Волки смотрят на Еву

Глава 1

Лазарус разглядывал лицо покойника. О, простите, «пациента»! В госпитале госпожи Евы-Лотты не бывает покойников, она следит за этим лично.

– Смерть наступила в три пополудни, – протокольно-сухо сообщил усатый санитар, отстраняясь от тела. От пациента.

Лазарус вскинул к глазам часы – половина четвёртого. Грёбаная половина четвёртого! Успеют? Должны. Замельтешили синие форменные жилеты, санитары споро подняли носилки. Лазарус в последний момент запрыгнул в машину, отмеченную двумя танцующими фениксами – та сорвалась с места, полетела по городу. Сирена стонала над головой.

Скорее, скорее, скорее. Резкие гудки, повороты – живой город не пускал мёртвого. Ну же! Водитель круто обрулил неповоротливый омнибус, по скамье заскользил пациент. Всё ещё тёплый, мягкий. Знакомый.

«Авнер Гейтс, сорок два года, пианист ресторана «Пьянофорте веккио». Тринадцать возрождений» – Лазарус словно читал с больничного бланка, отпечатавшегося в мыслях. Тринадцать. Как минимум половину он сотворил сам, вот этими вот руками – тощими, ни дать ни взять лапы оголодавшей дворняги. Только у дворняг не бывает татуировок. Лазарус скользнул взглядом по пляшущим фениксам – набил бы их снова? Не сейчас, на пороге унылых тридцати, а тогда, восемь лет назад? Когда готов был молиться госпиталю «Второй шанс» и госпоже Еве-Лотте лично, точно богу, которого нет.

Лазарус снова глянул на белёсое лицо Авнера. «Чего ж ты помер-то хрен знает где? Но мы успеем, успеем. Всегда успеваем. А может, ты просто к нам не хотел?» Мысль горькая, точно привкус сигареты на языке.

Окна машины застила каменная тень госпиталя «Второй шанс». Вот и снова добро пожаловать, господин Гейтс. Санитары засуетились, сплошной синей тучей накрыли стынущее тело. Выволокли из машины, рысью побежали к дверям – уже нетерпеливо распахнутым, словно рот перед отлично прожаренным стейком.

Сам Лазарус не торопился. Пока подготовят бокс, пока доставят препарат… Можно постоять на крыльце, перекурить… А, проклятье, он же больше не курит. Значит, просто постоять. Поглазеть, как выплывает из своей оранжереи госпожа Ева-Лотта в приталенном белоснежном жакете. В её руках – букет пионов, со стеблями переплелись пряди длинных пепельно-русых волос. Не иначе леди на прогулке, а не главврач. Лазарус шаркнул подошвой ботинка, словно затушил брошенный под ноги окурок. Взгляд на часы – сорок минут с момента смерти, а значит, больше нельзя тянуть.

Он направился к стойке регистратора по голубому глянцу кафеля, слушая эхо собственных шагов. Здесь никогда не бывало людно, не прохаживались по коридорам больные, не пахло бинтами и лекарствами. Чисто, пусто – стерильно. На стенах равнодушно кружили в бесконечном танце фениксы.

– Доктор Лазарус Чейн, – отчеканил он круглощёкой медсестре с тугой баранкой волос под синим чепчиком. – Запрос на препарат для пациента Авнера Гейтса.

Вяло, точно её накачали транквилизаторами, она извлекла из стопки чистый бланк, положила на стойку. О, да будто из них двоих покойник вовсе не Гейтс! Впрочем Лазарус не торопил – шустрей медсестра не станет, а ещё четверть часа слушать недовольное ворчание совершенно некогда. Лучше быстрей набросить острые росчерки слов на бумагу, всучить этой отъевшейся улитке заполненный бланк и ждать, барабаня пальцами по столу регистратора.

Ещё пять минут – Лазарус почти слышал, как скреблась по циферблату неумолимая стрелка – и медсестра выложила перед ним препарат. Значит, и правда, успели. Он подхватил невесомый шарик с мерцающей дымкой внутри, бросил ироничное «спасибо» и кинулся в бокс.

Авнер Гейтс ждал – куда он денется? Лежал себе, как миленький, по пояс укрытый белой простынёй. Впалая грудь – шрам на шраме, так сразу и не сосчитаешь, сколько их всего. Хотя Лазарус знал и без счёта. Каково это – тринадцать раз? Уж он-то точно не хотел испытать на себе, хотя бы ради этого стоило бросить курить – сердце слишком слабое, ему столько раз говорили.

– Я почти нашёл…

Лазарус оглянулся – чей шёпот? В боксе для «тяжёлых» только он и Авнер Гейтс, не самый разговорчивый малый. Галлюцинация? «Сколько воскрешенных у тебя за спиной, а, Лазарь?» Может, рано или поздно все тут сходят с ума?

– Я почти нашёл её!

Голос окреп, и Лазарусу больше не пришлось озираться, чтобы понять. Говорил Авнер, как пить дать – Авнер. Шевелились бескровные губы, приоткрылись веки. Лазарус даже сжал покрепче препарат, вгляделся в него, чтобы убедиться – на месте. Никакой операции еще не было, с ним говорил мёртвый.

Стоило бы, пожалуй, развернуться и прогулочным шагом пройти к пахнущему розами кабинету госпожи Евы-Лотты, оставить на столе заявление. Мол, отказываюсь от проведения сегодняшней операции по состоянию здоровья, беру отгул до завтра или прямо уж до следующей недели.

– Кого нашёл? – осторожно спросил Лазарус. Он всегда умел поступать правильно, это уж точно.

– Её. Ты ведь тоже её ищешь? Я знаю, ищешь.

Никого он не искал, что за бред? Но слова мёртвого Авнера отзывались странным согласием в груди. Пришлось заглянуть в себя – глубоко-глубоко. И там…

– Так ты нашёл?

Зачем спрашивает? Надо бы прямиком к психиатру – решил поболтать с трупом! Совсем крыша поехала. Но сейчас… Сейчас не было вопроса важнее. Ему необходимо знать. Губы Авнера выгнулись улыбкой:

– Да, почти… Не нужно только меня больше кромсать, ладно? Пусти к ней. А знаешь что? – он вдруг спустил с кровати ноги и сел. – Идём со мной?

Лазарус застыл, тряхнул головой. Ну это уж слишком. Говорящего покойника он мог вытерпеть, но ходячего… И всё равно необоримо хотелось вложить свою руку в его и отправиться следом. Потому что так было правильно.

– Идём, давай же!

