пониже. Приятель не обиделся тогда, но иногда я до сей поры думаю о том, казалось бы, мизерном случае, и стыжусь. Пожалуй, вам и вовсе эта история покажется забавной, но прошу вас, не смейтесь – я предельно честен.

Что же теперь? Я исповедался, но как таковых грехов я… Не обнаружил. Какова здесь упомянутая ранее справедливость, породившая все эти сомнения? Осуществленных и неосуществленных грехов у меня равное количество, и потому я не могу отправляться ни в Рай, ни в ад. Я обычный смертный, во мне нет ничего уникального, и всю жизнь я всего лишь жил, как и большая часть человечества в общем. Что делать мне тогда, Господи? Что хочешь от меня ты?

Я оглядываюсь по сторонам в поисках каких-то изменений, возможно, зацепок, которые скажут мне, куда идти. Я проверяю камень снова и снова, снова и снова. Я взываю к Богу… Но все напрасно. Все осталось на месте, ничего не сменилось, и даже хвойные древа не качались под напором ветра – все символизировало абсолютную безмятежность, невозмутимость и равнодушие.

У меня, честно говоря, началась некоторая паника, и я начал метаться из стороны в сторону. Неужели я останусь на этом острове навсегда? Нет, черт подери, нет, такого не может быть; то обозначит полную духовную смерть, и от тоски я потеряю здесь рассудок, от невозможности действия я просто сгнию здесь, и не останется от меня более ничего.

Я думал, долго и тревожно думал, и так уж мне было жутко, что еще чуть-чуть, и я бы вновь впал в уныние, как это было еще при моей жизни; но потом взгляд мой пал на тот мрак под всей той хвоей, всей той растительностью. Моя безысходность стала настоль интенсивной, что в голове моей промелькнула мысль нырнуть туда и скрыться в мире той слепоты, той тьмы; и внезапно, прежде чем я успел хотя бы сообразить, мой разум заставил меня вступить в этот сумрак. Меня окружила пугающая пучина, и всякие звуки, всякие чувства покинули меня: я будто стал нагой и лишился всякой оболочки.

Акт III, «Апория»

«Нет, должен же здесь быть подвох!

Не даст мне мир сей расслабленья,

Коль я не дал повиновенья;

И потому я, не жалея крох,

Съем на застолье нищих хлеб насущный.»

Батюшки… Что же случилось-то со мной? Неужели я в ад попал?

Как быстро сменилась хотя и тихая, но уютная в некоем роде атмосфера абсолютной сенсорной депривацией: я витал в пустоте, и не было у меня ни рук, ни ног – меня поглотила леденящая, вселенских размеров чернота, всего меня сожрала, и стал я оттого будто бы бестелесным совсем. Черт подери, что же это такое? Я подумал о том, что хочу подвинуть руки, и ощутил себя так, будто лишь сильнее погряз в мерзком болоте; с каждым моим, как мне казалось движением, я будто лишь глубже и глубже погружался в эту омерзительную дрянь.

Вы не представляете, каково это – ничего не чувствовать. Это мучительно, это страшнее любой боли, это нечеловечески ужасно и душераздирающе, что лучше бы я вечность горел в огне, чем просто потерял всякие ощущения. Я будто потерял одну из самых важных частичек себя, будто теперь на самой моей душе зияет рана: чувства мои позволяли мне описывать все, что вокруг меня, но теперь я не могу даже понять, что сейчас со мной происходит. Все мое окружение – туман, излучающий то ли свет, то ли лишь ослепляющий тьмой; я ничего не мог понять, ибо зрение мое отказало мне же самому. Ничтожащая, гнетущая тишина въелась мне в разум, оставила такое жуткое клеймо, что я уже сейчас начинаю терять рассудок… Здесь нет ни ароматов, ни запахов, ничего – лишь бездонная тоска, маета и томление, выжирающее все, что у вас когда-либо было. Я постепенно перестаю быть собой…

Я выбраться должен, должен выбраться, как можно скорее! Есть ведь отсюда некий выход… Неужели я так глупо уничтожусь, рассеюсь, как прах? Я ощущаю себя пылинкой в этом бесконечном пространстве; мое сознание превращается в хаос лишь от осознания того, что все окружающее меня неисчерпаемо, неистощимо, вечно. Я ничтожен, абсолютно сам по себе ничтожен пред этой далью, пред этой протяженностью.

