Воля к жизни

Глава 1

Старая слива

Ветер, сорвавшийся с расколотых льдом горных кряжей, сбил остатки листьев иссыхающей старой сливы, доживающий век у лачуги отшельника. Смерть не смущала старую сливу, всё ещё хранящую в своих корнях память о давно ушедших благословенных днях.

Много зим назад она осиротела: невыносимо долго не слышала тягучих слов, не осязала воздетых к рассвету рук, не ощущала сбивчивого дыхания. Год за годом безжалостные ветра вырывали из памяти струны его голоса и рассеивали воспоминания о старом друге.

Когда-то слива надеялась, что он вернётся и с каждой весной расцветала. Слива верила, что однажды всё станет как прежде: её благословят, поцелуют изобильные ветви и соберут щедрый урожай.

Лето сменялось осенью, отрясая спелые плоды к скорби сливы и неутомимой возне мышей. Она не недолюбливала этот неугомонный народец, но ненавидела слива только волков…

Однажды, стая серых разбойников вторглась в маленький сад, бесцеремонно хозяйничая, устраивая свары. Слива слышала, как вожак выламывал хлипкую дверь, как стая врывалась в убежище её друга…

Следующей весной она сбросила цветы и не дала плодов. В своей памяти слива видела ветви цветущими и плодоносящими, трепещущими от прикосновения того, кого она никогда не забудет. Долгими осенними ночами, в свете безмолвных звёзд, она пела его молитвы, подобно нескончаемой колыбельной…

Её ветви ломала снежная наледь и вымораживала стужа, а солнце жгло так, что кора лопалась и отмирала. Свои страдания слива переносила с безразличием – она берегла только корни, изо всех сил стараясь дотянуться ими до лачуги своего друга.

От него не раз слышала, то после черты забвения может открыться новое небо над новой землёй, на которой сможет укорениться и процвести ставшая вновь молодой старая слива. Оттого стремилась она добраться до его пристанища и обрести хотя бы маленькую крупицу своего возлюбленного, и укрыть в земле заветное семя. Чтобы оберегая, умереть над ним и вместе с ним возродиться в новом чудесном краю, навсегда избавленном от ледяных ветров…

Загустевшее штормовыми тучами небо показалось сливе невиданным зверем, безжалостным губителем, безразличным к тихому милосердию её корней.

Сотрясаясь под первыми ударами ветра, старая слива поняла, что не устоит, не выдержит шквала. Грядущая буря наверняка сломит и погребёт под лавинами снега, отнимая последнюю надежду придуманной и несбыточной жизни.

Глухо застонала старая слива, заходясь безнадёжным скрипом под напиравшими ледяными волнами. Словно отшельник, воздела ввысь чёрные ветви-руки, вопрошая и заклиная своего Создателя…

Буйные ветры обрушили на землю ледяной поток, сносящий и погребающий всё на своём пути. Белые волны и белые крылья подхватили, казавшуюся не более соломинки, старую сливу, чтобы скрыть её под толщей неумолимого снега.

Выше земных небес, за сияющим Млечным путём, в вихрях которого возникают и сглаживаются времена и пространства; там, где сквозь хаос и порядок всему сущему определены свой смысл и свой срок, Тот, кто как сама вселенная бесконечен, думал о старой сливе, что была внезапно застигнута снежной бурей…

Правосудие рыб

В быстро сгустившихся осенних сумерках, вслед уходящему солнцу, по краю неба растянулся запоздавший с отлётом гусиный клин. Провожая взглядом с высокого речного берега, Прол с тоской подумал о приближавшейся зиме.

Он давно заметил, что с желтеющей и опадающей листвой исчезают ягоды и грибы, а вслед улетающим птицам выпадает снег и наступает время, которое трудно пережить.

Прол, старый заяц-беляк, пережил много зим и сам родился зимой: когда не рождаются, а родившиеся не выживают. А он выжил и уже прожил две заячьи жизни.

Не раз уходил от смерти, петляя и водя охотников за нос, не раз избегал смертоносных когтей ястреба и молниеносных захватов совы. Потому был прозван сородичами "пролазом", а себя именовал Пролом – тем, кто выживает.

Он любил жить, нутром чувствуя, где и как надо поберечься, когда следует не давать воли слабостям и не потакать желаниям. Когда проявлять ярость и драться изо всех сил.

Прол не был ни глупцом, ни трусом. Будь у него клыки и когти, он запросто драл лис, не давал спуску волкам и не раз пересчитал перья крылатых убийц. Но природа предоставила все преимущества врагам, оставляя ему смекалку и скорость.

"Жизнь нечестно устроена, подарив одним все возможности, а другим лишь возможность бежать." – Прол посмотрел на тяжёлую, медленную реку и подумал о живущих в ней рыбах.

Он видел рыб всего один раз, когда во время паводка оказался на коряге посреди реки. Перепуганным юнцом смотрел в воду, а оттуда на него глядели невозмутимо-спокойные, бесстрастные рыбьи глаза.

Рыбы подплывали к коряге и вновь уплывали, скрываясь в непроглядной гуще вод, и снова показывались, оставляя на поверхности тающие кольца. Рыбы казались Пролу существами иного мира, в котором нет страха и голода, потому что они питались водой, в которой и жили.

Позже, размышляя о рыбах, Прол сравнивал реку с нескончаемым вечно колосящимся овсяным полем, где нет места никому, кроме зайцев, что пребывают в довольстве и наслаждаются своим покоем.

"Отчего зайцы не рыбы? Почему появляясь на свет, мы становимся лакомой добычей для всех? Впрочем, нас хотят сожрать и в утробе матери. Мы же, вырастая, не едим никого…"

Прол ещё раз посмотрел вслед растаявшему за горизонтом гусиному клину и всей душой ощутил несправедливую безжалостность мира. Старый заяц, невероятным стечением обстоятельств переживший своих детей и внуков, в этот момент твёрдо для себя решил восстановить баланс в мироздании. Возродить справедливость, насколько хватит у него сил.

"Едва на реке встанет лёд, неокрепший, опасный, я увлеку на него хищников. Да, они почувствуют во мне лёгкую добычу; они учуют моё сбивчивое дыхание и неровное биение сердца старого зайца. Опьянённые жаждой крови они не распознают опасности. Даже учуяв беду, не остановятся на полпути, потому что алчность лишит их рассудка. И мы зайдём по неверному льду так далеко, что назад будет уже не вернуться!"

Прол торжествующе посмотрел на свинцовые воды и прокричал: "Рыбы! Я приведу врагов рода моего на ваш беспристрастный и справедливый суд!"

Матёрый

Канули три ночи, как он уходил от погони. Давно миновал лес, где был знаком каждый овраг, позади остались Злые холмы, куда стая забиралась в самые голодные времена, даже Воронья река, знаменующая рубеж их земель, осталась далеко позади. Впереди лежали чужие, неведомые и враждебные горы.

Больше всего Матёрый не хотел пересекать Воронью реку. На попытки прорваться в лес он потратил почти все силы, но идущие по его следу были внимательны и опытны.

Лишь унаследованное от матери невероятное чутьё да беспредельная волчья удача позволяли до сих пор избежать пули…

Он стал вожаком луну назад, воцаряясь не бесспорно, отчего приходилось клыками и яростью неустанно доказывать своё первенство. Матёрый отчётливо понимал: одной силой власть не удержишь, но беспрекословный авторитет может принести обильная и лёгкая добыча. Кровь, какой стая ещё не видела. Одна такая охота подтвердит его власть, принесёт право быть вожаком до самой смерти.

В него мало кто верил, принимая за дерзкого самозванца, что воспользовался мором, внезапно настигшим стаю. Когда лучшие умерли, оставшиеся подчинились ради выживания, променяв волчий закон на еду. Были и те, кто, затаившись, ждал рокового мига, когда Матёрый ошибётся или даст слабину. Они ждали не реванша, не позорного низложения, а жаждали сожрать его, как добычу.

Матёрый понимал, что голод неизбежно приближает этот час. Пусть был сильней и злобней любого, что он мог противопоставить стае? Оттого яростно ненавидел каждого и сильнее желал беспрекословной власти.

Удача пришла погожим вечером, когда стая набрела на запоздалую отару. Овец было немного, но и при них всего один пастушок с хлыстом и парой безмозглых собак. Едва заприметив стаю, псы позорно бежали, оставив мальчика и овец на ярый волчий кураж.