Авнер поднялся и пошёл – мёртвый и счастливый. А Лазарус шагнул за ним. Куда? Разве смогут они пройти вот так через госпиталь? Их же первый встречный санитар повяжет! Лазарус даже усмехнулся, представив, как синие жилеты кидаются на Авнера и требуют, чтобы тот вёл себя, как подобает приличному покойнику.

Они вышли из бокса в коридор – то был странный коридор. Голубой кафель слишком мягкий, глотающий звуки шагов, нарисованные на стенах фениксы плясали совсем по-настоящему, вскидывая головы, хлопая крыльями. Когда Лазарус проходил мимо одной пары, огненные птицы вытянули шеи и хищно зашипели. Клюнули бы, не дерни его Авнер за руку. За руку… Откуда на ней столько шерсти?

Лазарус отряхнулся, почесал бок о блёклый еловый ствол. Так вот почему не слышно шагов – бесцветная трава мягко прогибалась под сильными лапами. Рядом трусил Авнер, скалил зубы в волчьей улыбке. Лес – бледно-серый, словно призрак – гладил тихим ветром по спине. Пахло прелой землёй и следами оленьих копыт, уводящих в чащу.

Они побежали. Вдвоём – ещё не стая, но братья по охоте. Лазарус азартно взрыкнул. Ему всегда казалось, что на врача он не больно-то похож со своим хвостом и кольцами в ушах, точно у какого-то разбойника. Может, волк из него выйдет получше? Поджарое звериное тело отозвалось радостью. Ну, Авнер, кто быстрее?

Лазарус бросился вперёд, в напрочь лишённый красок лес, запах добычи тащил за шкирку. Кровь – горячая, терпкая – где-то там за частоколом еловых стволов. Пока ещё бегущая по жилам, но скоро окропит волчьи пасти. Бежать, догнать! Первей брата-соперника впиться зубами в нежный олений бок. Лазарус моложе, сильнее, он с восторгом ощутил, что обгоняет уже на два корпуса. Как вдруг…

Что там? Красный проблеск на сплошном бледно-сером. Добыча ещё звала, просила догнать и сожрать, но этот красный… Лазарус вскинул голову, тоскливо завыл, слыша, как с его голосом сливается второй – Авнера. Тоже увидел? Но проблеск цвета уже пропал, и они снова кинулись догонять оленя. Насытиться хотя бы так…

Серый, серый, серый. Впереди метнулась оленья шкура чуть иного тона, с белыми пятнами. Догнать, съесть! И опять этот красный. Словно кто-то дразнил, неспешно проплывая за далёкими деревьями – где не достать. Сердце рванулось туда, будто только там может утолить жажду, но цвет снова пропал, рассеялся в сером.

Лазарус догнал оленя первым. Бросился, вгрызся в стройную шею. Туша повалилась в траву, истекая бледно-розовой кровью. Волки принялись лакать, но тут из леса вышла она.

В плаще, горящем алым. Рыжие локоны по плечам. Медовые глаза изучали гостей – с радостью и горечью.

– Только двое…

Вкус изодранного оленя – пресный, точно пучок сухой травы. Им никогда не насытиться. Особенно, когда здесь – она. Только в ней ответ, в ней – всё. Лазарус и Авнер бросились вперёд, но она лишь вскинула руку, веля застыть. И они застыли. Каждая лапа, точно пудовая гиря, тянущая к земле. Осталось только смотреть на неё, опустив морды, только тихо скулить, умоляя позволить подползти ближе хоть на полшага. Она не разрешила, только смотрела разочарованно, даже веснушки на её лице будто поблёкли.

– Так мало… Почему в этот раз никто не приходит ко мне?

Вынести её огорчение не проще, чем железные зубы капкана. «Но мы-то здесь! Мы здесь – для тебя!». Она лишь вздохнула, качнула головой. Её светлая шея… Лазарус хотел бы сдавить её зубами. Бесконечно нежно, пока на клыки на брызнет кровь. Её сладостная горячая кровь. Такая же алая, как плащ, как сама жажда. Он тихо завыл от невозможности.

Позволь, позволь, позволь приблизиться к тебе!

– В этом нет смысла, – и она развернулась, взмахнув плащом, точно крыльями.

«Не уходи!» – не умела крикнуть волчья пасть. Не сейчас, когда так близко… Ведь они с Авнером пришли, нашли её! «Не уходи!»

Но она ушла.

Погас её запах, отблески алого будто никогда не мелькали меж деревьев. Серых, с серой хвоей, серыми птицами, серыми трелями, которые рождают безмозглые пернатые головки… Серый – не как цвет, как его отсутствие. Авнер тоже почувствовал это, судорожно щёлкнул зубами и принялся крутиться, а потом просто припал на брюхо и заскулил. Бесполезный щенок! Лазарус рыкнул на него, прихватил зубами за бок. Ищи, ищи её!

– Бесполезно, – покачал головой Авнер Гейтс. – Давай. Делай, что собирался.

Лазарус вдруг ощутил под подушечками лап не мягкое одеяло из мха и еловых иголок, а что-то круглое, твёрдое, отвратно гладкое. Он вскинул морду и завыл.

– Доктор Чейн! – донеслось до него обращение с истеричной ноткой. – Это вы? Откройте!

Лазарус огляделся. Швабры, вёдра, канистры с хлоркой – подсобка, внутри вся эта хозяйственная утварь, он и ключ, торчащий из замочной скважины. В этой компании не хватало ещё шара с препаратом, но в руках ничего не было. А снаружи грохотали по кафелю подошвы санитаров. Замок вылетел с первым же ударом.

***

Через две недели в дверь его комнаты в медицинском общежитии постучали.

– Госпожа Ева-Лотта приглашает вас на беседу, – сообщили, не дожидаясь, пока Лазарус откроет.

Мудро с их стороны. После добровольно-принудительного курса таблеток, назначенных психиатром, дверь не всегда получалось обнаружить с первого раза. За все эти недели отстранения сном стал казаться не только сон.

И теперь в этой размытой реальности Лазарус, будто обложенный со всех сторон ватой, попытался привести себя в порядок перед встречей с госпожой Евой-Лоттой: чистая отглаженная рубашка из неприкосновенного запаса на особый случай, который не наступал уже несколько лет, пиджак, расчёска, щетина… Нет. Без неё ещё хуже. Да и порежется, точно порежется. До чего потерянная тварь – хирург с трясущимися руками.

Удивительно, но, госпожа Ева-Лотта встретила его не в кабинете, а в оранжерее. Пробираясь сквозь влажные душные джунгли, давившие приторным ароматом и яркими цветами, Лазарус думал, что наверняка она и садовничает в белом, и ни одного пятнышка не остаётся на наряде.

