Волшебная борода

Глава 1

Мы можем быть жертвами сверхъестественного явления, но дело приходится иметь с человеческой натурой.

Стивен Кинг «Худеющий»

Вечер начинался мирно: за столик в таверне «Волшебная борода» села женщина в мантии. Просторный капюшон и высокий ворот, заколотый амулетом в виде серебряной подковы, скрывали её лицо. А столь бросающиеся в глаза тайны всегда привлекают скучающих бездельников не хуже, чем сироп манит ос.

По грязному подолу мантии было понятно, что женщина путешествует пешком и, очевидно, без надёжных друзей. Это обстоятельство только усилило интерес собравшейся публики: некоторые в открытую пялились на таинственную женщину.

Служанка Тина потёрла вечно красную кожу на щеках и, грузно топая, приблизилась к путешественнице.

— Чего желаете?

— Мне бы тыквенного сока и поужинать.

Голос путешественницы звучал молодо и звонко, но слышалась в нём недевичья твёрдость. Так бывает, когда в мякоти плода попадаются жёсткие волокна, которые не прожевать.

— Извольте, — сказала Тина и скосила взгляд, пытаясь рассмотреть лицо женщины.

— Ну, краснокрылая? — громко зашептал купчишка по прозвищу Весёлый Дрын, завсегдатай «Волшебной бороды».

Яркий румянец Тины постоянно провоцировал шутки посетителей. Служанка, как и всегда, потупила взгляд и, не сказав ни слова, удалилась. Но разошедшийся Весёлый Дрын уже не мог не прицепиться к незнакомке:

— Красавица, а личико-то когда покажешь? Или будешь есть, как лошадь в торбе?

Вокруг стали посмеиваться. Некоторые, предчувствуя скандал, повернулись к столику незнакомки. Даже хозяин таверны Олаф, поглаживая шрам на подбородке, вышел из-за барной стойки.

Женщина, не поднимая головы, ответила:

— Старому мерину надо глядеть в свою кормушку, пока есть, чем жевать, а не лезть к мирным путешественникам.

И положила на стол обыкновенную рогатку, какие мастерят мальчишки, чтобы стрелять в птиц.

— Воу! — протянули слева.

— Ба! — подивились справа.

— А кобылка-то с норовом, — Весёлый Дрын прищурился. — Сама напрашивается объездить.

Посетители заржали. Тина вернулась с кухни с кружкой сока, миской похлёбки и куском вишнёвого пирога, поставила всё перед женщиной. Посетители впились в путешественницу взглядами, ожидая, что будет дальше. Она сперва откинула капюшон, и все увидели её чёрные косы и оливковую кожу лба. А как прекрасны были её тёмные глаза! Злой огонь плясал в них, как факел поджигателя в ночи. Потом женщина опустила ворот. Кто-то присвистнул, а кто-то пьяно икнул. Весёлый Дрын же плюнул себе под ноги и отвернулся. По таверне поплыл шепот: «Это ж та самая проклятая. Она везде шатается и что-то вынюхивает. Говорят, от неё беды всякие в деревнях случаются».

Всю нижнюю часть лица женщины покрывали густые кудряшки белокурой бороды. Удивительно, но путешественница не выглядела смущённой или испуганной, показывая своё уродство. Она с вызовом поглядела на посетителей таверны, довольная их реакцией.

— И куда ж ты путь держишь? — посмеиваясь, спросил хозяин таверны, прерывая тишину.

— Я ищу владельца бродячего цирка. Не встречал?

— Хочешь в труппу? — влез в разговор Весёлый Дрын.

— Нет, мне надо кое-что ему вернуть.

Путешественница погладила бороду, доходившую ей до середины груди, и сделала глоток сока.

— А захочет ли он брать это назад? — Олаф вдруг нахмурился.

— Заставлю.

— Пф! — опять влез Дрын. — Чтобы баба навязывала что-то? Да ни в жизнь! Тем более уродина.

Женщина ещё глотнула сока и проговорила:

— А когда-то я была красива, только меня прокляли. Можете послушать мою историю, а вот проверить…

— Так расскажи добрым людям, ты родилась красоткой или подцепила эту дрянь?

Она усмехнулась и начала свой рассказ:

— Мой народ разводит и продаёт лошадей, кочуя по стране. Вы наверняка встречали племя безбородцев. Наши женщины прекрасны, как звёзды, а мужчины сбривают бороды и брови. Волосы — ежедневная жертва покровительнице-кобыле, вскормившей далёкого нашего предка.