Бойня длилась мгновенье, но невредимым оставался малец – стая ждала решения своего вожака.

Матёрый неспешно ходил вокруг застывшего в ужасе ребёнка, чуя, как колотится его сердце и вырывается с прерывистым дыханием ошалелый страх. Разум убеждал его не трогать человеческого детёныша, доказывал, что власть подтверждена и пора уносить добычу, которой с лихвой хватит на всех. Разум настойчиво твердил, что из-за пастушка придёт беда пострашнее недавнего мора. Опьяневший от крови он всё понимал, но видя затуманенные глаза стаи, решил действовать…

Спустя третью ночь, от стаи остался только он. Вожак. Предводитель одной охоты. Всех погубивший и переживший всех.

Впереди лежали горы, и они не предвещали ничего хорошего: от их ледяных клыков тянуло безысходной обречённостью с привкусом смерти. Матёрый знал, что его ожидает бесконечно ускользающая одинокая ночь и враждебный рассвет, который станет последним.

Матёрый: Идущий на смерть

Он не ел и не спал три ночи. Подгоняемый смертью, Матёрый не чувствовал холода и не жаждал пищи – только до крови пересыхало горло, да изнуряющая усталость ломила кости. Вымотанный преследованием, решил уходить в горы, прорываться по рыхлому снегу, забираясь как можно выше.

От природы Матёрый был умным, проницательным и сильным, а жизнь научила его выжидать и действовать решительно, беспощадно, презирая последствия. Он хорошо умел преследовать добычу, значит, и сам сумеет уйти от погони.

Подымалась метель… Чутьё подсказывало Матёрому, что для его врагов снежный плен так же губителен и опасен, и что там, вверху, сможет выжить или поквитаться за свою смерть.

Он не думал безропотно принимать судьбу, смириться с неизбежным жребием, изменить волчьей воле. Матёрый добровольно не пойдёт на убой – он выберет схватку, пусть обречённую, последнюю, зато оплаченною страданиями и кровью его преследователей…

Глядя сквозь пелену снежной круговерти, думал о том, как люди давят своих собак: не за вину, не за кровь, а лишь оттого, что те стали дряхлыми и ни к чему непригодными; и как топят щенков не за врождённое уродство, а посчитав их жизнь лишней. Собаки принимают свою участь – волки будут драться до смерти… Оттого Матёрый ненавидел и презирал псов, брезговал ими, почитая собачатину гаже падали…

Усиливавшаяся метель сулила спасение: он мог укрыться в расселине, отлежаться, став недосягаемым для своих преследователей; а то вовсе раствориться во вьюге. Люди страшились снежной бури в горах, еще сильнее боялись схода лавины – они могли повернуть назад, забыв об одиноком волке. И он надеялся на малодушие врага, неумолимым чутьём поминая, что люди станут преследовать его до самого конца, до смерти…

Матёрый шёл, держась обрывов, осознавая, что приближение к ним грозит внезапной гибелью от рухнувшего снега или порыва ветра, но так же неверная тропа сулила падение на камни идущим по его следу. Преодолевая страх люди были вынуждены пробираться по ней, потому что снежная буря не позволяла убить его с безопасного для них рубежа. Теперь судьбой правил снегопад: он уравнивал шансы, обещая случайную смерть для любого…

Снежный обвал начался внезапно только для людей: за мгновение до его начала Матёрый услышал, как взвыли горы, и утробно заурчала ползущая вниз лавина. Волк успел уйти за валун, затаиться, слившись с обледеневшей глыбой. Снежный поток накрыл склон, пронзая Матёрого чешуйками слипшегося льда; но разбитый валуном, не смог скинуть волка в расщелину – камень защитил и спас его жизнь.

Выбираясь из снежной ловушки, вырываясь изо всех сил, до рвоты, Матерый, тем не менее, почуял, что люди смогли выжить, и тоже выкарабкиваются из снежного капкана. Тогда волк решил действовать, и первым напасть на нападающих...

В вихре снеговой кутерьмы он увидел ошалелые, обезумевшие глаза врага, беспомощно вскинутые руки, а дальше ощутил, как кровь терпкой солью хлынула в горячую пасть...

Грохнул выстрел, затем второй… Матерый не ощутил боли, даже когда его добивали ножами… Неожиданно для себя стал уравновешен и спокоен, усталость покидала его тело... Только заполнивший лёгкие ледяной воздух растекался по венам, но холод больше не досаждал и не страшил, скорее, приносил умиротворение.

Матёрый смог увидеть, что один из преследователей остался лежать, завалившись навзничь и таращась пустыми глазами в стихающую метель.

"Значит, не напрасно…" – подумал Матёрый прежде, чем его душа рванула вверх по обледеневшему склону.

Волчья кровь

Он родился болезненным, слабым волчонком, каких из жалости давят матери в первые часы жизни, избавляя от незавидной участи. Так повелось от начала, а вот его мать пощадила и сохранила, отстояв жизнь никчёмыша перед стаей. Клыка оставили жить, но не из сострадания, а потому что его мать была Лууной – чуявшей беду провидицей, той, что умела выводить волчий род из-под флажков. Он остался жить в одолжение, существуя под презрительным присмотром стаи.

Клык рос изгоем, с кем не водятся и не делятся пищей, не знающим принятия одиночкой, и даже Лууна часто не замечала его присутствие. За каждый неверный шаг он расплачивался болью, за неосторожный подход к старшим – проливал кровь.

У него не получалось жить: неумелый в охоте, робкий среди сверстников, болезненно неуклюжий, Клык вызывал всеобщее презрение, за которым обычно следует изгнание или смерть. Он был бы рад и тому, и другому– только Лууна своим авторитетом удерживала баланс его жизни. Клык продолжал прозябать волчьей тенью: ни живой, ни мёртвый, не понимающий, какой тропой ведёт беспроглядная судьба и ради чего ему дана жизнь.

На зимнее солнцестояние, когда начинается волчий гон, воздух пропитался агрессией и страстью, Клыка жёстко потрепали дерзкие переярки. Обходя стороной матёрых, они набросились на Клыка, как на добычу. Его изодрали до полусмерти не за право обладать волчицей, а просто от молодого куража, ради выхода юной злобы.

Клык принял унижение, смирился со своей участью, но, зализывая раны, впервые ощутил на себе пристальный взгляд зависшего над лежбищем кроваво-красного ночного светила; солнца мёртвых, что разделяет душу и тело, по своей прихоти дробит сознание и перерождает сущность. Небесная кровь пробудила в Клыке неведомые чувства: он бежал из стаи, чтобы, скитаясь по угорам, воем отвечать приливам тьмы.

В одну из ночей, полуживой или полумертвый, он ощутил, как вокруг него остановилось время: снег не скрипел на лапах и звёзды забыли своё кружение, когда Клык воспарил над спящим лесом, словно очнувшийся от сна мотылёк.

Он видел, как несётся по бесконечному небу к сияющей Луне, что была не только его матерью, а прародительницей всех волков, яростной и самовольной душой скитания и охоты, душой Смерти. Луна манила и отталкивала, дразнила и пугала Клыка одновременно, словно желая в нём видеть того, кем он не был и никогда не мог стать.

Не понимая, чего от него хочет Луна, Клык бросился вдогонку, желая обладать ею, словно всегда был свирепым и могучим волком, вожаком, перед которым замирает стая. Яростное дыхание слепило его, глаза обрастали серебряными нитями, точно ветви покрытые инеем.

Кровь закипала в жилах, голову заливал беспощадный, всепожирающий огонь, что перекраивал волчью природу в невиданное чудовище. Не понимая, и не желая понимать происходящего, Клык чуял, что разорвёт любого, дерзнувшего бросить вызов или посмевшего помешать его погоне.

Мир становился для него медленным и слабым, смешным, точно старая одутловатая мышь, расправиться с которой не составляло труда, а он желал настоящего противника, жаждал врага, что был не по зубам целой стае – потому что искал поединка с существом из иного мира.