Так и оказалось. Даже рабочие рукавицы надела белые.

– Доброе утро, доктор Чейн.

Госпожа Ева-Лотта отставила маленькую, точно детскую, леечку и окинула Лазаруса своим обыкновенным приветственным взглядом. Знаете, таким, сверху вниз и снова вверх, только в верхней точке она никогда не встречалась глазами с собеседником. Лазарус каждый раз ощущал шрам на груди, оторванную пуговицу на манжете, пыль на ботинках… Все недостатки, о которых она никогда никому не говорила.

– Я так понимаю, психиатр вынес заключение? – спросил Лазарус грубовато.

– А вы? – услышал он вместо ответа. – Что с вами произошло?

– Я галлюцинировал. Вы восстановите меня в должности?

Госпожа Ева-Лотта переставила леечку, хоть в этом и не было нужды.

– Мистер Чейн, как вы думаете, где мы?

Лазарус промолчал. Его дико бесили подобные вступления.

– Мы на кладбище. Это не какая-то метафора для нашего госпиталя, я говорю про эту конкретную оранжерею. Вон там, в центре – могила моей сестры Евы-Россы. Надгробный камень есть, гроба под ним нет, как и тела собственно.

Лазарус прошёл туда, куда указывала госпожа Ева-Лотта. За зарослями гибискуса ему открылась мраморная плита с именем – ни даты рождения, ни даты смерти не было. Он хотел прочесть надпись, но большую часть букв закрывали опавшие с гибискусов листья. На самой плите, сплошь окружённой живыми сочными цветами, брызгавшими целой радугой оттенков и запахов, стояла ваза с цветами срезанными. Все кроме одного увяли, скорчились, и госпожа Ева-Лотта не собиралась менять букет. Лазарус почувствовал взгляд хозяйки госпиталя на своём затылке, хищный, готовый цепко отметить любое движение. Невообразимо откуда он знал – надо замереть, надо сделать вид, что тебе безразлично, сглотнул даже, но слова всё равно выкатились из горла:

– Она, наверное, любила красный.

Лазарус дёрнулся к плите, смахнул листья с букв, но там оказались лишь прочерки.

– Она так никогда и не родилась, – сдавленно ответила госпожа Ева-Лотта. – Даже имени ей не дали. Я его придумала, чтобы не быть единственной в городе девочкой со странным двойным именем. Но так и осталась ею навсегда.

Госпожа Ева-Лотта помолчала. Лазарус попытался вспомнить, знает ли что-нибудь о её родителях, муже, друзьях, болонке на худой случай… Нет. Одна, в белом жакете, на пьедестале.

– Мистер Чейн, согласно заключению психиатра, ваше отстранение продлено на неопределённый срок. Всего доброго.

Уходя из оранжереи, он не видел ничего. Только дрожание алой ткани, выжигавшее глаза. Очнулся рядом со стойкой регистратора. Лазарус почувствовал себя виноватым перед медсестрой, выдававшей препарат. Крепче сжал кулаки. В правом что-то было, но опустить взгляд не решился. Он посмотрит – медсестра посмотрит тоже.

– Срочно нужно всё, что в наличии.

Медсестра не ответила, только моргнула медленно, одним движением век выражая всё, что думает о его запросе.

– Очнитесь! Вы же прекрасно знаете, что я был отстранён, и госпожа Ева-Лотта вызвала меня. Внештатная ситуация, задействованы все хирурги.

– Мне бы об этом сообщили.

Лазарус доверительно перегнулся через стойку, медсестра невольно подалась к нему. Он схватил её за бублик волос на затылке, в палец впилась шпилька, которой был приколот синий чепчик. Ткнул тем, что находилось в правой руке, в шею медсестры, нажал на поршень… Женщина обмякла. Такая медленная, даже когда надо бы звать на помощь. Лазарус понадеялся только, что несмотря на забытье и алую пелену, заправил шприц чем-то безвредным. Перемахнул через стойку, пробежал по лабиринту перегородок. Ключ лежал прямо на сейфе. Лазарус сунул его в скважину, попытался провернуть – не заперто! Он выбросил карты пациентов из коробки, нагрёб в неё шаров с препаратом, сверху кинул пиджак.

В дверях госпиталя столкнулся с коллегой.

– Чейн, ты что, всё? Даже вещи забираешь?

– Да! – ответил Лазарус, радуясь, что коробку объяснили за него.

И просто вынес её. Поймал такси на углу.

– Куда едем?

«Подальше», – шепнула его ноша.

– Подальше, – повторил Лазарус за ней.

Таксист высадил его на окраине города, там, где начинались виноградники. Достаточно ли далеко от госпиталя, не окажется ли всё зря? Лазарус решил, что достаточно. Да и всё равно деваться некуда – вдали взвыли сирены. Один за другим он расколотил шары о придорожный камень. Их оказалось двенадцать.

– Чёртова дюжина! – весело крикнул Лазарус в морды машин службы безопасности госпиталя.

Вместе с ним – чёртова дюжина. Он развернулся, побежал к деревьям, позади раздались выстрелы.

– Вот умора, если попадут в тебя! – захохотал кто-то за его плечом.

Лазарус, опьянённый весельем, хотел было сострить, но только тявкнул в ответ. Тринадцать волков бежали все вместе, подогревая друг друга азартом, а призывы остановиться глохли за спиной, вязли в монохроме серой хвои. И как только утонул последний отзвук выстрелов, перед стаей появилась она – Ева-Росса?

Ветра не было, но алый плащ трепетал, реяли рыжие пряди. Сам лес жаждал к ним прикоснуться, тянул бесцветные ветки. Лазарус потянулся тоже, но она подняла руку, и стая послушно села, не смея двинуться. Все ощутили её одобрение, но не услышали ни единого слова похвалы.

«Это я, я всех привёл!» – пытался сказать ей Лазарус, но только поскуливал да мёл хвостом по опавшей хвое. «Я заслужил, заслужил! Мы все заслужили!» Мгновение – и он сам испугался той угрозы, которой звучали его мысли. Его и всей стаи. Они уже не подлизывались, не ползали на брюхе в жалкой раболепной мольбе. Они требовали, сейчас, здесь! Её мягкой кожи, горячей крови с божественным запахом, хруста её нежных пальцев на зубах…

– Всё неправильно, – произнесла она, в голосе не прозвучало привычной силы, лишь растерянность.

Ева-Росса испугалась, и этот её испуг был упоителен. Стая одновременно рванула к ней, но Лазарус был первым, кто сделал прыжок.