Я могу дышать… Я, по крайней мере, думаю, что я могу дышать. Воздух здесь тлетворный и затхлый, к тому же мглистый; когда он наполняет мои духовные легкие, я чувствую лишь желание высвободиться отсюда, вырваться наружу, на тот самый остров, ибо лучше уж вообще не дышать, чем дышать этим смрадом. Сама по себе атмосфера здесь была пакостная и липкая: она хватала тело цепкой хваткой и не давала уйти, точно болотница. Безобразный кошмар творился в этом месте, вводящий меня исключительно в панику и вызывающий дрожь пред чем-то настоль неописуемым, настоль необъемлемым, что даже думать о нем ввергает меня в чрезмерный трепет. Что станется со мной? Что сделал я тебе, Боже?

Нарастало мое чувствие угрозы отовсюду, и с каждой минутой мое дыхание становилось все более частым: я ускорял свои мнимые движения, я паниковал и тревожился; я пытался кричать, но у меня не было рта! Со временем у меня начались галлюцинации, и мне начало казаться, что медленно я становлюсь сам по себе частью этого поганого места: мое сознание становится похожим на студенистую, уродливую субстанцию, подобную той люминесцирующей тьме, в которой я нахожусь. От такой мысли мне стало страшно одиноко; я подумал, как это, верно, туго, целыми вечностями быть необозримой и вечной, но разумеющей тварью, которая ничего более не может, кроме как страдать. Пришла мне в голову и гипотеза, что все это место – это амальгамация таких же многострадальцев, как и я сам, которые обречены во веки веков томиться в этом измерении, в этом вместилище невиновных грешников.

Минуты ли прошли, или часы – я утратил счет времени… Я в полной беспомощности пытался выкарабкаться своими эфирными руками из этой топи, но то было впустую. В конце концов я испугался, что действиями своими делаю лишь хуже, и потому перестал что-либо делать, остановился и сдался. Паника постепенно поутихла, и я, хотя мне было чрезвычайно жутко, заставил себя в некоем роде смириться с этой ситуацией и подумать, что теперь я могу сделать. Ежели я не смогу выбраться, то мне предстоят вечности в этой невыносимой вязи, и потому у меня нет выбора, кроме как приспосабливаться к этой ситуации.

Гм… Может, сей мир позволяет вам материализовывать то, что могу вообразить своим разумом? Я представил себе тот же самый остров: так отчаянно представил, так детально, до самого последнего камушка. Мозг был задействован на всю сотню процентов; я пытался буквально возвести все свое столь полюбившееся окружение заново, с нуля. Господи, все бы я отдал за то, чтобы вновь увидеть тот маленький островок, ставший мне пристанищем! Я все бы отдал за то, чтобы даже боль ощутить на своем теле; что угодно, лишь бы не это ничто.

Но остров не появлялся. Моя гипотеза не подтвердилась, и это повергло меня в досаду. То была более не печаль, нет; именно-то досада оттого, что у меня не получается. Кроме того, досадовал я и по поводу несправедливости своей судьбы.

Вопреки своему прежнему утверждению о том, что «в справедливости кроется ответ», так называемый первовиновник бытия просто отрекся от данных слов и отказался помочь мне в ситуации, когда справедливость как таковая не работает, ведь я по сути своей равноценно виновен и невиновен. Уж лучше бы я претерпел очищение в пургатории, нежели сейчас страдал окончательно и безвозвратно в этой бездне. Неужели не мог Боже дать мне шанс, возможность все исправить? Хорошо бы еще, если бы свершил я большую часть грехов; то было бы вполне себе справедливо, и я думаю, что было бы справедливым и самому отправиться в сие место, но ведь я отчасти безгрешен! Это вызывает у меня жуткое негодование: какой же правосудный демиург наплюет на раба своего и отправит его в самые жуткие для него муки?