Клык рвался навстречу Солнцу, пристально следя за его восхождением на небо, стараясь совместить высшую точку ярости с моментом атаки. Холодная, чёрная радуга расцветала в его глазах, утопавших посреди белого безмолвия. Он знал, что настигнет и одолеет Солнце: пусть не сейчас, так однажды…

Придёт время, снег станет подснежниками, лёд заговорит шёпотом волн, а иней на ветвях сменится первыми листьями – тогда Клык возьмёт власть. Не над стаей, и не над своим волчьим краем – он станет править всем Севером, всей Землёй, всем Миром.

Клык возродится волчьим Отцом.

Властелин реки

Его страшились, именуя чудовищем из бездны; его презирали, обзывая ночным мусорщиком; его избегали, полагая, встреча с его взглядом сулит несчастье…

Когда-то он огорчался наветам, когда-то бахвалился ими; теперь чужие мнения стали ему безразличны, как были безразличны чужие жизни.

Он – сом по имени Салим, самовластный повелитель речных глубин, хозяин затонов и властелин заводей, незримый ужас, обитающий в толще мутной воды.

Он тот, кто настигает стремительно: пожирает или утягивает на дно, пряча под корягой. Что для него гроза водоёмов – щука? Еда, и только…

Река принадлежала Салиму по праву рождения, по непреложному закону воды; но пока он не обрёл мощь, каждый из обитателей норовил съесть его живьём.

Страх и ужас преследовали Салима всю юность, и лучшие дни он был вынужден прятаться и таиться, питаясь червями, да илом…

С тех пор он хорошо усвоил правду жизни, заключавшуюся в том, что если ты мал и слаб, то являешься всего лишь кормом для желудка более сильного хищника. Ты – еда, возомнившая себя живой душой, что разглагольствует о праве на жизнь и свободной воле.

Салим не хотел стать едой, оказаться желанной добычей – и не стал, щедро заплатив за право жить расчетливой осторожностью, паранойей помноженной на смекалку. Теперь сам обедал беспечными глупцами и ел на ужин самонадеянных простофиль.

Салиму нравилась его жизнь: он отлично понимал, как устроен мир, и что любым существом движет голод и страх. Потому стал повелителем реки, божественным сомом, что любит нежиться летними ночами в сладких лучах полной луны. И даже понимание того, что смертен, не удручало Салима, добавляя в каждодневную рутину вкус течения времени.

Стремительность и наглость – были заповедями, которым следовал, оставляя своим жертвам растерянность и парализующий страх. Салим знал, какой на вкус ужас, и не спутал бы его ни с чем другим. Он был одинаков и для головастика, и для угодивших в его пасть теплокровных, отчего сом сделал вывод, что нет ничего ужаснее собственного страха и ничего сладостнее, чем страх твоей добычи. Впрочем, Салим давно никого не боялся, потому что ему не было равных, и никто не мог бросить вызов всемогущему сому.

Только одно обстоятельство ввергало повелителя реки в ужас; одна единственная сила заставляла трепетать, возвращая чувство беспомощности, превращая чудище глубин в беспомощного и несмышлёного малька. Страшная и неведомая сила обитала в небесах, которая время от времени срывалась на землю смертоносными ударами молний.

Сом знал, что от гарпуна небесного рыбака нет спасения: эту силу не одолеть, не превозмочь, не обхитрить. Она непостижима потому, что не ищет добычи, сокрушая без очевидных причин. Неведомая, всемогущая и непостижимая воля возвращалась каждым летом – в лучшие дни охоты, в сладостные моменты неги.

Салим смутно догадывался, что небесный рыбак давно присматривался к властелину реки и, быть может, улучает момент для внезапного, значит, лучшего удара. Стремительного и наглого, оттого фатального…

Когда небо оглашали раскаты грома и озаряли зарницы, Салим забивался в свою яму, зарывался в ил, заклиная небесного рыбака о пощаде… и в беспомощной злобе – проклиная его…

Тайна

Этой весной он держал курс на Север. Вслед за раскрывавшимися на ветвях почками, вслед за возвращавшимися с зимовки перелётными птицами. Он знал, что этот год будет для него последним, и потому решил осуществить мечту всей жизни – улететь в северный рай, познать небеса, которые никогда не знали крылья воронов.

Смерть всегда была желанной спутницей, но теперь она подобралась слишком близко, и Крахх стал страшиться её приторного дыхания. Ровно так, как любой ворон боится оказаться на земле с перебитым крылом и превратиться в ползающую крысу.

Крахх был очень стар: его глаза видели поля павших и руины городов, по которым ползли изрыгающие смерть стальные чудища. Тогда же, воронёнком, он услышал предание о бесконечном Севере, где весной собираются души прародителей всех птиц.

"Крахх! Крахх!" – кричал ворон, навсегда прощаясь с родной землёй, где прошла его жизнь, и где оставлял одно прошлое.

"Крахх! Крахх!" – пусть сочтены его дни, но там, где властвует вечный лёд, обретёт ответы: почему родился, для чего жил и зачем умрёт.

От своей юности ворон думал об этом – вопрошая старших, пытаясь отыскать ответы в деяниях живых и глазах мёртвых людей. Поиски его были тщетными: никто из сородичей не мыслил так глубоко, а люди… люди оказались всего лишь изощрённым зверьём, равнодушным к Тайне.

"Человек только и желает, что дурачить другого человека… лгать, подталкивая к погибели или же открыто убивать себе подобного… Вот и всё, на что способен их ум!" – рассуждал Крахх, налегая на крылья. Ворон старался подбодрить себя и отогнать дурные предчувствия, убеждавшие повернуть назад и остаться. Крахх пытался поверить, что у него достанет сил дотянуть до Севера и там встретиться с Истиной.

"В человеке нет никакой Тайны, лишь кости да мясо…" – ворон отчего то вспомнил, с какой лёгкостью и азартом люди били птиц прямо в облаках, посылая с земли смертоносные градины. Крахх считал это бесчестным, а потому презирал людей – лжецов и воров чужих жизней.

Когда-то он слышал легенды о людях, непохожих на остальных: тех, что говорят с огнём и ветрами, слышат небо и землю, способные заклинать стихии... Теперь, прожив долгую жизнь, Крахх понял – эти сказки нужны воронам лишь для того, чтобы опасаться людей и не подступаться к ним близко. По крайней мере, к живым. А ещё ворону открылось, что люди понимают в жизни, не больше птичьего и не хотят видеть дальше собственного носа.

Эта мысль была ворону особенно приятна, как и ожидание ответа на все вопросы. Когда он представлял души первопредков, сердце его билось громче и отчётливее, прогоняя усталость и скользящую за ним смерть. Тогда Крахх знал – он не умрёт, пока не долетит:

"Священные души птиц! Щедрой землей и свободным небом заклинаю вас и прошу: дождитесь меня! Дождитесь, примите, не оставляя одного на пороге неведомого рая!"

Соблазн

На поросшей молодым орешником опушке, из лета в лето, жили светлячки. Их род вёл историю от появления звезд, и они по праву считали себя земным воплощением небесного света. Оттого светлячки верили, что мир существует для их счастья, а тёплые летние ночи созданы для блаженства и неги. Время пира, время страсти.

Светлячков нисколько не смущала мимолётность их жизни: так было раньше и так будет позже, и свою жизнь они исчисляли особым измерением. Некоторые верили, что их души перейдут в личинки и вернутся в новое лето в новых телах. Такие светлячки ярче мерцали и усиленнее плодились, посматривая свысока на легкомысленных родичей.

В своём поколении Зной был самым целеустремлённым светлячком: более остальных он блуждал по окрестностям и поднимался выше деревьев. Он видел многое и догадывался о том, чего не мог постичь ни один светлячок.

Однажды Зной забрался так далеко, что случайно достиг границы гнилых болот – места легендарного и проклятого одновременно. Говорить о болотах, было не принято, но каждый светлячок знал, что в там обитали души неправедных звёзд. Тех, что вместо доброй лесной опушки избрали себе поганые топи…

Зной увидел их издали: странных, то бесцельно вспыхивающих, то гаснущих над гнетущей болотной пустошью, неживых, но манящих…

С той роковой ночи Зной переменился: светлячки из другого мира полностью завладели его мыслями. Они притягивали к себе, звали, обещая подарить новую жизнь в своём неведомом мире.

"Быть может следующим летом я стану новым Зноем болот, постигну, что не ведают ни родичи, ни болотные светляки…"

Он не искал понимания и поддержки своей затее, заранее презирая собратьев. Все приготовления Зной держал в тайне, надеясь возвыситься не только над родом, но и над миром всех светлячков.