Его пасть сомкнулась, но меж зубов остался лишь воздух. Неуловимая, Ева-Росса то ли летела, то ли бежала. Волки гнались за запахом, мельканием рыжих волос, всполохами плаща. «Скорей, скорей!» – подогревали они друг друга, пока не услышали шум реки, не увидели замершую над водой алую фигуру. Стая растянулась в полумесяц. Они наступали, едва слышно переставляя лапы, плавными движениями, точно обещали Еве-Россе, что ничего страшного не случится. А она присела и опустила руки в воду.

Лазарус ощутил, как резко закружилась голова, рот наполнился слюной. В лесу, где он не желал ничего и никого, кроме Евы-Россы, вдруг всё исполнилось пьянящим ароматом. Запах крови лез в ноздри, оседал на языке, обещая насыщение, и Лазарус вместе с остальными оставил вёрткую добычу и побежал к реке. Там текло красное, невероятное, даже пар валил вверх, словно из только что разодранного горла. Волки один за другим принялись лакать кровь. Жадно, точно больше ничего не существовало. Неужели только Лазарус помнил, что поистине желают они другого? Но сил сделать что-то с этим воспоминанием, не осталось. Ева-Росса поманила, и он покорно подошёл на дрожащих лапах. Она зачерпнула горстью из реки, крепко взяла Лазаруса за холку. Глоток из её ладони. Всё вокруг будто стало ярче и громче, унялась дрожь в теле. Ни о чём не думая, Лазарус окунул морду в реку.

Он опомнился только когда услышал мягкую поступь Евы-Россы. Она удалялась. Лазарус последовал за ней, оставив братьев насыщаться. Но последовал без былого безумия, не как за добычей, но как за высшим существом. По дороге Ева-Росса иногда оглядывалась и улыбалась, а её кудри трепал сухой ветер, летевший из чащи, в которую никогда никто не забредал. Лазарус ощутил пыль, коловшую глаза. Огляделся – деревья теряли хвою. Их срывало порывами, секло сухим песком. А потом статные ели сменились осинами. Скрюченными, мелкими, и каждая тянулась прочь от того места, куда вела Лазаруса Ева-Росса.

Перед ними открылся безлесный холм, на его вершине виднелись смутные серые силуэты, но из-за пылевых вихрей рассмотреть, что там, не получалось. Лазарус заскулил. Всё тепло, что разожгла в нём кровь из реки, рассеялось под натиском ветров с холма.

– Бросишь меня здесь? – с вызовом спросила Ева-Росса.

Лазарус не мог вынести её слов. Он первым ступил на потрескавшуюся лестницу с грубо вытесанными каменными ступенями, которая вела на вершину холма.

Чем ближе он подходил, тем больнее било узнавание. Эти силуэты – кости, одетые в плащи. На внешнем завитке, ближе к склонам, плащи совсем истлели, поднятый вихрями песок гулял в их дырах, разъедая ткань ещё сильнее. Лазарус пошёл через звенья спирали к центру и видел всё больше и больше красных пятен на ткани плащей. Самый маленький виток в центре Ева-Росса обошла весь. Она делала шаг, останавливалась рядом с костями, завёрнутыми в плащ, прикасалась к засохшему цветку торчавшему меж рёбер, а потом ещё шаг, и ещё… Пока плащи не закончились.

«Остановись!» – взмолился Лазарус.

Она взглянула ему в глаза с вызовом и сделала шаг. Встала ровно на то место в спирали, где должен был появиться следующий плащ. И засохший цветок.

– Принеси мне розу, – велела она.

Лазарус оскалился, затравленно повертел головой, оглядывая очередь из истлевших плащей, которая вела к его Еве-Россе.

– Принеси. Мне. Розу. Тогда ты получишь всё, чего желаешь. Обещаю.

Обещаю, обещаю, обе… Слова рассыпались, буквами покатились по склонам холма. И этот проклятый ветер – больно смотреть! Забивает уши песком и воет, гудит автомобильными гудками.

– Эй, козёл, куда прёшь?!

«Я не козёл, я волк!» Или уже нет? Дурная идея закрывать глаза посреди проезжей части. Мелкими перебежками Лазарус перебрался на тротуар. Розу, должен найти розу!

А ведь он знал где. Ну конечно! Вероломная госпожа Ева-Лотта, хитрая госпожа Ева-Лотта… Спрятала одну розу среди тысячи. Но сама дала подсказку – могила нерождённой сестры, увядший букет с единственным живым цветком. Ведь это он, он же? Его ищет Ева-Росса? Алая Ева… Даже сейчас, когда вместо клыков во рту остались тупые обрубки, а нос ловил лишь кастрированные запахи, Лазарус помнил тоску и жажду. Дотронуться… Нет, мало! Он взвыл бы, да только смешно это человеку, ей богу смешно. Нужно лишь вернуть розу. Вернуть и будет всё и даже больше.

«Второй шанс» стоял большой и тихий. Дремлющий исполин, в чьей утробе творится противоестественное колдовство. Да, не медицина – колдовство! А Лазарус-то мнил себя врачом, хирургом! Ха! Воры. Воры, вот кто они все. И госпожа Ева-Лотта худшая из них. Так что красть у вора – и не воровство считай.

Никто не караулил у кованых ворот – да и кому придёт в голову, что беглый врач вернётся сам? Он прошёл, как домой, трусцой пересёк ровно подстриженный малахитовый газон, лежавший на пути к оранжерее. Если кто и смотрел из окна госпиталя, то разве обратил бы внимание на очередной синий жилет, на такой же синий колпак? Врач и врач, мало ли их тут. Вдруг вдали, со стороны ворот, потёк тихий вой сирены. В мгновение поднялся до рёва – везут кого-то? Значит, пора бежать. Лазарус метнулся к оранжерее, глянул за стеклянную дверь. Просто так ворваться – нельзя. Не зря госпожа Ева-Лотта неизменно выходила отсюда, стоило кому-то сдохнуть... Добывала препарат. И сейчас она наверняка там, внутри, собирает урожай. Но за стеклом были лишь цветы, цветы, цветы… Розово-красно-сиреневое месиво из лепестков, и в нём – ни единого движения. Тогда Лазарус решился. Мягко надавил на ручку, толкнул дверь, скользнул за кусты лиловой гортензии. Никого. Может, госпожа Ева-Лотта только ещё идёт? Тогда времени почти нет! Больше не таясь, Лазарус бросился к могиле сестры, к вазе с букетом и…

Розы не было.