Я объявляю бунт! Бунт-то я объявляю не из непокорности далеко, а из обратного абсолютно: желания доказать свою невиновность и праведность, преданность. Все это вытекает из того, что этим волнением я не хочу вызвать именно-то революцию как таковую, а воззвать Вездесущего к исключительно совести, ежели она у него есть; а она ведь-то у него есть явно. Я данными своими действиями не хочу наслать на самого себя кару небесную, а хочу лишь вызвать именно-то жалость. Да-да!

Выбираю я пассивное сопротивление. Именно-то пассивное, ибо делать я все равно ничего не могу; всего лишили меня, последнего имущества, последней оболочки, что у меня была, и потому теперь не могу я ничего себе позволить, ни шага влево, ни шага вправо. То есть, я вообще действий никаких особо совершать не буду, я всего лишь выберу оставаться в том месте, в котором нахожусь на данный момент.

Мне хотя и не симпатизирует данный вариант, но ничего я более себе позволить не могу; не выбраться отсюда, даже учитывая мое преогромное желание. Возможно, однажды Господи вспомнит об одном мелком грешнике, о которого он постоянно спотыкался, который не был достоин ни Рая, ни ада, и вызволит его отсюда; но ведь возможен и исход такой, что специально Создатель не обращает на меня внимания, лишь бы не утруждать себя и не напрягать свою вечную нематериальность.

Я не знаю, насколько хорошо я поступаю, но иного выхода я здесь не вижу, и право на жалобу я имею! Ибо несправедливо поступили со мной, исключительно несправедливо. Как мог Творец меня предать? Я чувствую сейчас, будто внутри меня растет ком, но не такой, что при жизни: я будто сам этим комом становлюсь, и что даже не я его частью являюсь, а он меня!.. Горе мне, горе… Теперь я выгляжу как надутый ребенок, право. Кажется мне, что я сейчас больше притворствую, нежели по-настоящему изъявляю свое превеликое неудовольствие; внутри меня сидит ощущение, будто я должен что-то понять такое, что помогло бы мне отсюда выбраться. Но мыслей у меня мало, и все они чрезвычайно тихие какие-то; в этом пространстве все мысленное будто становится реально звучащим, и теперь это не выглядит, как внутренний монолог, а полноценное ораторство, причем пред самым-то настоящим Божеством.

Молчание, абсолютное лишь молчание. Никаких знаков, показателей отдачи к моим действиям. Неужели я Господа от себя оттолкнул? Запинается он об меня, запинается… Я лишь мешаю. Всю жизнь об меня кто-то запинался, помню. И в детстве об меня постоянно кто-то спотыкался, и в отрочестве, и вплоть до самой смерти; постоянно. В школе, всплывает в разуме момент, часто у меня что-то стаскивали, пока я не видел, и не отдавали; потом же, ежели я замечал пропажу, все отрицали ее и качали головой. Когда просил я о чем-то, многих это лишь бесило, и они просили поскорее отлипнуть; я же покорнейше отлипал. В отрочестве была у меня влюбленность, и в страхе потерять ее, я был с ней очень тактилен и нежен; думается мне, что часто ей это жутко надоедало, и я ей весь по своей природе надоедал, до самого посинения. Я как-то тогда об этом даже и не задумывался, а теперь мне горько, горько так, что я бы плакал, если бы можно было. И до погибели своей, знаю я, я всем лишь наскучил; во время лихорадки я просил, если уж ворошить память, стакан воды, и жена моя, моя прекрасная, которая и так столько всего для меня делает, во всем лишь помогает, всегда лишь добродетель свершает, подала мне тот стакан, вопреки всякой рациональности. Ведь она непременно должна была отказать, непременно должна была; в мыслях она, наверное, и хотела это сделать, но из жалости ко мне подала мне ту живительную влагу, которая мне так была нужна. Зря она это сделала, лишь зря; лучше бы я тогда помер от лихорадки и перестал ее мучить, освободил ее от хотя и несознательного, но рабского труда.