— Слыхал я про чудаков, — прищурился Весёлый Дрын, — которые на лошадок молятся. Болтают, они даже навоз за благовония считают!

В углах таверны похихикали.

Рассказчица даже не повернулась в сторону Дрына.

— Росла я в окружении лошадей, так что с детства умела обращаться с животными и, глядя на старших, освоила кое-какие трюки.

Стукнул мне шестнадцатый годочек, и мы с отцом отправились на ярмарку продавать лошадей. Туда же даже приехал бродячий цирк. Ещё до выступления меня за душу взял его владелец — господин Клаус. Высокий, ярко-синие глаза и золотистая борода. Такой густой бороды, как у него, я не видала: отец и братья всегда были гладко выбриты, а народ на ярмарке собрался простецкий. Нечёсанные, сальные и клочковатые бороды — вот, что я видела вокруг.

Сам-то господин Клаус пришёл за лошадью, но больше интересовался мной. Отец хмурился, но лучших жеребцов и кобыл показывал. Господин Клаус рассеянно глядел на товар и всё спрашивал меня, хотела бы я путешествовать и бывала ли в далёких городах.

Я всегда мечтала вырваться из семьи и путешествовать сама. Поглядеть на мир по-новому, не думая, где лучше пастбища или удобнее разместить шатёр. Похвастаться перед господином Клаусом было нечем. Вдруг меня осенило. Когда отец отвлёкся на других покупателей, я отвязала нашу Снежку, белую кобылу с покладистым нравом. Ловко вскочила на неё и пустила по кругу трусцой. Поднялась в полный рост - спина лошади раскачивалась под моими ногами. В какой-то миг мне показалось, что сейчас упаду, я широко расставила руки, схватилась за воздух. Равновесие удалось восстановить, но тут господин Клаус громко захлопал в ладоши. Напуганная громким звуком, Снежка всхрапнула и шарахнулась в сторону от него. Я соскользнула на ее спину, погладила Снежку по тёплой шее и зашептала ласковые слова. Успокоенная звуком моего голоса, она выровняла шаг и вновь спокойно затрусила по кругу. Я покосилась на господина Клауса. Он следил за мной не отрываясь и поглаживал бороду. Тогда я решилась на трюк, который до сих пор выполняла только на земле. Проезжая мимо Клауса, я опять встала на спину лошади и кувыркнулась, рискуя свалиться на землю, что и произошло бы, но господин Клаус меня поймал.

С испугу я обвила его руками и прижалась, пытясь отдышаться. От него пахло вишней и дорогим табаком. Ещё в объятиях Клауса было спокойно и надёжно.

Он сказал, что я почти цирковая артистка. Купил Снежку, даже не торгуясь, и пригласил нас с отцом на представление.

Но оказалось, что Снежка без меня отказывалась идти к цирку. У своей повозки господин Клаус угостил меня вишнями в сиропе. Я ела сочные ягоды, но неотрывно глядела на него, забыв обо всём.

Ещё до полуночи я сбежала с господином Клаусом и его труппой. Я тесно прижималась к нему в повозке, положив голову на плечо. Слышался запах вишен и сладкой ночи…

— Ну ты, девка, даёшь! — крикнули слева.

— Я влюбилась! Поэтому-то и не удивилась странностям. Моя прежде покладистая Снежка не подпускала к себе никого, кроме меня, так что номер я готовила сама. За три года наша труппа объездила всю страну, давая выступления в крупных городах. И каждую ночь Клаус приходил ко мне. Я иногда пропускала сквозь пальцы блестящие кучеряшки у него на подбородке, представляя, что это нити золота.

А потом он привёл в труппу женщину-змею Серпентину. Эта девица умела скручиваться и извиваться в своём трико столь ловко, что я задыхалась от зависти. Мои трюки никогда не вызывали таких оваций, как её длинная нога, закинутая над головой. Мой Клаус не мог оторвать от Серпентины взгляда, когда она выходила на арену. И он стал ко мне заходить всё реже. Я ревновала его, и, как оказалось, не зря.

Мы на ура выступили в столице, и нас со Снежкой просто осыпали цветами. После шоу знатный господин велел подарить моей лошадке целый мешок яблок и овса, а меня пригласил в усадьбу на ужин, от которого я, дура, отказалась. Вечером ко мне пришёл мой Клаус. Он был нежен и опять принёс вишню в сиропе. Я подумала, что жизнь налаживается. Хотела предложить обвенчаться.