Только засохшие соцветия виновато склоняли головы. Только надгробие без имени. Ошибся?! Не тот цветок? А какой – тот? Здесь роз хватит не на одну Еву-Россу – на тысячу! Да всё не те. Не те – он чувствовал. Сердцем, душой… Какое странное слово. Какое правильное.

Так где же теперь искать? Лазарус не знал. Крадучись, он выбрался из оранжереи, заметил, как санитары по-муравьиному деловито тащат носилки с телом. Сейчас какой-нибудь хирург блестяще выполнит работу. Ещё один волк не побежит по алому следу. Сожаление прикусило ржавыми клыками, но мешать сейчас – только портить дело.

– Потерпи, брат, я найду розу, и всё кончится, – одними губами поклялся Лазарус.

Найду… Как легко произнести… А выйдет ли исполнить? Где теперь роза, известно лишь госпоже Еве-Лотте да мёртвым, только первая не захочет сказать, а вторые – не смогут. Впору самому стать одним из них. А ведь это…

Лазарус бросился прочь из госпиталя, пока никому не успел попасться на глаза. Найти соли калия и натрия, капельницу не составило труда – остались нужные знакомства. Ещё бы льда раздобыть – но это потом. Успех? Ну почти. Не считая одной мелочи: как он собирается провернуть это в одиночку? Тут план категорически разваливался. Неужели всё зря? Ложная нелепая надежда безумца, решившего обмануть жизнь. «Прости, брат, кажется, я не сдержу обещания». Или всё-таки… Авнер. Авнер… Их ведь было всего тринадцать в тот последний раз. Лишь тринадцать, значит, Авнера снова заставили жить? Ну, конечно! Не сам Лазарус, так найдётся кто-то другой, кто вскроет грудь и затолкает обратно строптивую душу.

«Авнер, ты жив? Как насчёт того, чтобы меня убить?»

***

Название ресторана он вспомнил не без труда. «Пьянофорте веккио» – странное, будто нездешнее, зато и найти легче лёгкого. Старомодный зал с ленивыми креслами, в которых полулежали такие же ленивые люди, ели с позолоченных блюд. Свечи трепетали в канделябрах, завистливо поглядывали крохотными огоньками на пузатые сияющие люстры. Как только Авнера сюда занесло? Лазарус почти представил, как за роялем во фраке сидит волк, клацая по клавишам загнутыми когтями. Пожалуй, это было бы даже уместно, но так играть волк точно не мог. Аккорды выскальзывали из-под человеческих пальцев, вальсировали на дубовых столах – то плавные и ласкающие, то торжественно звучные. И тогда гости переставали жевать, ощущая едва ли не стыд за наполненные салатом рты. Лохматый, всклокоченный Лазарус и сам собрался было расшаркаться и тихо скрыться. Авнер-человек был хорош. Может, даже чуточку лучше, чем Авнер-волк… Но тут грянули последние ноты, и мгновение тишины разбили аплодисменты. Авнер поднялся как-то бочком, поклонился так, словно всё это ему было страшно неловко, и полез в карман за сигаретой. Лазаруса он увидел только когда тот дёрнул его за рукав у самой двери.

– Ой, это ведь вы? – Авнер сощурился, морща лоб. Тут же светло улыбнулся. – Ну точно! Доктор Чейн! А я ведь вроде и не умер ещё…

Он коротко усмехнулся, ища в лице Лазаруса подтверждение, что шутка, и правда, вышла забавной. Нет уж, прости Авнер, кто же шутит так неуклюже? Да и не до того сейчас.

– Ты должен мне помочь, – Лазарус вывел его под локоть на улицу. Завистливо проследил, как Авнер торопливо закурил. – Это для неё.

Сочная, щекотившая нос табаком затяжка. Чужая.

– Что вы хотите? – украдкой выдохнув дым, спросил Авнер. – Я не могу отвести к ней, пока живой, вы ведь понимаете? А умирать сейчас… Знаете, что-то мне стало очень больно вот тут…

Авнер с силой прижал ладонь к груди. Лазарус мотнул головой:

– В этот раз тебе не надо. Будешь убивать меня.

– Что? Нет, нет, я не смогу. Я же пианист!

О, будто среди пианистов никогда не водилось убийц! Авнер, ты волк или где? Вслух он этого, конечно же, не сказал. Терпеливо улыбнулся, дружески опустил ладонь на плечо Авнера.

– Послушай, я всё сам, от тебя много не потребуется. Знаешь, на самом-то деле мы скорей поменяемся местами, понимаешь? Не понимаешь… Мне нужно помереть совсем ненадолго, с этим я, пожалуй, и без тебя справлюсь. А вот обратно самому – категорически никак. Тут ты мне и поможешь. Вернёшь меня назад.

Авнер слушал, сигарета в его опущенной руке истлела до середины и длинная палочка пепла опасно свисала, грозя обрушиться прямо на лакированный ботинок.

– Мне что, вас резать придётся? Но, как я… – он рассеянно оглядел свои худые длинные пальцы.

– Ох, да чтоб тебя, Авнер Гейтс! Клянусь, мёртвым ты мне нравился больше! Не надо никого резать, это всё не по-настоящему. Ничего сложного, даже пианист справится. Это ведь для неё! Для неё, для Евы-Россы, ты понимаешь?! Это же ты притащил меня в лес в конце-то концов! Выдрал из госпиталя, втянул в это всё, а теперь…

– Но ведь всё бессмысленно, – Авнер поднял на Лазаруса глаза, полные такой искренней тоски, что вся злость улеглась. – Она сама сказала, нас мало...

– Глупости. Я вернул волков. Не всех, конечно, но и двенадцать неплохо! А будет ещё больше. Если ты поможешь. Ну?

– Правда? О, доктор Чейн! Это ведь всё меняет!

– Ну ещё бы… Только нужно достать лёд. У вас здесь есть лёд?

Авнер почесал бровь не долее секунды. Нырнул обратно в ленивое царство «Пьянофорте веккио», Лазарус едва успел среагировать и броситься следом. Они пронеслись через зал куда-то в сторону кухни. Мимо гостей, неторопливо попивающих шампанское из запотевших бокалов. Наверняка холодное, чертовски холодное! Молодец, Авнер. Вот такой он нравился больше – всё ещё нелепый, но смекалистый, деятельный.

– Я возьму это, пожалуйста?

Авнер принялся рьяно наполнять мешок ледяными кубиками, вытаскивая их из огромного чана с бутылками. Повара и официанты пялились на него, забыв, как говорить.

– Столько хватит? – короткий взгляд на кивающего Лазаруса, а потом, уже убегая, Авнер бросил оттаявшей от недоумения обслуге, – Можете вычесть из моего гонорара!