Однажды, в самую тёмную ночь, Зной покинул родное обиталище, пустившись в одинокое странствие к гнилым болотам.

Путь был долгим и трудным, лишённым надежды – даже праматерь Луна не смотрела с укрытого тучами ночного неба. Зной плакал и молился, думая вернуться назад, но сомнения тут же оказались забыты, едва над болотами показались блуждающие огоньки.

"Братья и сёстры! Иду к вам!" – Зной изо всех сил устремился к болотным огням, озаряя путь собственным свечением. Но чем ближе он подлетал к неведомым светлякам, тем яснее видел, что в них нет ничего подобного с его собратьями, с его родом. Он видел, но предпочитал не верить своим глазам…

Зной влетел в болотный огонёк и тут же обмяк, скукожился и рухнул в болото. Свет в его глазах померк навсегда. И свет его жизни погас навеки.

Воля к жизни

Когда-то эта земля была раем, и под этим высоким небом с горячим солнцем, каждый находил своё место, не доказывая право на жизнь; обретал счастье, которое мог вместить.

Так было давно; может, и не было никогда, на деле являясь отголосками мифов безвременья, упоительными фантазиями мечтателей.

Теперь красота саванны скрывала непрестанную борьбу за существование, бескомпромиссную схватку за выживание. Ей было неважно, кем ты родился и кто ты такой, она ценила только одно: сможешь ли ты выжить, пережить ещё одну ночь и ещё один день, встретить рассвет и проводить закат. Большего она не ждала, легко приветствуя и безучастно прощаясь с каждым…

Безбрежная, как море, саванна вмещала в себя миллионы живых душ, существующих в собственных измерениях и параллельных вселенных, пересекающихся ради выживания одних за счёт других. Таким стал закон жизни, повелевающий остаться в живых любой ценой. И красота, и божественная гармония саванны оставались безучастным фоном разыгрывающейся земной драмы. Однажды начавшаяся борьба за существование никак не могла завершиться, потому что Зло обрело всю власть под Солнцем. Сегодня в саванне Зло ставило каждой душе безжалостный выбор: умереть или убивать…

Лев и буйвол – гордость и мощь, воплощённое прославление творящей Природы. Быть может, в Эдеме, земном раю они были братьями, но изгнанные в его тень – саванну, один стал правителем крови, второй оказался хозяином земли.

Когда-то их звали Гром и Туча, и каждый из них был вожаком, лидером, властелином. Но время не пощадило и не уважило их: лев был изгнан из прайда более сильным соперником, а буйвол состарился для того, чтобы следовать за стадом. Саванна и в этом оставалась безучастной, не позволяя братьям по несчастью дожить свои последние дни в безмятежном покое…

Безлунной, тёмной ночью, почти в первозданном мраке, Гром и Туча натолкнулись друг на друга, точно судьба или случай свёл их побороться за остаток времени на этой земле. Лев мог одолеть буйвола, но и буйвол всё ещё был способен повергнуть льва; изнурительный голод противостоял инстинкту самосохранения; достоинство прошлого не позволяло благоразумно отступить Грому, и былая мощь подталкивала Тучу атаковать первым.

Братья знали славные дни своего могущества и силы, каждый в своё время был непобедимым, но к нынешней схватке они пришли состарившимися, ослабшими, и поверженными королями. Теми, кто может победить только самого себя…

Они сошлись, сцепились, подобно великим титанам прошлого, противопоставив своему врагу все оставшиеся силы, весь опыт и неизбывную ярость обиды на жизнь. И каждый из них считал, что неистовей никогда не боролся за свою жизнь: прайд бы гордился, и восторгалось бы стадо... Короли оставались королями даже в свой последний, роковой час…

В пылу схватки, ни Гром, ни Туча, не замечали светящихся фосфорическим светом пристальных глаз. Там, за высокой травой, за колючими кустами притаились гиены: они выжидали, алчно повизгивая и жадно урча.

Гиены знали, что победа будет принадлежать им, что поле боя всегда наследует их порода. Они верили, что гиены истинные хозяева – владыки жизни, избранники самой Судьбы. Они знали, что однажды, вся саванна достанется им. От края до края. Навсегда.

Охотник на чудищ

"Всё изменилось, Росинка, всё изменилось…–Кукольник ласково погладил вымотанную распутицей лошадь, скармливая ей надкушенное яблоко. – Только дорога, Росинка, всё та же. Дорога осталась прежней…"

Он с грустью посмотрел на впалые бока, на потухший взгляд любимицы и ему стало нестерпимо стыдно.

"Когда же, родная, придёт время твоего утешения? Давно пора покрыть многострадальную спину мохнатым ковром и дать волю на заливных лугах! Но вместо должной воли, тебе снова придётся везти повозку с кукольным балаганчиком и слушать, слушать один и тот же бред: "Почтеннейшая публика! Жители и гости! Взрослые и дети! Все, все скорей на последнюю мистерию в этих землях! Добро против зла и правда вопреки несправедливости…" – На этих словах Кукольник почувствовал необъяснимую словами тайну, что связывала его жизнь с жизнью Росинки.

Тридцать лет назад, юным студентом-бунтарём, он решил порвать с прошлой жизнью и отправиться в бесконечное странствие – охотиться на чудовищ. Кормиться решил нехитрыми представлениями, для которых смастерил несколько кукол и написал пару пьес на вечные темы противостояния света и тьмы.

К удивлению, но первое представление на захолустной ярмарке принесло неплохие барыши, на которые он мог прожить пару месяцев. Тогда, к опьянённому от успеха Кукольнику и пристал цыган, уговаривая приобрести молодую кобылу вместе с кибиткой. Занедорого. Навсегда.

– Послушай, друг, с таким скарбом на плечах много по свету не погуляешь, а в кибитке доберёшься и до края света!

Цыган говорил одновременно весело и загадочно, словно предсказывая судьбу на жизнь вперёд.

Сошлись на вырученных деньгах, плюс цыган взял подаренные отцом золотые часы. Зато сам добавил к покупке большой старинный сундук и пару шерстяных одеял.

– Постой, как зовут мою красавицу? – Прокричал Кукольник вслед уходящему цыгану.

– Мне почём знать? – Цыган лукаво усмехнулся и развёл руками. – Твоё добро, тебе и виднее!

Лошадь приняла его сразу, ласково и доверчиво потянулась, словно к родному. И в её больших глазах Кукольник увидел своё отражение, совсем так же, как однажды в детстве увидел себя в росинке…

Многое минуло с тех пор, без счёта дорог отпечаталось на колёсах и стёрлось из памяти. Тысячи монологов о добре и зле, правде и лжи, свете и тьме, любви и ненависти были произнесены с их первой встречи. Но всё утонуло в круговерти лиц, встреч и прощаний, пустых обетов, ненадёжных клятв и неискренних слёз…

Так была сыграна его жизнь – жизнь бродячего Кукольника. Может, уже и закончилась, если бы не Росинка. Потому что за тридцать лет он не встретил души более искренней и преданной.

Кукольник жил через силу, сражаясь с неустроенностью и недугами, потому что не мог покинуть её, оставить на произвол судьбы. Как никто другой он знал, что мир кишит чудовищами, но пока бьётся его сердце и руки способны управляться с куклами – Росинка им не достанется.

Бездонное зеркало

От мира осталось звёздное небо и море под шлюпкой. Больше ничего, даже надежды на спасение…

Он не мог сосчитать, сколько времени прошло с той ночи, когда затонул корабль. Минуло так много… Борьба, молитвы, жажда… Гибель уцелевших… Всех, кроме него – изгоя по прозвищу Горе.

С первого мига, как оказался в шлюпке, в голове проявилась простая, не требующая подтверждения истина: он должен выжить любой ценой. Даже если для этого придётся умереть всем остальным… И вот, все исчезли, а Горе остался…

Глядя в бездонное звёздное небо, иногда спрашивал себя, стоила ли борьба потраченных сил? Чем овладел, когда последний призрак надежды растаял над волнами? Додумать ответ не доставало сил, но он всё ещё был жив и в этом угадывались очертания единственно возможного ответа…

"Я дышу, а они кружат и кружат под водой в поисках дна… Ищут покоя, не понимая того, что нет дна у бездны, и никто не обретёт покоя, которого вовсе нет… – Подобные мысли успокаивали и льстили самолюбию Горя, позволяя видеть себя как бы со стороны, кем-то значимым, исключительным. – Умники умерли, а балбес, жив, как бес!"