Утром ни его, ни Серпентины, ни денег, заработанных труппой за несколько недель выступлений, не нашли. Остались только клочки сбритой бороды Клауса. Он надеялся, что так его точно не узнают. Уж больно приметная была — такую холёную и густую бороду не у всякого аристократа встретишь.

Когда же Клаус сбежал с гуттаперчевой тварью, я упала на колени, уткнулась лицом в сбритую бороду и стала оплакивать испорченную жизнь. Успокоившись, зачем-то положила пучок его бороды в карман.

Все артисты разбрелись, вот и я засобиралась отыскать родителей, надеясь, что они простят меня. Оседлала Снежку и двинулась в путь.

Однако в дороге у меня зачесались щеки и подбородок так, что пришлось остановиться у первого попавшегося ручья. Холодная вода помогла ненадолго. Я вгляделась в отражение: на коже появились маленькие точки. Почти незаметные. Я твердила, что всё из-за Клауса. Просто надо вычеркнуть паскудника из своей памяти, и недуг пройдёт. Обида на возлюбленного, как я думала, заставляла страдать не только душу, но и тело.

Ночью я не могла нормально спать и постоянно почёсывала лицо.

К утру подбородок покрылся тонким пухом. От ярости, едкой, как слюна тролля, я не соображала. Проклиная Клауса с его бородой, я принялась выдёргивать волоски голыми руками, но стало только хуже.

— Дык, немудрено, вот однажды, — вмешался кто-то в рассказ незнакомки.

— Да тихо ты, пусть она сначала дорасскажет! — прикрикнул Дрын.

— Да, началось самое интересное. Готовая содрать кожу с подбородка и щёк, я добралась до захолустного городка и подняла воротник мантии. Борода отросла, и теперь волосы стали жёстче и темнее.

Я быстро отыскала лавку брадобрея. Раздавив стыд, как таракана, открыла дверь. Было пусто. Услышав шаги, усатый брадобрей отвлёкся от бритвы, которую затачивал. Чувствуя, что если скажу слово, то разрыдаюсь, положила перед ним монетки и опустила воротник.

Брадобрей закашлялся, подкрутил свой ус в недоумении, но помочь согласился. Вскоре я вышла из лавки абсолютно счастливая, ощущая вечерний ветерок на моих гладких щеках. Я похлопала Снежку по тугому боку, и зашла в приличную таверну. Там заказала выпить и не заметила, что быстро опьянела.

Ко мне подсел один тип из чистокровных эльфов с ушами торчком. Говорил он медовым голосом всякие непотребства, как умеют только эти ребята, воспитанные на поэзии, я разомлела — не заметила, как начала почёсываться. Я собралась пойти спать на второй этаж, эльф увязался за мной и зашёл в комнату. Я то и дело касалась лица, потому что зуд усиливался. Страх, подкатывал, как прибой, я попыталась выпроводить гостя. На миг показалось, что на лицо вытряхнули целый муравейник — от боли я отшатнулась и повалилась на кровать. Мне стало не до гостя. А он навалился сверху и наклонился, чтобы поцеловать. Вдруг эльф закричал и влепил мне пощёчину. Я сразу протрезвела.

«Пёсья морда! Зарежу проклятую! Осквернить меня вздумала?!» — вопил он, тряся меня, как куклу. На шум сбежались постояльцы и слуги. Эльф выпихнул меня же из моей комнаты. Шатаясь от страха и позора, я скатилась с лестницы под гогот толпы — не представляю, как не свернула шею. Заметалась между столиков, в поисках выхода. А в меня ещё швырялись помоями с кухни. Как выбежала на улицу к Снежке, так и поскакала прочь из города.

— Терпеть не могу эльфов! Они всегда через губу разговаривают. Мол, триста лет он прожил, значить, понимашь, соображает что-то. А вот брехло они все, — зашамкал ветхий старикан.

Видно, накипело у него, и никто не стал спорить.

— Понимаю, отец, — кивнула рассказчица. — Так вот, еду я, еду. И утром наткнулась на заросшую мхом хижину — в таких живут колдуньи. Озябшая, слабая и голодная, я направилась туда. Конечно, обвинения эльфа были чушью, но мысль, что я проклята, засела в памяти. Не будь на мне проклятия, борода бы так скоро не выросла. А значит, колдунья может помочь.