Неужели я и впрямь всем докучал? Неужто я был для всех лишь отвратительным: клейкий и дрянной мальчишка, глупый и навязчивый отрок, мерзкий и ворчливый старик? О, Боже… Неудивительно тогда, что я самому Отцу, самому Строителю мироздания насточертел; как же это безнадежно, как же безотрадно и чернушно. Нет мне прощения, ибо то, на мой взгляд, самый страшный, самый непростительный грех! Быть настолько всеми ненавидимым, настолько всем ненавистным, что они даже говорить это не желают, ибо не считают тебя достойным не то, что слова их малейшего, но даже плевка в спину! Господи, как это ужасно… Нет, нет, нет! Я не достоин ни Рая, ни ада! Как смел я взывать к справедливости… Я достоин лишь только бесконечного гниения, вечной муки от всего лишь взгляда на самого себя. Сделай меня, Боже, подобным всему этому смраду, всей этой порче! Чтобы лишь от лицезрения своего безобразия я ощущал одно только омерзение, чтобы к самому себе я испытывал исключительно только презрение. Я не хочу более знать, что я есмь я – я добровольно готов лишиться всего своего рассудка, лишиться самого своего существования, всего самого ценного, лишь бы не осознавать весь это позор на себе, лишь бы не понимать, насколько стыдно и срамно мое положение. Утешь мое существование, облегчи его, я молю тебя – уничтожь меня!

Чувствую я, как содрогается все пространство внезапно… Отчего? Неужто услышал Господень Милостивый мои никчемные просьбы? Благодарю тебя из последних остатков моего осознания; аминь! Я чувствую, как вместе со всем этим местом колеблется и мой разум, весь мой дух; исчезают воспоминания медленно и постепенно, и я интерпретирую это, как настоящую, истинную смерть и окончательное духовное несуществование. Не будет более такого человека, как я, и никогда не было; я надеюсь искренне, что на земле мои родные проявили акт милости и забыли меня, как страшный сон, как плесень прошлого, как пыль, стертую тряпкой с полки. Пространство неожиданно для меня начинает сужаться, возможно, таким образом пытаясь задавить меня, погасить всякое пламя рассудительности и оставить лишь безумный, одержимый след того никчемного маленького человечишки, который был всю жизнь будто назойливая муха и ничем более.

Воздух накаляется, и разум мой будто начинает плавиться. Все ранее казавшиеся бесконечными темные просторы становятся уже, до того уже, что я задыхаюсь, мои вздохи становятся реже и короче. Сама моя душа, все это нутро начинает давиться, жаться и стесняться. Я не уверен, сколько проходит времени – я лишь чувствую непрекращающуюся боль, адскую, неистовую и обращающую даже самого здравого человека в мелкого сумасброда. Происходит самая-то настоящая, разъедающая психоделия; мне до того плохо, что в последние моменты я начинаю будто бы достигать блаженства. Мне начинает казаться, что я вижу Бога, протягивающего мне свою руку с благодатью; но на него, как на солнце, ясно не взглянешь… Я мысленно улыбаюсь, светло и будто счастливо, и в голове у меня проскользает мельком мыслишка, что может, это и есть тот самый, желанный мною Рай?