О, это так походило на охоту. Как они мчались по улицам, но только вместо лап их несли колёса омнибуса. Скорей, скорей, к цели! Пока не превратился в воду лёд, пока не растеклись решительность и азарт.

– Почему здесь? – удивился Авнер, когда Лазарус привёл его в дешёвый мотель неподалёку от «Второго шанса».

Поздний вечер уже загнал всех постояльцев в мышиные норы комнат. Лазарус сам заглянул сюда впервые. Хотел снять комнатку на площади у госпиталя, но оказалось, что единственный владелец всей недвижимости вокруг не желает иметь квартирантов. Хорошо хоть подвернулся мотель, где обычно ночуют родственники пациентов. Не на улице же им раскладываться, в самом деле…

– Вряд ли госпожа Ева-Лотта унесла розу далеко от «Второго шанса», – отозвался он. – А я заслужил умереть хоть в мало-мальских удобствах, как считаешь?

Авнер только пожал плечами, полез за сигаретой. Лазарус никак не мог оторвать взгляда от тонкой белой палочки, вылезающей из пачки.

– А знаешь, дай-ка и мне! – махнул он рукой. – Чего уж теперь себя беречь?

И он жадно выхватил из пальцев Авнера сигарету, сунул в рот. Сухой бумажный вкус. Поджечь, обжигая горло, втянуть полные лёгкие. Выдохнуть запах саморазрушения. Ох, Авнер, ну и дрянь же ты куришь! Но до чего хорошо…

– А теперь слушай. Только, молю, ничего не напутай, пианист! Раскладывай пока лёд. Да, прямо на полу, чтобы я на нём мог лежать, – Лазарус установил капельницу, подготовил растворы. – Я введу себе в кровь соль калия, и у меня остановится сердце. Я буду мертв, понял?

Авнер кивал, теребя край мешка.

– Не суетись и не торопись. Мне понадобится время, но слишком долго – нельзя. Сойдёмся на пяти минутах. Часы есть? Отлично. Через пять минут после моей смерти ты переставляешь в катетер, вот в эту штуку, иглу из другой капельницы. Там хлористый натрий, он снова запустит сердце. Справишься?

– Я постараюсь, но я ведь никогда… Вот то – сюда? – Авнер опасливо тронул катетер, будто тот был ядовитым пауком. – А если не получится?

– Значит, воскресят менее приятно и уже не ты, – Лазарус невесело хмыкнул. – Ладно, будет уже, а то всё растает.

Он разделся по пояс, ввёл иглу себе в вену. Ложиться на холодные острые кубики голыми лопатками – то ещё удовольствие. Лазарус стиснул зубы, стукнувшие друг о друга невпопад. Достаточно ли будет ледяной постели? В клиниках-то целые ванны. Да уж теперь-то чего думать?

– Не забудь, пять минут.

И он открыл клапан капельницы. Калий побежал по вене, чтобы заставить сердце замолчать. А ведь когда он вернёт цветок, что будет с Евой-Россой? Неужели она, как и те…

Тук-тук. Тук. Как легко! Без изуродованного шрамом тела – легко! Бежать, бежать в лес, в стаю! Лазарус тявкнул, точно щенок. К ней! Но его куда-то потащило, будто за шкирку прихватили. Поволокли – не в лес! Он бился, дёргая лапами, скалился, рычал.

Стой. Стой. Вспомни! Всё, как и должно. Всё правильно. Нужно узнать, долететь туда и узнать. Вот мотель остался позади, вон в мутной взвеси проплыл чёрный великан-госпиталь. Запоминай, запоминай, Лазарус. Значит, роза не там, не внутри, куда же она её дела? Он летел над погружённой в туман улицей, над панцирями машин. Чувствовал запах серого, казалось – рвани в сторону, и вон он, лес! И Лазарус не удержался, рванулся. Словно лбом о стекло! Бум! Не уйдёшь! И тащит, тащит дальше.

Сколько времени прошло? Так и не поймёшь, будто секунды текли клюквенным киселём. Красивый дом улыбнулся черепичной крышей, поманил раскрытой створкой окна. От дома этого нестерпимо тащило белым жакетом и голосом из больничного коридора. И внутри пылающим сердцем пульсировала роза. Всё остальное растеряло цвета и контуры – точно на больного набросили белые простыни и горел лишь алый надрез. Лазарус подлетел так близко, как только можно, обвился вокруг колючего стебля. Хорошо, уютно, будто здесь ему – самое место. Спать. Вечность.

Он тряхнул головой. Нельзя! Вспомни! Где-то там, в комнате мотеля ждёт, глядя на часы, Авнер. А в лесу ждёт Ева-Росса. Нужно только понять, запомнить, где цветок, а потом прийти и забрать! Где? Это же просто. Лазарус, конечно, никогда не бывал в доме госпожи Евы-Лотты, но здесь живёт она, вне всяких сомнений. Этот запах, это ощущение взгляда сверху вниз и снова вверх, видящего все изъяны. Есть ли изъяны у души?

«Авнер, ну где ты там? Пора, я всё узнал! Авнер?»

Пять минут – как долго это здесь, в клюквенном киселе? Может, уже прошло пятнадцать или даже час, просто льда было слишком мало? Просто Авнер не понял, как переставить капельницу? Что-то перепутал? А может, прошёл лишь миг, и осталось ещё триста таких бесконечных мгновений?

Лазарус закружил спиралью вдоль стебля, до самых лепестков. Нежно-бархатных, как кожа Евы-Россы, алых, как её кровь. «Авнер, пора! Верни меня!»

Запах белого жакета стал невозможно сильным, забил нос. Она шла, шла прямо сюда – госпожа Ева-Лотта. Проступила из бесформенно-бесцветного нечто, расколола беззвучие стуком каблуков. Лазарус видел её руки – изящные и бледные, видел её пальцы, обнимающие стеклянный шар.

С тонким хрустом, похожим на звук надломленной ампулы, он раскрылся. Как пасть, как капкан – чтобы поглотить, пленить. Знала ли госпожа Ева-Лотта, чей дух вился вокруг розы? Лучше бы не знала. Авнер!

Стеклянный шар приближался, переливаясь всеми оттенками клетки. Лазарус рванулся от стебля, но не смог отдалиться и на миллиметр. Словно приколотая шипом букашка. Сейчас створки шара сомкнутся. Превратят Лазаруса в препарат.

Щёлк-щёлк. Улыбка бледно-розовой помады. Пожалуйста, не нужно! Не хочу! Не хочу опять...