От всплывшего в сознании каламбура, Горе нервно рассмеялся и закрыл глаза. Свет звёзд становился резок, нестерпим, отчего кровоточили глаза. Он понимал, что минуты жизни сочтены, отчего ещё больше сожалел, что ему не хватило времени. Времени, которому теперь потерял счёт и за которое остервенело цеплялся!

С младых ногтей Горе впитал присказку, что "гнилого болота даже чёрт боится", оттого предпочитал жить, ничем не гнушаясь. Он очень рано убедился, что идти по головам много лучше, чем сидеть в грязи, и ухватить два левых сапога куда выигрышней, чем остаться босым. Поэтому предпочитал брать от жизни, что мог, а что не мог, то воровал или отнимал. Люди прозвали его Горем, на что про себя он добавлял: "Чужое горе слаще мёда!"

Так он и жил, пока не остался в шлюпке наедине с морем и звёздным небом, принуждённый судьбой и обстоятельствами дожидаться той, что не боится гиблых мест, безразлична к хитрости и коварству, равнодушна к лести и хуле.

Она не судит – забирает своё. Она не торжествует – следует установленному порядку вещей. Она ничего никому не доказывает, потому что сама является всем и ничем одновременно. Зеркалом жизни – отразившись в котором ты никогда уже не будешь прежним…

Назови меня Горем,

Нареки меня Злом, –

Я приду к тебе морем,

Что поёт за бортом.

Ты не станешь бояться,

Ты не сможешь грустить. –

Тихо кончики пальцев

Будут волны ловить.

Я приду за тобою

Соскользнув тишиной…

И теперь станем двое

Пировать под водой!

То, что было – неважно,

Всё прощу, всё отдам:

Это будет однажды,

Но уже навсегда…

Волчья погоня

Пять бесконечных лет провёл Бездна томясь на каторге, а на шестой год бежал. Не рассчитывая и не взвешивая шансов, улучив момент, саданул конвоира по голове, скинул кандалы и выпорхнул из чистилища вольной птицей.

Впервые за пять лет Бездна ощутил аромат хлеба и запахи свободных ветров; ледяные дожди и взвивающийся снег были ему в радость, а сны в продуваемых дровяниках во стократ милее опостылевших арестантских нар.

Вольным человеком бежал он с каторги, нутром чуя, как спешит по его следу свирепая конвойная стража, вдвое обозлённая стужей, отчего наверняка не станет брать его живьём. Бездна сам высоко поднял ставки, но и такой расклад его устраивал – жить рабом он больше не собирался…

Больше всего хотелось прорваться в город, туда, где людское тепло и светят фонари; где на каждом шагу булочные и цветные афиши. Где можно жить самому по себе, и, смешавшись с толпой, навсегда затеряться в пёстром потоке… Здесь, в тайге, он был как на ладони, точнее – на мушке прицела…

В ближайшем же хуторе его ждала удача: за мелочь, почти понюх табаку, нанял мужика, согласившегося довезти на розвальнях до железной дороги. Видя, что перед ним беглый, мужик скривил бровь, но деньги взял и по рукам ударил…

Это стало второй удачей Бездны, потому как не успели они выехать с хутора, так со всех сторон его обложил отряд конвойных, перекрывая пути к отходу.

"Не возьмёте!" – кусая губы до крови, не то смеялся, не то молился, не то шептал заклинание Бездна.

Оклеветанный друзьями и преданный близкими, сейчас он изо всех сил пытался поверить: в Бога, удачу, судьбу… В кого и во что угодно, лишь бы суметь вырваться из разверзшегося под ногами ада…

Укутавшись в рогожку, под однотонный шёпот упряжных шаркунцов, он разомлел и размяк, погружаясь в наполненную сновидениями дрёму…

Ему чудилось лето и брызжущий всеми цветами радуги золотой фонтан с лёгкими крыльями, какие рисуют райским птицам. Хотелось улыбаться и бесконечно водить пальцами по сияющим перьям, как будто в этом и заключалась сокровенная тайна его жизни…

Неожиданно сани вздрогнули, качнулись и рванули вперёд…

"Волки!" – испуганно закричал возничий, посмотрел в заспанные глаза Бездны и, перекрестясь, вытолкнул его из саней…

Так и оказался Бездна на коленях перед волчьей стаей. На коленях перед десятком цепких, пронизывающих, всё понимающих глаз. Стоял и не мог шелохнуться, хотя и поклялся себе в том, что больше на колени не встанет ни перед кем.

Он знал: чтобы ни пытался сделать, было уже бессмысленным и бесполезным, а потому снова закрыл глаза, всеми силами пытаясь вернуть сон о тёплом солнечном лете, осенённом разноцветными брызгами золотого фонтана.

Бездна проваливался в сон, в бесконечное забытьё, вновь и вновь ощущая, как горячие капли густо падают и текут по его уставшему, обветренному лицу…

Благие поводыри

В старой печке, с литыми чугунными боками, запекалась картошка, а сверху, в чайнике, поднимались жемчужные пузыри кипятка. Сейчас он откроет тушенку, нарежет хлеб, наколет сахар, заварит чай – и вечер удачно завершит ещё один день, проведённый в преисподней...

Раскалённые, потрескивающие угли, густой картофельный дух, гудящая печка – разве можно в этот миг пожелать иного? Что, если не это, истинное и верное? Он устало закрыл глаза, но ответа не приходило. Мыслей не было. В голове стояла звенящая пустота…

Хорошо, когда нет ни мыслей, ни чувств – ничто не тревожит инстинкты, значит, не заставляет быть опрометчивым. Чтобы выжить в аду, надо пребывать в пустоте, растворить ум в безмолвии, быть, словно тебя нет – тогда удастся отвести глаза смерти. Она всегда выглядывает особенных, охотится на непохожих. Для неё твои мысли и чувства словно маячки, указатели цели. Смерти всё одно: будет ли это страх или ненависть, любовь или ненасытная жажда жизни. Она как зверь учует живую душу и пойдёт по её следу, пока не получит своего. Смерть ловец опытный и в прятки с ней играть бесполезно: того, кто умрёт, она видит за версту. Оттого нельзя давать ни малейшего повода, не предлагать ни малейшей подсказки…

Надо оставаться неотличимым от огня в печурке, или от нудного дождя, от камней, коротающих тысячелетия в придорожной грязи… Ты должен пребывать в этом мире, словно был здесь всегда и останешься, что бы ни случилось; на любой пугающий выпад смерти в тебе отзывается лишь изначальная пустота…

Ты будешь неинтересным смерти, словно комар для орла, невидимым ей, как туман для волка. Наскочить она сможет волею случая, но и тогда, либо пройдёт мимо, либо заберёт походя, не лютуя, не видя в тебе добычи. Разве уйти, подобно погасшей свече или растаявшей туче, ужели не достойно? Стать дуновением вечной истины, вернувшимся к истоку изначальным замыслом…

Да будут благословенны пылающие угли и пекущаяся в них картошка, крутой кипяток и наколотый сахар, подсохший хлеб и залитая жиром тушёнка! Мир тебе, звенящая пустота в голове! Слава думам и чувствам, забывшимся в летаргии! Идущий сквозь преисподнюю приветствует вас, благих поводырей жизни.

Блажен, кто свой урочный час

Смог пропустить по многу раз:

Кто выживал, назло Судьбе,

Кто нёс удачу на горбе,

Кто видел правду без прикрас

И счастье знал не напоказ!

Один на один с волком

Луна взошла внезапно, и выцветшее небо сразу стало тёмным и звёздным. Так бывает накануне весны, когда долгий день вдруг оборачивается ночью и, сгущавшаяся по ложбинкам тьма, накрывает окрестности непроглядной пеленой.

Застигнутый врасплох, Серёжа в полной мере ощутил, как сумерки стали стремительно затягивать тропинки, сбивая с пути и вынуждая плутать по лесу. По расчетам должен был выйти к деревне, но никак не мог сориентироваться и продолжал блуждать по незнакомой чащобе.