Внезапно пространство перестает сотрясаться и сокращаться, и мои галлюцинации пропадают; все воспоминания возвращаются на места, и разум проясняется. Я в абсолютном недоумении и конфузе остаюсь на том же месте, где был с самого начала. Я пытаюсь понять, что такого именно-то произошло, и вспоминаю ту самую мысль о том, что все это пространство является чуть ли не Эдемом. Разве могла данная мысль послужить катализатором для прекращения моего, так сказать, самоуничтожения? Я вновь и вновь прокручивал ее в своей голове, пытаясь зацепиться за что-то важное, и вдруг меня осенила, казалось бы, настоль недостижимая до того идея, что я впал в ступор: что, если и Рай, и ад, являются одним и тем же местом? Я смог постичь наслаждения даже в тех условиях, в которых оно было невероятно; я прошел через жуткие душевные муки, хотя изначально они не должны были произойти. И таким образом, возможно ли то, что…

Пространство вновь затряслось, зашаталось, будто сошло с ума, и в моей голове будто кто-то так нечеловечно, хтонически взвыл, что я, после всей этой невыносимой и долгой тишины, подумал было, что оглохну. Я не на шутку испугался, что теперь, когда я хоть и приближаюсь к истине, уже слишком поздно и все-таки сегодня я сгину, растаю в этой бездне бездны, и потому приготовился к худшему исходу… Но судьба подготовила мне иной сюрприз.

Мгла извергла из самых своих бесконечных недр мое тело, и я вновь оказался на том же острове.

Акт IV, «Воля моя»

«Один избрал религию и Бога,

Другой выискивает логику, разумность...

Различия здесь нет большого,

Что так, что так — всех ждет едина участь;

Тогда я стану демиургом сам.»

Я в неверии разглядывал свое тело, которого совсем недавно еще не было. Я ощупывал свои конечности, дергал свою кожу и в целом не мог осознать, как же я все-таки выжил и выбрался из этой чертовой пучины. Представьте себе ощущение гиперчувствительности – именно то и происходило со мной в первые моменты после попадания вновь сюда, на ставший родным остров. Я не мог даже привыкнуть к свету, и постоянно жмурился; кажется мне, что со стороны я выглядел как новорожденный младенец-переросток, впервые вылезший из утробы в земную среду.

Как только я полностью осознал всю радость своего положения, я неуклюже встал на ноги, и так вдруг закричал от радости! Господи, то была вселенских масштабов душевное торжество! Я бегал по острову, бродил туда и сюда, и распирала меня такая сильная эйфория, такой восторг и такое счастье, что и словами не описать. Я вновь всматривался в каждую деталь на острове, я прислонялся к земле, чтобы просто почувствовать ее влагу, я обнимал скалы, я целовал вещий камень, ибо я вновь сталь материальным, существующим. Я больше не был той субстанцией, – во веки веков не стану! – и потому я ликовал, словно умалишенный, словно из темницы выбрался спустя долгие годы заключения.

И ведь я уже смирился! Я был уж на грани того, чтобы исчезнуть, окончательно и бесповоротно скончаться, потонуть в этой треклятой гночевице, задохнуться, как собака какая-то. Но я выжил! Я пережил всю эту чертовщину, вернулся, и, можно сказать, заново родился! И все благодаря…

Гм… Да, благодаря той случайной мысли, что промелькнула предо мной на смертном одре. Она стала моей спасительницей, моей освободительницей, и что-то мне подсказывает, что она является лишь относительной истиной на пути к абсолютной. В качестве благодарности я должен как-то докрутить эту идею в нужную сторону, чтобы добраться до полной картины. Ведь я прервался на самом-то, самом уже приближении к ней! Еще чуть-чуть стоило мне додуматься.