Хижина оказалась не заперта, и в ремесле её обитательницы я не ошиблась. Разве обыкновенная старуха станет под потолком развешивать лягушачьи кишки, а посреди комнаты ставить котёл с вонючим варевом? Сама колдунья, сухонькая старушонка, сгорбилась за столом, где разделывала кривым ножом лягушек. Те квакали, но даже не пытались сбежать.

Колдунья спросила, чего мне надо. Я сдёрнула с себя мантию и показала бороду, умоляя спасти меня. Старуха отшатнулась и по-кошачьи сверкнула огненными глазами. Её распущенные волосы встали дыбом, а бледные губы задрожали. Сделав пальцами защитные знаки напротив груди, старуха объяснила, что на мне проклятье «синей бороды». Наложил его тёмный маг, мечтающий жить вечно. Со слов колдуньи я поняла, что, чем длиннее моя борода, тем быстрее умру, а ему прибавятся несколько лет жизни.

У меня закружилась голова и затряслись руки. Я столько лет жила бок о бок с тёмным магом и ничего не подозревала... И подвёрнутая нога в день знакомства с Клаусом не случайность. А не приворожил ли он меня, накормив своей вишней? До сих пор не знаю ответ на этот вопрос.

А тогда в хижине я обещала старухе золотые горы, даже Снежку хотела отдать, но колдунья наотрез отказалась снять проклятье и швырнула в меня пригоршней дохлых лягушек. Размазывая по лицу холодную лягушачью кровь, я упала старухе в ноги, но та в ответ молчала. Глаза щипало от бурой жижи, я достала носовой платок из кармана, и на пол посыпались волоски из бороды Клауса.

Увидев их, колдунья завопила так пронзительно, что я едва не потеряла сознание. Старуха проворно вскочила на скамью, чтобы случайно не коснуться волосков. «Идиотка, осквернила мне хижину, придётся обряд очищения проводить, — причитала она. — И чего не предупредила, что его борода у тебя с собой? Только с её помощью и можно тебя спасти». А платой за спасение стала моя Снежка.

Я закусила губу, на мгновение зажмурилась и согласилась. Старуха щёлкнула пальцами — лягушки, кишки и огромный котёл исчезли. Потом приказала собрать волоски из бороды Клауса и скатать шарик размером с вишню. Когда комочек был готов, колдунья скомандовала положить на стол обе руки ладонями вверх. Громко крикнула «терпи!», и прежде чем я успела спросить, что происходит, она схватила нож, которым резала лягушек, и ткнула в мою правую ладонь. Я завыла от боли и дёрнулась. Старуха крепко прижимала меня к столу и гулким, как звон колокола, голосом произносила нараспев заклинание на непонятном языке. Я ревела и вырывалась.

«Жить хочешь?» — прошипела колдунья и расковыряла дырку у меня в ладони. Сквозь звон в ушах я услышала команду засунуть в рану шарик из волос. Колдунья сказала, что, когда он затвердеет и станет, как вишнёвая косточка, я должна выстрелить им в колдуна. И проклятье исчезнет. Комок волос пульсировал у меня в ладони, словно живой. С того дня прошло пять лет.

Рассказчица замолчала и одним глотком допила сок. Посетители «Волшебной бороды» онемели в ожидании развязки истории. Служанки Тины нигде не было видно.

— Ну ты слышала хоть что-то о своем Клаусе? — спросил хозяин таверны.

— Так… ходят всякие слухи о нём.

Женщина махнула рукой. Никто не успел рассмотреть, есть ли там след от ножа колдуньи.

— А как же ты его собираешься узнать?

— Когда он сбривал бороду, то думал, что я не знаю о шраме под нижней губой. Его скрывала растительность. Да только я ласкала лицо моего Клауса не раз и помню каждый изгиб.

— Олаф, ты где? — обратился к хозяину «Волшебной бороды» Весёлый Дрын. — У тебя как раз шрам на…

Не успел он договорить, как путешественница стремительным движением натянула рогатку. Через миг после просвистевшего через всю таверну выстрела Олаф лежал с пробитым затылком. Рядом расползалась кровавая лужа. Растерявшиеся посетители видели, как его золотистые волосы за миг поседели, а постаревшее лицо быстро заросло белой бородой. Женщина, кутаясь в мантию, бросилась к выходу. Никто за ней не погнался. Позже на полу обнаружили клоки её волшебной бороды.