"Верно, не обошлось тут без лешего… отвёл глаза, сбил с пути и теперь кружит… значит, до рассвета в лесу застряну…"

Он отгонял суеверные мысли, стыдясь и злясь на самого себя. А ещё больше, волновался за маму и младшего брата, которым обещал вернуться засветло…

Прошло несколько лет, как умер отец, оставив его, мальчишку, главой семейства. И стал Серёжа днём подрабатывать в кузне, а вечерами ходить с отцовской берданкой на охоту. Вскоре так втянулся, что редко возвращался без добычи.

Вот и сегодня, едва зашёл в лес, как добыл зайца. Тут бы остановиться, повернуть домой, да возгорелся в нём охотничий азарт – уж больно легко достался заяц. Так и проходил без дела по лесу, пока не выбился из сил, заблудившись в ночи…

Он переживал о матери, что и без того выплакала глаза, превратившись из цветущей женщины в старушку; думал о малом брате, которому стал за отца и кормильцем, и наставником, и примером во всём…

Горько стало от мыслей, защемило сердце, запросилось домой так, что ноги сами вынесли, вывели на знакомую дорогу: широкую, ездовую, с которой даже впотьмах не собьешься. Тем более при полной луне…

Только радость была недолгой: в разлившимся над окрестностями лунном свете, он увидел большую тень. Перед ним, на расстоянии не больше двух прыжков сидел матёрый волк.

Медленно, чтобы не спровоцировать зверя, Серёжа направил на него ствол берданки. Что делать? Выстрелить первым? Старая берданка часто давала осечку; в таком случае даже не успеет перезарядить своё оружие…

Он сделал шаг навстречу – волк не шелохнулся. Ещё шаг, полшага – зверь сидел, смотря на подростка в упор.

Сережа знал, по весне, во время бескормицы, волки непредсказуемо дерзки, что совсем недавно в их деревне подрали скотину; да и вид берданки наверняка терялся в глазах голодного зверя на фоне привязанного к поясу зайца.

Бросить его волку? Зашвырнуть туда, где под хрупким настом рыхлый подтаявший снег? Так он сможет выгадать несколько минут, если на уловку купится зверь… Только волк не собака, по природе совсем другой: за брошенной подачкой не побежит, скорее набросится на горе-охотника…

Серёжа взял хищника в прицел и стал медленно обходить по краю дороги. Пятясь, осторожно ступал по насту и, стараясь не дышать, думал только о том, как бы не споткнуться и не провалиться в снег. Тогда - конец.

Волк напряжённо выжидал, а потом растаял в непроницаемых для лунного света лесных зарослях…

Почему зверь не напал, не тронул человека? Что послужило спасением мальчишки: старая берданка, подростковая дерзость, милосердие судьбы? Или же волк почувствовал во взгляде неведомую силу, ощутил неукротимую волю к жизни, против которой не осмелился выступить сам.

Гуляй-глаз

Смеркалось. Над раскрашенным в закатные цвета морем ещё кружились упорные чайки, высматривая добычу в бликующих водах. Чайки то терпеливо кружили, то стремглав обрывая полёт, ударялись в чуть заметные волны.

Гуляй любил чаек за граничащую с бесстрашием напористую дерзость, за способность жить, легко рискуя, за стремление к одиночеству и способность мгновенно сбиваться в стаю. За неуживчивость и общинность. За похожие на клинки стремительные крылья.

"Если судит Бог прожить ещё одну жизнь, попрошу сделать меня чайкой. – Гуляй прижался спиной к ещё не остывшему валуну и улыбнулся. – Каково прожить птицей, особенно с прежней памятью? Сгодилось бы помнить, как бедокурил, мёрз, голодал, бывал бит, а добычи своей не упускал! Верно, чудесной чайкой бы стал. Настырной, своевольной, что, поди, урезонь!"

Устроившись, Гуляй прикрыл глаза, привычно проверяя лежащее рядом оружие. Корабль наместника прибудет не раньше рассвета, оттого за эту ночь можно быть спокойным.

Гуляй задремал. Ему виделось море в бесконечных волнах, над которыми таяли рассыпанные облака. И чудилось, что он идёт по белёсой воздушной реке. Идёт и неведомым образом проходит сквозь грозовые арки, где сверкают невообразимые письмена и знаки. Путь его так лёгок, прост и радостен, что предложи идти до последнего вздоха, то принял бы такую судьбу без раздумий.

"Сколько лет прожил, а только познал, что счастье в том, чтобы беспечно идти по небесной речке!" – Сладко грезил Гуляй, пока не осознал, что уже никуда не идёт, а стоит как есть прямо перед Господом Богом, которого и видит, и не видит; разумеет, да не может взять в ум.

И спрашивает его Бог:

– Скажи, дитя, почему у всех людей есть имя человеческое, а ты одним прозвищем обходишься?

– Не взыщи, милостивый Боже, бродягой и скитальцем я уродился, оттого и гуляю, куда положу глаз. Мне так живётся вольготно, да и людям оттого ни холодно, ни жарко.

– Что ж, дитя, пусть будет по-твоему, – ответил Бог и спросил во второй раз. – Верно ли, Гуляй, что нашёл ты ключ от земной бездны и собрался продать его наместнику за серебро?

– И это правда, верный Боже, – с поклоном ответил Гуляй. – Раз в жизни свезло отыскать добро, что прокормит до конца моих дней. Вот же случай, так случай! Фарт, так фарт!

– Понимаю твою отраду, – произнёс Бог и спросил в третий раз. – Посмотри, что внизу, под ногами твоими?

Гуляй опустил глаза и видит в небесах схватку ястребов с воронами, что сошлись друг с другом не на жизнь, а на смерть. Так, что не успокоятся, пока одна из сторон не будет перебита.

Едва захотел сказать Богу, что не болит у него сердце ни за ястребов, ни за воронов, как увидел, что вороньё взяло верх и, перебив противника, так размножилось, что заполнило всё небо.

И на это Гуляй подумал сказать Богу о своей безучастности к чёрной орде, как тут же увидел, что вороньё налетело на прибрежные скалы, где был дом морских чаек.

Полной грудью закричал Гуляй, раскинув руки, как крылья:

– Боже верный! Опостылело мне всё серебро мира, и покой его стал хуже покойницкой! Как бы хотел встать на защиту небесных братьев и сестер у родных скал! Если бы только мог поменять ключ от бездны ради участи стать морской чайкой!

И отвечал ему Бог из тучи:

– Великодушно решение твоё, но несправедлива цена. Быть тебе, Гуляй, по чистоте твоего сердца и по мере души твоей!

Тотчас обернулся Гуляй ангелом-хранителем чаек и полетел от горизонта до горизонта с победным кличем.

Волчий налёт

Конец восьмидесятых. Небольшой уральский посёлок. Морозная, снежная, вьюжная зима. Суровая, даже по меркам неразнеженных местных жителей, замечающих, как трещат деревья и на лету замерзают птицы...

В том студёном январе приехал на практику в куцем демисезонном пальто, негреющем синтетическом костюме и лёгких ботинках. Сойдя на станции, за какие-то полчаса замёрз до полусмерти, и, если бы встречавшие меня, промедлили, то, наверняка угодил бы в больницу с обморожением…

"Ну, брат, ты и вырядился! Не на танцы к девкам ехал! – рассмеялся водитель, охлопывая меня по спине. – Извиняй, у нас тут вдоль по улице метелица метёт!"

Мне выдали видавший виды полушубок, ушанку и валенки, резонно заметив, что "если мороз и проймёт, всё равно целее буду". Потом определили жить в избу к местному бобылю, чудаковатому старику Фёдору.

Рождённый до революции, он твёрдо держался старого уклада, живя так, словно прошедших восьмидесяти лет не было вовсе. Только электрический свет допустил Фёдор в свой дом, да и то вынужденно, ради постоя, для себя предпочтя свечи с керосиновой лампой.

Отгородившись ветхой занавесью, в мерцающих бликах, он беззвучно нашёптывал часослов и отбивал земные поклоны, изредка произнося слова вслух, не обращая на моё присутствие никакого внимания.

Без счёту раз пытался разговорить старика, узнать хоть что-то о прошлом времени и его жизни, на что неизменно получал отповедь: "Ты, мил человек, прибыл квартировать или дознаваться чего?" Он смотрел мне в глаза спокойным, стальным взглядом человека, много повидавшего на своём веку и не желавшего никому открывать душу.