Я присел на ближайший камень и начал размышлять. Итак, сама по себе мысль. Что, если Рай и ад являются сами по себе одним и тем же местом? Умерший человек, видя тот самый вещий камень, начинает волей-неволей, но попадаться на невидимый крючок, свисающий с самих небес: он начинает судить сам себя, и тем самым решает свою достойность как таковую. Вместо того, чтобы грешник постоянно шел под Божественный трибунал и не мог, так сказать, вынести для себя урок, он сам себя обвиняет и сам себя оправдывает, таким образом заставляя себя осознавать все свои поступки и, возможно, жутко сокрушаться по поводу невыполненного искупления. И теперь-то самое интересное: ежели заблудшая овца, переполошившая всю ферму, вернется обратно домой, что ее ждет – состригут с нее шерсть, или отправят на мясо? Верно то, что сделают с ней и то, и другое. И ведь в этом-то и заключается моя мысль! Иносказательно говоря, мертвец, который хотя и раскаялся, но и грехов натворил, не достоин ни Рая, ни ада, и потому Бог для упрощения создал довольно интересную систему, благодаря которой загробная жизнь изменяется под субъективным восприятием. На мой взгляд, вся та темнота без конца и края, в которой мне, к сожалению, довелось побывать, и является и Раем, и адом. Ежели покойный считает, что ему нужно в Эдем, то в его видении та темнота будет Эдемом; ежели он считает, что ему путь лежит только в преисподнюю, то и данное пространство будет для него преисподней. Но почему же я ощущал себя в нем чужеродно? Так оттого, что я не считал себе подходящей ни геенну огненную, ни голубизну небесную. Я воспринял ту темноту слишком буквально, она для меня была не более, чем пустотой, из-за чего показалась сводящей с ума, пыткой, но такой пыткой, что она довела меня до состояния, в котором я ею наслаждался. Гм… Давайте назовем это явление Кьяроскуро, что на латыни значит «светотень», ибо пространство это принимает форму как света, так и тени. Это интересный феномен, чрезвычайно интересный, и подлежит расследованию: получается, что это источник, который может излучать как дионисийскую, так и аполлоническую энергию. Невероятно…

А что происходит с теми, например, кто вообще не верит в загробную жизнь? Что случается с атеистами? Вспоминаю я, что просил сделать с собой Господа, и кажется мне, что не просто так произошло данное событие. Вероятно, что Кьяроскуро специально устроено так, чтобы вызывать у неверующих, или, в моем случае, случайно туда попавших, лютое отчаяние, которое очень вскоре перерастает в именно-то желание стать частичкой этого измерения, и бессознательно тем самым расширить его. Это вполне себе рационально: таким образом получается, что за счет душ безбожных или пытливых появляется место для новых и новых умерших верующих, благодаря чему Кьяроскуро само по себе постоянно становится больше, и мир очищается от противников божиих. Это наталкивает меня на мысль, что без атеистов не может быть верующих, а без верующих не может быть атеистов; подтверждается теория Уильяма Блейка о том, что без противоположностей нет развития.

Но погодите… Неужели тогда получается, что исход изначально детерминирован? Что Рай и ад – все равно, все тождественно? Ведь все ведет к иллюзорным благодати или мучению, и в результате все равно выходит то, что человек лишается материальности и становится не более, чем вечно томящейся в своем же собственном соку душой. Почему не судит Боже? Странное это дельце: сами грешники определяют свою судьбу, сами себя судят, да им еще и на блюдечке предоставлен шанс куда хочешь идти. Неужели не предусмотрена в этой системе возможность мошенничества и обмана, где какой-нибудь исключительно корыстный индивидуум решит отправиться именно-то в вышину, хотя по факту достоин он только низины? Но ведь тогда это получается карточный домик, построенный исключительно на доверии к избирающему…