Его дёрнуло. Резко рвануло обратно – как удар сердца в мёртвой тишине. Он и есть. Перестук под рёбрами, прерывистый вдох отвыкших от воздуха лёгких, оставшийся на губах привкус табака.

– Доктор Чейн? Лазарус? – встревоженный голос Авнера.

Его пальцы теребили плечо, словно пробовали клавиши чужого пианино. Проклятый лёд под спиной стал холодной лужей, полной мелких твёрдых шариков. Лазарус вяло шевельнулся. Интересно, он сможет идти? А бежать?

– Я узнал, – прошептал он сухими губами. Распухший язык едва ворочался. – Мы пойдём туда... Скоро пойдём… Чёртова слабость.

Надо просто немного полежать… Да. Только не на льду, ну уж нет, только не на проклятом льду.

Авнер добыл где-то стакан чая, наслащённого до состояния жидкого сахара. Осторожно, чтобы трясущиеся руки не расплескали, Лазарус сделал глоток. Стало легче, словно хлебнул немного жизни. Можно потихоньку выдвигаться, чтобы не маячить перед госпиталем, когда рассветёт.

***

Найти дом из полусмерти-полусна оказалось даже проще, чем можно было представить. Прихлёбывая чай, Лазарус выглянул из окна. И увидел. Здание с белоснежными полуколоннами на углах и пилястрами, обрамляющими главный вход, с затейливой лепниной вдоль карнизов. Лазарус не видел ничего подобного во время бестелесного полёта, нет... Но сейчас просто почувствовал – дом тот самый.

– Нам туда, – сообщил он Авнеру. – Прямо сейчас.

Тот моргнул растерянно. Лазарус вернулся взглядом к парадному входу дома Евы-Лотты, сощурился. Двери распахнулись, из них выпорхнула нервная белая фигурка.

– Живо! – рыкнул Лазарус, хватая Авнера за манжету рубашки.

– Что? Вам бы отдохнуть…

– Некогда. Она сейчас службу безопасности приведёт.

Твою ж мать, их сгребут за шкирку и запрут в каталажке. Но нет, нет, пока госпожа Ева-Лотта растолкает жирных хряков-охранников, пока они наденут амуницию… Хватит времени, чтобы найти нужную дверь. Лазарус знал, чутьё поведёт.

Опрометью они с Авнером бросились через площадь. За парадными дверями их ждал узкий подъезд, и в нём Лазарус будто ослеп. Шесть этажей вверх, на каждом по четыре одинаковые двери, и какую из них открывать, он не имел ни малейшего понятия. Толкнул первую попавшуюся. Не заперто.

– Посмотрим, – кивнул он Авнеру.

Маленькая прихожая, ведущая в гостиную, в ней – кофейный столик, прижатый к зеркалу во всю стену, и стул прямо напротив зеркала. Из гостиной тянулись два прохода. Слева, куда свернул Лазарус, кухня и кабинет, а справа спальня и панический голос Авнера:

– Доктор Чейн! Здесь труп!

Лазарус вошёл в комнату, посередине – широченная кровать с балдахином, потускневший от времени белый сатин и кружево, прикрывавшие мумию с распахнутыми глазами. Светлые волосы были разложены веером по подушке.

Лазарус хлопнул Авнера по плечу, и они вышли, не сказав ни слова. Поднялись на этаж, открыли ещё одну незапертую квартиру. На этот раз Лазарус прошёл прямо в спальню. Мумия лежала на боку, спиной ко входу. Её укрыли одеялом, но не как труп, а как спящего. Лазарус на секунду даже усомнился: вдруг это живой человек? Но проверять не стал.

– Знаешь, – шепнул он Авнеру, словно боялся разбудить то, что лежало в кровати, – я в этой больнице не первый год, ночные смены, понятное дело… И не могу вспомнить, чтобы хоть в одном доме на площади в окнах горел свет.

– Давайте поищем запертую дверь, – предложил Авнер.

Они спешно поднимались по этажам, заглядывали в квартиры, не заходя в них. Сухой пыльный воздух становился всё невыносимее. Как могло произойти, что в это место никто ни разу не забрёл?

– Сюда просто… не хочется, – ответил Авнер, и Лазарус ощутил неприятный холодок в груди, потому что ничего не спрашивал вслух.

Когда они поднялись на последний этаж, на первом громко хлопнули двери подъезда. Запертой была только одна квартира, но хлипкий замок Лазарус смог вынести ногой со второго раза. Снизу понеслись голоса охранников, ускорился грохот ботинок. Лазарус с Авнером ворвались в квартиру, уже такую знакомую. Роза, багровая, горячая, почти кровоточащая, лежала на кофейном столике, и зеркало на стене множило её жар. Лазарус схватил её на секунду раньше, чем Авнер, и тут же из-за спины раздалось:

– Мистер Чейн!

Он обернулся. Госпожа Ева-Лотта протянула вперёд руку. Кончики её пальцев дрожали. Трое охранников со взведёнными револьверами стояли прямо за ней.

– Мистер Чейн, прошу вас, не делайте этого со мной. И с ней. Со всем, что вы видите здесь.

– А как быть с тем, что я вижу там?

Вместо ответа прозвучали выстрелы. Лазарус обернулся, увидел силуэт Евы-Россы в зеркале прямо рядом с отражением падающего Авнера. Охранники стояли ошеломлённые, кто глядел на застреленного пианиста, кто на девушку в зеркале, которой не было в комнате. Ева-Лотта бросилась к Лазарусу, но мёртвая рука Авнера сомкнулась на его запястье, дёрнула вниз, на пол. Падая, он чувствовал, как больно впились шипы в ладонь, видел лицо Евы-Лотты, которое становилось всё меньше и меньше, пока совсем не скрылось за серыми ветвями елей.

У них получилось! Получилось! Пусть Ева-Лотта подавится, пусть теперь воскрешает своей заносчивостью… Поглядеть бы сейчас на неё! Или нет. Зачем, если есть другая? Другая, что ждёт. Другая, что верит – он, Лазарус, справится. И он справился.

«Я принёс! Принёс тебе!» Вместо слов – победный волчий рык. Он раскатился по лесу, всколыхнув бесцветную хвою, вспугнув слившуюся с серым стволом белку. Роза пылала в пасти, точно огонь вспыхнувший посреди старого пепелища. Торжество рвалось из груди, грозя прорвать шкуру, вперёд тела кинуться к Еве-Россе. Теперь-то она позволит!..

Истлевшие плащи, рассыпающиеся в прах кости. Нет, она, его Ева не ляжет там! Ведь он будет рядом. Да. Бежать, вернуть ей розу.