Старик был немногословен, сдержан во всём и даже суров, но каждое утро меня ожидала вкуснейшая каша с топлёным маслом и железная кружка горячего отвара душистых трав.

Подстать своему хозяину был его пёс по кличке Ирий: лохматый, серый, неприветливый. Он пропустил меня в дом только после указания старика, но и после его слов, всякий раз провожал и встречал настороженным ворчанием…

Короткие дни пролетали незаметно, пока в одну из ночей нестерпимый свет полной луны не ударил в глаза сквозь заиндевевшие стёкла. Мороз наваливался на избу, отчего боль сдавливала виски, и отдавалась в голове тревожным гулом…

Проснувшись, в одно мгновение сообразил, что напряжённые звуки приходят извне, доносятся глухим урчанием из студёной утробы двора.

Там, зажатый между забором и будкой, отбивался от волков потрёпанный Ирий. Он стоял понурый, уставший бороться, обречённо опустивший изодранную голову…

Решительность и гнев охватили мгновенно: считал себя сильным, хорошо подготовленным бойцом, который ещё не забыл выучки сержантской школы. Ко всему, плохо понимал, что представляют собой волки. Они казались мне подобием одичавших собак, что разбегаются от брошенной палки…

Несколько секунд - на мне валенки, ватники, полушубок; в сенях схватил загодя присмотренные вилы. Мгновение - я на улице, с тыла волков, иду на них с вилами, как с автоматом на перевес…

Не знаю почему, но мне врезался в память изумлённый взгляд Ирия: пёс глядел умными глазами полными отчаянья и непонимания…

Волки перестали терзать свою жертву. Замерли, поворотясь ко мне… Тогда я почувствовал их тяжёлое, грозное дыхание, физически ощутил нарастающую, неутолимую ярость. Один из волков, матёрый, неспешно повернувшись, пошёл на меня…

Он ступал по снегу мягко, как шествует тигр, печатал шаги, словно взвод на плацу, отчего время в моей голове замедлялось в такт каждому шагу…

Матёрый атаковал стремительно, без подготовки, без рыка и угрожающих выпадов; в ответ я закричал изо всех сил и бросился ему навстречу…

Помню мёрзлый скрипучий снег, вкус горечи на запёкшихся губах, да взметнувшийся столб пара. Потом увидел волка у своих ног и деда Фёдора, положившего руку на моё плечо: "Дело сделано, пойдём в избу…"

Мы затащили волка в дровеник, потом старик завёл Ирия в сени – оказал почтение, ранее не полагавшееся собаке.

В доме ощутил, как бьёт дрожь, что мой язык прилип к небу, и я не могу сделать ни одного глотка из кружки, которую Фёдор прижимал к моим губам. Кислый квас тек по губам, скатывался по подбородку, заливая разодранную рубаху, стекал к моим ногам. В глазах гасли звёзды, и над разверзшейся передо мной лунной бездной, мерцал лик старика…

По утру к избе Фёдора пришли местные мужики, посмотреть на добытого ночью волка. Одни удивлённо качали головами, другие искали в матёром пулю, третьи говорили, что "в рубашке родился". Так или иначе, но после волчьего налёта, я успел побывать местной знаменитостью…

Посреди разговоров и стоящей сумятицы, все оставшиеся дни, цепной пёс Ирий, встречал меня ласковым повизгиванием, и даже позволял гладить потрёпанную в схватке голову…

В метель

Добираясь до райцентра, мы сильно задержались в дороге: в девяностые поезда ходили с большими опозданиями, и вместо вечера прибыли глубоко под ночь. Автобусы не ходили, попутку не поймаешь, а пути от вокзала оставалось километров тридцать.

Поднималась метель. Самым разумным было заночевать на вокзале, притуляясь на лавках между спящими забулдыгами и снующей гопотой. Но сердце рвалось туда, где ждала натопленная баня, и давным-давно накрыт праздничный стол…

На привокзальном пяточке стоял УАЗ Скорой помощи, именуемый в народе "буханкой". В нём, в ожидании клиентов, немолодой водитель коротал время за кроссвордами.

- Таксуешь?

- Куда надо?

Выслушав пункт назначения и, осмотрев двух потенциальных клиентов, отрезал:

- Не повезу. Далеко. Ещё и пурга поднимается…

- Так заплатим в два конца…

- Всё равно не поеду… себе дороже…

Мужик ворчал, отнекивался, но предложение двойной платы сделало его интонации мягче.

- Друг, ещё сверху накину акциями МММ, - сказал я как можно убедительнее. – Сам знаешь, через пару недель вырастут вдвое!

Водитель посмотрел исподлобья, что-то пробурчал себе под нос, и вопросительно кивнул:

- Акции покажи?

Через пятнадцать минут мы выехали за черту городка, проваливаясь в тусклую пелену заснеженной дороги. Смазанный свет застревал в снежной пелене метели, когда одинокий УАЗик, прыгая с ухаба на ледяную кочку, вздрагивал световыми столбами фар. В бескрайнем ледяном пространстве казалось, что снег живет своей собственной параллельной жизнью, никак не связанной с земными делами…

Водитель ворчал, злясь на дорогу, пассажиров, самого себя, а может на акции МММ, втянувшие в дорожную авантюру. Он сыпал про несправедливость жизни, и, распаляясь от своих слов, рассуждал о пройдохах политиках и непутёвых детях, о том, что поверни судьба с изнова, подкинь шанс…

Он говорил и говорил, а мы, измученные прошлыми сутками, согласно кивали в навалившейся дрёме…

До посёлка оставалось несколько километров, когда "буханка", чихнув, застыла у обочины. Через полчаса напрасных усилий было понятно, что машина встала намертво.

- Теперь до утра… - объявил водитель, демонстрируя всем видом, что больше ничего делать не будет.

Я переглянулся со своим спутником:

- Пешком?

- Почему нет? За час точно дойдём…

- Мужик, хочешь с нами? Место переночевать найдётся, а к нему и еда с баней!

Он оглядел нас с нескрываемым превосходством и произнёс по-особенному торжественно:

- Я лучше здесь перекантуюсь …

- Как знаешь!

- Всего доброго!

Он криво ухмыльнулся и кивнул головой…

Мы пошли тёмной дорогой, накрытые белым саваном колючего снега. Путь, представлявшийся таким простым и недолгим, стал понемногу от нас ускользать, и его направление рассеивалось в слепящей мгле…

- Слушай, тебе не кажется, что он специально там встал? – спросил приятель, щурясь от бьющего снега.

- Сейчас... да… наверно решил, что взял мало …

Мы прошли много дольше необходимого времени, но никакого признака близлежащей жизни не обнаружили. Зато на уровне инстинктов, интуитивно, физически, ощутили присутствие идущих по нашему следу хищников…

Волк всегда знает кто перед ним, с кем ему предстоит иметь дело. Сметливый опыт, плотоядный инстинкт и расчётливая наглость, превратили его в совершенного охотника.

Для волка человек с ружьём – опаснейший враг, которого он всеми силами избегает, от которого прячется или убегает при первой же возможности.

Совсем иначе волк воспринимает случайного путника на дороге. Он видится как возможная добыча, а если судьба выведет странника на волчью стаю – то добыча желанная. Не обойдёт стая и группы, превосходящую числом. Её не напугают крики, и вид холодного оружия не смутит, а раззадорит. Потому что волк опасается только ружья, а голодная, возбуждённая погоней стая, не устрашится ничего …

Идущие по нашим следам волки нападать не спешили: то ли ждали, что мы собьемся с пути и ослабнем, то ли выжидали подходящего момента.

Напряжение росло с каждой минутой. Волки шли по пятам, и мы уже могли различать сквозь белую пелену проблески их фосфорических глаз, которые ни с чем не спутаешь…

Отчаянный, переливный лай собак нам показался блаженным кличем петухов, от которого бежит всякая нечисть. Именно так звучит жизнь!

Мы обернулись. За спиной по-прежнему куролесила пурга, но в её белых, набегающих волнах, уже не проглядывались глаза Смерти. Такой ужасной и такой обыденной.