Предположим, что по неким причинам Творец покинул пост судьи. Не будем обсуждать причины, ибо это уже абсолютно иное дело, но коснемся конкретно последствий этого ухода. Вспомним основной принцип экзистенциализма: если Бога нет, то все дозволено. То же самое происходит и в нашем случае, ибо теперь, когда никто не занимается суждением грешных, некому и распределять их, а соответственно, им предоставлено право на свободу воли. Казалось бы, это хорошо, но люди не всегда бывают честными. В большинстве своем, на мой взгляд, они редко прибегали к совести и по-настоящему шли именно туда, где им быть достойно, и уходили именно в, хотя и нереальный, но Рай. Подстегивает к выбору правого входа и тот факт, что он обустроен гораздо лучше, нежели тот, что слева; сознательно или несознательно, но человек выбирает всегда для себя более комфортную опцию, даже если изначально считает, что стоит сам по себе обратного. Вездесущий сам зазывает на «небеса», и потому неудивительно, что многие его обманывают. Хотя возможен и вариант, что таким образом он лишь хотел наглядно показать различие между «плохими» и «хорошими», «добром» и «злом», «lux» и «nox», и воззвать к возвышению и возможному искуплению, это не сработало и получилось лишь обратное.

Гм… А возможно ли такое, что Рая и ада до того изначально не было, и появились они вследствие уверований человеческих? Предположим, что Господь, постоянно наблюдая за людьми, заметил их веру в загробную жизнь, и в качестве благодати непомерной создал Кьяроскуро, которое бы подражало подобию Рая и ада в видении человеческом. Говорит ли это о том, что после смерти изначально ничего не было? Нет, нет, должно здесь быть что-то иное… Взглянул на солнце, я почти взглянул на солнце!..

Что-то подсказывает мне, что Эдем все-таки существует, но не в том виде, в котором я его описывал; должно быть, что Кьяроскуро вообще не связано ни с реальным Раем, ни с преисподней. Возможно, что сие обманчивое измерение было создано как именно-то Чистилище! И не так оно выглядит, как о нем рассказывал, скажем, Данте, а так, как мы видим его сейчас! Да, да, это гораздо лучше все объясняет: Бог, который не уверен, что делать с грешниками, которые «ни рыба, ни мясо», отправляет их сюда, в абсолютную иллюзию, обманку, которая заставляет их рефлексировать по поводу содеянного, раскаиваться и очищаться, и после того выбирать, куда идти: в искусственно сделанную низину, или вышину. Именно поэтому все здесь выглядит так нарочито стереотипно – чтобы не обмануть ожидания и не вызвать сомнений! Таким образом, Бог чрезвычайно хорошо избегает жестокости, ибо здесь грешники искупляют вину за счет угрызений совести.

Это невероятное открытие, невероятно интересное, и мне ужасно хотелось бы его описать… Как жаль, что я, однако, мертв.

И что же теперь? Когда я докопался до истины, я понял, что теперь начинаю терять понимание, что мне делать далее. Я не должен был понять все, что мною ранее было описано; я ведь должен был банально выбрать один из проходов, повестись на эту уловку и попасться на крючок. Но нет, теперь я лишился цели любого здесь оказавшегося человека. Любой верующий всю жизнь самому себе твердит, что небытие гораздо лучше бытия самого по себе, и потому ему не сложно после пройденных здесь самоосуждения и рассуждения о своих поступках понимать, где он будет томиться – «в небесном, или подземном царствах». Я же побывал в самой пустоте, увидел голое, нагое и неиллюзорное несуществование, и осознал, понял весь безразмерный ужас медленной потери своего разума. Оттого теперь мне не хочется, конечно, и выбирать какую-либо загробную жизнь – я знаю, что все это ненастоящее, что все это рождается из боязни человека после смерти перестать мыслить и, соответственно, существовать, и потому как такового выбора здесь нет, здесь оба зла одинаково ужасны. Но раз уж я это познал, что мне делать?

Я долго еще сидел на камне и напряженно думал. Ниоткуда особых звуков не было, и для меня мир будто замер. Ко мне опять начинала подступать тревога: неужели я так и останусь здесь навечно? Нет, здесь должен быть выход, отовсюду есть выход, всегда! Не могу я быть проклят на вечное пребывание здесь, на этом чертовом острове!..