Лазарус забыл даже, что чуть позади Авнер рвал жилы, чтобы не отстать. Он ведь так помог, без него бы не вышло. Разве не имеет и он права на розу, права на Еву? Нет, ни за что!

«Моё, моё, моё, моё… Моё!»

Лазарус зарычал, клацнул зубами. Что-то красное впереди, точно горсть бузины. Она? Да, всполохи алого плаща. Ближе ближе… Сейчас...

Откуда они взялись?! Густо-серыми тенями волки заступили дорогу. Братья? Двенадцать пар бледно-жёлтых глаз смотрели хищно и колко. Своя стая так не смотрит. Братья так не смотрят. Вздыбленная шерсть на загривках, вздёрнутые в оскале губы.

Лазарус ощутил, как из него потёк низкий утробный рык – пропустите!

Волки теснее сомкнули ряд, лапы заскребли по прелой хвое. Что им надо? Ведь это я вас… Ну же! Пошли прочь! А потом он понял, разобрал в рыках и лае:

– Отдай, отдай, отдай! Отдай! – не слитный хор, но каждый сам по себе. Каждый хочет преподнести ей розу.

Но пока цветок держал Лазарус, они будут против него все вместе. Нет уж, им придётся разодрать его на куски прежде, чем отдаст. Сзади тихо подобрался Авнер – и он тоже? Лазарус не стал ждать предательского прыжка со спины. Сам бросился вперёд, прямо в ощерившуюся волчьими зубами стену.

Первого он прыжком свалил наземь. Рванулся дальше – к красным всполохам. Вдруг проскочит? Куда одному против тринадцати?

Но остальные не дали. Налетели серым роем – рычащим, жалящим! Мешали друг другу, ведь каждый хотел первым вгрызться, первым вырвать из мёртвой пасти розу. Лазаруса придавило к сырому мху. Он выполз из-под чьей-то туши. Но новые, новые волки бросались, рвали, впивались в шкуру. Он бил их лапами, драл когтями – словно клятый кот, а не волк. Но раскрыть пасть – нельзя! Шерсть слиплась от крови.

И тут кто-то врезался в толпу волков. Яростный, сильный. Он рвал других, отбрасывая от Лазаруса. Авнер… Авнер?

Почему помогаешь? Все кинулись на новую цель, на мгновение забыв, зачем началась драка. Сердце Лазаруса рванулось надвое. Помочь брату? Бежать к ней? Ему дали шанс. Настоящий второй шанс, а не ту недожизнь, что рубцом легла на грудь. И Лазарус вырвался из серого воющего клубка. Рванул на запах нестерпимо-алого.

«Ева, я иду!»

Он догнал её на самой вершине пыльного холма. Того самого, обёрнутого гирляндой мёртвых плащей и костей. Ева-Росса стояла, вся укрытая алым. И только белые руки простёрлись к нему – к розе? Нет, именно к нему! Лазарус замедлил шаг, к чему теперь бежать, если она уже знает, кто добыл цветок? Всё равно на бег не осталось сил, крови. Она вся легла следами на его пути. Но он ещё может делать шаги. Один, второй, второй с половиной... Нужно возложить розу к её ногам. Вплетённый в ветер песок царапал глаза. Разжать сведённые напряжением челюсти...

Ева-Росса подняла цветок, поднесла к губам, не то целуя, не то шепча ему что-то. Лазарус ощутил, как дрожит. Не от ран, уже нет. Она слишком близко. Он слышал каждый вдох, каждый удар сердца под плащом.

– Ты принёс, – прошептала Ева-Росса. – Правда принёс...

Лазарус припал на передние лапы, умоляюще взглянул в её лицо – теперь позволишь? Она посмотрела по сторонам, будто впервые видела эти призрачные стволы елей, слабо-серые шапки багульника, птиц, похожих на легкокрылые тени.

– Мой лес… Мои волки!

И её глаза метнулись к Лазарусу. Она упала на колени перед ним, запустила пальцы в перемазанную бесцветной кровью шерсть. Он едва не задохнулся её близостью, нестерпимой жаждой, прыгнувшей к горлу. Его голова на её плече, её руки ласкают его загривок, его-её-его-её-его… перепуталось, смешалось – но всё мало!

Ева-Росса вдруг откинулась на землю, распахнулся плащ. Какая она белая… Рыжие локоны гладили плечи, кольцами ложились на бугорки ключиц. Нежную, точно лепесток, кожу груди покрыли мурашки.

Раскинув руки, она ждала. Его? Лазарус оскалил зубы. Голод – опустошительный, страшный, выскабливающий нутро застил всё. Кинуться, терзать! Лапы сами прыгнули вперёд. Быстрее мысли.

Нет нельзя! Ведь она! Нет!

Зубы впились в белую кожу. Вспороли её, выпуская на волю алый цвет. Кровь брызнула, вспыхнула в бесцветье. Лазарус взвыл от невозможности остановиться. Какая она терпкая, полная… вкусом? Нет, не просто! Исполненная всем – чувством, сладостью, смыслом! Но ведь Ева… Ева умрёт, нельзя!

Он на мгновение рванул морду вверх. Должен, должен остановиться, спасти от… себя?

– Всё… – слетело с её губ. – Всё правильно. Я умру, как и должна. Как давно – должна. Для леса, для вас. Для тебя…

Ева-Росса затихла. Лицо её стало ещё белей, померкли веснушки, и только кровь яростными толчками проливалась на землю. Лазарус хватал её пастью, жадно слизывал широким языком, но она текла и текла под лапами. Обнимала ели и кусты можжевельника, струилась под серыми папоротниками, забиралась в полные тени овраги, потоками стекала по склонам холма. Как много! Откуда её так много?

Волки – едва живые, все тринадцать – вышли к подножью. Они больше не кидались, глаза не горели алчностью. Кровь текла, раскрашивая бесцветный лес красным. А потом…

Перед ними выскочил олень. Молодой, с золотистой блестящей шкурой, чёрными агатами глаз. Стая кинулась в погоню. Снова вместе – одним сердцем, одним дыханием! Бежать, кусая ветер. Бежать с братьями, бежать впереди братьев. По зелёному бархату мха, по огонькам земляники, мимо дикого малинника, набухшего розовым прямо на глазах, через кристально-голубой ручей. Бежать, бежать!

Лес, полный цвета и света, полный птичьих трелей и хвойного духа – и где-то там цвела роза. Цвела сквозь тело Евы. Евы, чьей кровью живёт лес. Когда-нибудь новый волк придёт за розой. Когда-нибудь новая Ева отдаст себя. И всё повторится вновь.

А пока стая будет охотиться.