Серый пастырь

Декабрь девяносто девятого. Поезд дальнего следования, старый вагон со сквозящими окнами, стонущий во сне сосед, тусклая лампочка, чей свет с трудом пробивается из-под слоя пыли...

Весь день мело, потому состав шёл медленным, рваным ходом, а ночью выморозилось, путь открылся, и машинист, как мог, отыгрывал время …

Мне не спится. Читать не хочется: газеты пестрят статьями о кризисе, войне, гибели, конце света... неизбежном Миллениуме…

Пью кипяток из казённого стакана и смотрю, как на промёрзшем стекле расплываются мелькающие пятна фонарей. Вспышки света ослепляют на мгновение, теряясь в чреде других ярких пятен... Они - словно события жизни, что пролетают между прошлым и будущим под стук вагонных колёс…

Поезд яростно отмеряет свой путь и вслед ему стонет мой сосед. Он вздрагивает всем телом и, перевернувшись на другой бок, затихает на время, чтобы начать всё с начала…

В вагонной полутьме смотрю на него, на расцвечиваемые ледяные узоры окна и думаю: "Жизнь не скажет правды ни о мире, ни о тебе самом… Газеты врут, потому что одним ложь выгодна, а другим приятна или будоражаще страшна…"

Подношу стакан кипятка к стеклу – ледяная паутинка плавится и каплями стекает вниз, на растрескавшуюся от времени деревянную раму; через приоткрывшийся глазок можно наблюдать не только мельтешащие деревья, но и неподвижную красно-жёлтую луну…

Её холодный, мертвенный свет дирижирует лампами мелькающих за окном фонарей, и даже тусклым мерцанием вагонного ночника. В моей голове возникает странная взаимосвязь между краденным солнечным светом, что задаёт ритм свету рукотворному, электрическому…

Наяву ли, во сне, но сквозь мутное стекло вижу, как по заснеженной равнине, в окружении волков, шествует исполинская фигура в сером балдахине. Тру глаза: "Не мерещится ли?"; но нет, жуткая процессия движется вслед поезда и вот-вот поравняется с нашим вагоном…

Интуитивно понимаю, или даже чей-то неведомый голос шепчет мне, что грозный призрак никто иной, как Всадник на бледном коне. Тот, что раньше мчал среди звёзд, да только сойдя на землю с небес, его коня загрызли волки. Теперь, не касаясь ногами снега, он вознёсся Серым пастырем и мчится по России на спинах голодной стаи…

Сердце загнанно стучит, ломится из груди: "Беда! Беда! Идёт, идёт на Русь пожинающий жизни, предтеча последних времён. Тот, кто взнуздал древний хаос земли, подчинил себе дух гиблых и проклятых мест; вот снежным вихрем несётся, поверх злобы и ненасытного волчьего голода…"

Поезд резко вздрогнул и остановился: раздались крики, понеслись голоса, показались вооружённые люди, за которыми семенила бледная проводница…

Сосед поглядел им в след, потом на меня:

- Спишь?

- Видать укачало… - глотнул остывшей, почти ледяной воды, и переспросил. - Что проспал?

- Всё, как обычно: градусы, карты, поножовщина….

Он достал дорожную сумку, и принялся неспешно выгружать на стол свою снедь и выставлять собственный градус:

- Ужинать поздно, завтракать рано, а вот жрать всё равно хочется… да и выпить позарез надо… Присоединяйся, бродяга… - сосед поглядел мне в глаза и улыбнулся. - Вот за это и люблю жизнь!

Скит

Стояли купальские дни: синева знойного неба, запах скошенной травы, жужжание пчёл, звон колокольцев пасущегося стада. Ночами – костры под ногами, звёздное небо над парящей водой пруда, и луна, утопающая в её истоме. Лето в зените. Ты молод, здоров, силён и вся жизнь впереди. Земной рай начала девяностых…

- Слышал, в скиту живёт один? Старик… Санька-дурачок изредка к нему бегает, сухарики носит…

Приятель ошарашил вопросом посреди пруда, словно другого времени для разговора выбрать не мог.

На берегу хрипит магнитофон, на раскалённых углях шашлыки, над поляной смех, по кустам разбредаются влюблённые парочки… а тут, ни с того ни с сего, разговор про чудаковатого старика:

- Колдун что ли? – отвечаю вопросом, что-то вспоминая из книг.

- Да нет, - пожимает плечами приятель. – Дед как дед, только живёт в лесу, с людьми почти не знается. Впрочем, и до него никому дела нет.

- Тени прошлого догнали? Или решил найти истину?

- Кто разберёт? Жил как все, а потом взял, да и ушёл… Спросим? - товарищ махнул рукой и нырнул в чёрные, густые воды…

***

Где находится скит, кроме Саньки-дурачка никто не знал, а он отказывался стать провожатым. Не поддавался на посулы. Впрочем, через неделю, вдруг согласился - не иначе как получив согласие самого отшельника.

Старый лес, просеки, полные бурелома овраги… Санька то ли нарочно петлял, кружа и путая след, то ли выбирал дорогу, следуя логике понятной только ему. Наше странствие затянулось: выйдя с рассветом, мы пришли к скиту под вечер…

Старик стоял возле землянки в заношенной рабочей спецовке и грубых ботинках, скорее напоминая слесаря, чем отшельника. Только косматая борода резала взгляд, выбивала из текущего времени.

Мы поздоровались. С приятелем старик разговаривать не стал, а вот меня пригласил присесть возле скита.

- Спрашивай, если пришёл спрашивать…

Старые ели, вечереющее небо… Беззаботная усталость развеялась, я стал серьёзным, собранным… сдающим важный жизненный экзамен…

- Почему так рано умер мой отец? Он был хорошим человеком: добрым, отзывчивым, справедливым. Сколько дряни живёт припеваючи, а вот он – умер…

Тяжело, с надрывом дался этот вопрос, словно вытащил занозу из сердца, и незажившая рана саднила сильнее прежнего.

- Ты знаешь, почему. Знаешь, но себе не говоришь о том …

Слова старика прозвучали ёмко, и я не стал ни возражать, ни спорить. Просто помолчал… сглотнул горькую слюну, от души вдохнул елового духа…

- Что будет с нашей страной, что ждёт Россию?

- Сам всё понимаешь…да в том признаться не хочешь…

Старик говорил взвешенно и мощно, точно силой поворачивая взгляд к правде, спрятанной внутри меня. И эта правда мне совсем не понравилась: обожгла, отозвалась досадой.

- Если мне всё известно, то в чём тогда смысл жизни? Моей, других людей… всех живых существ, включая этих вечерних комаров и мошек?

Старик посмотрел в глаза ясным, понимающим взглядом:

- Ты, сынок, после приходи… Приходи, когда придёт время спрашивать… тогда и спросишь…

***

Прошло больше двадцати лет…

В самый разгар лета я вновь приехал в посёлок, куда однажды занесла юность. Тогда он процветал: богатый совхоз, ферма, зернохранилище, славившаяся на всю округу хлебопекарня. Посёлок был многолюдным и шумным, умеющим до седьмого пота работать и отдыхать на широкую ногу. Теперь, спустя десятилетия, меня встречали руины и запустение …

- Привет! Тебя сразу признал… Не узнаёшь?

Передо мной стоял мужик, в котором с трудом угадывались черты озорного соседского мальчишки.

- Да, был Колян, а стал Никола! – смеялся знакомец, за полчаса рассказав обо всём произошедшем. - Председатель? Умер… и главный зоотехник, и агроном… да много народу поумирало! Дальше пошло-поехало, жизнь теперь совсем не узнать… Пруд? Зацвёл и превратился в болото… Санёк? Был да сплыл, так, что и не всплыл! Ты то здесь зачем?

- В скит хочу наведаться… есть вопрос к старику…

***

Мы вышли ранним июльским утром, пройдя мимо руин и заколоченных, почерневших домов. Даже лес показался не солнечным и тёплым, а тяжёлым, осиротелым…

Не смотря на то, что Никола хорошо знал окрестности и был прекрасным проводником, скит мы не нашли, и даже не обнаружили его следов…

Покидая места юности, уезжая, чтобы больше никогда не вернуться, мне показались прошедшие двадцать лет пригоршней песчинок, просыпанной в бескрайних песках Вечности.

Я ощутил себя стоящим на берегу великого Океана, у которого не спросишь ответа, потому что он сам и есть тот ответ…