И вдруг осенило меня. Что является первопричиной бытия? Что является фундаментальным двигателем прогресса, инстинктом, заложенным в каждом человеке с самого его рождения? О, то является воля к творению, сознательная или бессознательная. Бог создал мир оттого, что проявил волю к творению, и возжелал созидать! И когда на шестой день сотворил он людей по своему образу и подобию, то переняли они его основную и главную черту – бесконечное стремление всю свою жизнь осуществлять и воплощать свои идеи и желания, способность кромешный, омерзительный хаос обратить в прекрасное и высокое. Воспроизведение потомства как таковое, свершение добрых дел, да даже приготовление какого-либо самого примитивного блюда – все оно является проявлением воли к творению, воистину свойства единственно человечного.

И теперь, вспоминая сие мое убеждение, сформированное еще при жизни, я понимаю… Ежели я тут навсегда, ежели это теперь мой дом, моя обитель, то неужто не могу я обустроить сей мир так, как душе моей угодно? Как если бы я сам стал творцом, сам стал демиургом своего собственного маленького мира.

Да! Я сделаю этот остров своим, так сказать, логовищем. Я превращу его в уютное убежище для тех душ, что оказались негодны для бинарной адско-райской системы. Я создам свою утопию, свой собственный парадиз! Будет Кьяроскуро стоять во веки веков, мирно и тихо; то и будет моим выбором, волею моей! Воистину Бог в грудях человеческих живет!

Я с энтузиазмом вскочил с камня, на котором прежде сидел, и огляделся по сторонам. Я увидел и те самые перекрытые входы, которые ранее были замечены мною – я решил сделать из них небольшие своего рода квартирки, и заселять туда попавших в Кьяроскуро. Я начал собирать камни, дабы сделать из них инструменты и попробовать, к примеру, срубить одно из тех хвойных древ, под которыми я чуть не сошел с ума.

Я метался из стороны в сторону в поиске самых различных дел, и вдруг вспомнил о вещем камне. Я подошел к нему и к собственном удивлению понял, что именно на нем я до того и сидел. Гравировка о выборе по непонятным причинам стерлась, хотя была буквально выдолблена на его поверхности. Дабы отдать честь прошлому, я поднял с тропы нечто вроде рубила и, несмотря на свое желание писать на родном языке, начал аккуратно выводить символы на совершенно ином, непонятном и абсолютно неизвестном для меня ранее; возможно, что это были последствия пребывания в пустоте в качестве древних познаний. Я вывел те же самые строки, что были до того момента, и сразу их понял, даже не касаясь камня, как мне это нужно было делать ранее. Я слабо улыбнулся неизвестно чему и вдруг услышал грохот позади себя, где-то далеко в море.

Обернувшись, я увидел, как в небе стремительно сгущаются тучи, и после недолгого времени сквозь них пробивается громадная гроза, сотрясшая землю. Я пригляделся, и увидел, как к острову плывет лодка с гробом, похожая на ту, в которой приплыл я. Обрадовавшись компании, я убежал к одному из заслоненных входов в скале, отодвинул большую глыбу, закрывавшую его, и вошел в пещеру. Она была небольшая, но пригодная для житья, и с помощью найденных инструментов я начал подготавливать ее к новоприбывшим гостям.

Эпилог

Друзья! Сие произведенье

На деле не только про веру.

Хотел ввести вас в заблужденье,

Подав мораль чрез полумеру.

Однажды в вашей жизни тоже

Случится очень сложный выбор,

И каждый путь на раздорожье

Будет сомнителен и зыбок.

Но есть иная стезя все же;

Выход, не шутя, простой —

Что же может быть надежней,

Чем сознания простор?

Создайте вы себе спасенье;

Создайте то, что лучше вам.

Тогда не будет и мучений,

Что вам сулили по путям.

Как оного писанья персонаж,

Смотрите на весь мир в анфас,

И вы увидите тотчас

Все стороны и без прикрас.

Пишите сами свою пьесу,

Чтоб после, через лихолетья,

Вы с нескрываемою честью

Рассказывали её детям.