Волчица

Глава 1

Волчица

Давно мы с сыном не охотились в заливе, что рядом с нашей рекой. Всё нас в какие-то другие места тянуло, а нынче решили: махнём в залив – и от дома недалеко, и утка там наверняка есть. Во всяком случае, раньше была.

Залив был круглым как обеденная тарелка. Его середина была чистой, а края сплошь заросли высоким рогозом. В нём коридорами пролегали узкие витиеватые проходы. Чаще всего именно в них находились утки. Было ещё темно, когда мы с Сашкой приехали к заливу. Пока накачивали резиновую лодку – забрезжило. Мы спустили её на воду, бросили в неё наши тела, утяжелённые ружьями и патронами, и пошли в самый крайний правый «коридор». Сын сидел на вёслах, а я на корме, держа свою новую вертикалку наизготовку. Плотное серое небо висело над нами. Оно было сухим, даже пересушенным. Не утиное было утро. Вот если бы изморось, когда птица летает низко, прижимаясь к воде, а тут… В общем, день обещал быть ясным и солнечным.

Мы медленно и беззвучно двигались среди двухметровой зелени, торчавшей из чёрной воды, вслушиваясь и вглядываясь в утреннюю тишину. Только в ней, в тишине, можно услышать то, что нигде не услышишь… то, что никто и никогда тебе не скажет. Умейте слушать тишину, особенно тишину внутри себя. Она многое разложит по своим полочкам.

Неожиданно донесся мужской голос и шумные всплески. Голос и всплески раздались впереди нас, и на месте они не стояли, тоже двигались.

- Какая зараза там бултыхается? - недовольно прошелестел Сашка.

- Вдруг она нам выгонит сейчас чего? Как сеттер? - понадеялся я таким же шёлковым шёпотом, подвигая палец к предохранителю ружья.

Однако «зараза» ничего не выгнала. Никудышным «сеттер» оказался: бубнил и бубнил, порой переходя на короткий лающий смех.

- Может, это рыбаки? - предположил сын, но сам же своё предположение и опроверг: - Впрочем, настоящие рыбаки болтать не будут. Наверное, дилетанты какие-то… Или уже приняли на грудь грамм по двести, вот и трещат сороками.

Ответом послужил громкий раскатистый хохот, отрикошетивший от серой мглы твёрдого неба и растаявший над рогозом. Мы свернули в другую протоку, потом в третью. Весёлого голоса не стало слышно – редким утренним туманцем заглушило. Он появился ниоткуда, растерянно постоял пятнадцать минут, поглазел на залив и пропал в никуда. Прошёл час. Потом с недалёкой реки раздалось несколько торопливых выстрелов. Через минуту там началась канонада, способная поднять на ноги покойника.

- Надо было туда ехать, - подосадовал Сашка. - Там вся птица, а тут ничего нет, даже кряканьем не пахнет. Куда все утки подевались?

- С какого перепугу они должны раскрякаться? Не от великой ли радости по поводу нашего присутствия? Ещё бы они нам тут ковровую дорожку расстелили… - вышептал я своё недовольство.

Сын улыбнулся:

- Представил: утки с трубами в ряд выстроились и для нас туш играют…

Канонада длилась около двух минут, а потом её как обрезало. Опять наступила полная сухая тишина. За всё утро с реки больше не донеслось ни одного выстрела. Мы молча прошивали один «коридор» за другим и всё без толку.

- Пошли на левую сторону через чистую воду, - предложил я.

Теперь я налёг на вёсла, но едва стал выгребать на середину залива, как сын шепнул:

- Пап, стой! Пригнись!

Жирная кряква, вытянув шею, отчаянно семенила крыльями. Она летела метров за сорок от нас и довольно низко, вероятно, убегала от охотников, спугнувших её с реки.

Сашка вскинул ружье и срезал «крякуху» первым же выстрелом, тем самым укорив меня за промахи и похвалив себя:

- Вот, как стреляют отличники боевой и политической подготовки!

Мой сын весной пришёл из армии, где как он сам говорил, был на неплохом счету. Я ему верил, поскольку считал, что кресты за службу на Кавказе просто так никому не дают, да и стрелял мой отпрыск хорошо – вылитый я в молодости. Мы подобрали птицу, и пошли на левую сторону залива. Тут сын высадил меня на берегу, и сам ушёл на лодке в самый дальний проход с самым высоким рогозом, откуда вскоре выгнал четырёх уток. Увидел я их поздно – слеповат стал. Да, что поделаешь – лысина на лбу тоже впервые, но уж и до смерти. Свой первый выстрел я пустил «в молоко», а вторым сбил самую последнюю доходягу, выглядевшую вреднее тетрациклина. Чирок шлепнулся где-то в зелёных чапыжах. Судя по тому, как он падал, это был подранок. Мы искали его битых два часа, но так и не нашли. Осталось только выругать себя и пожалеть птичку…

К этому времени небо уже растянуло свои губы до самых ушей, а потом и открыло весь свой рот нараспашку, показав нам необычайно синее нёбо и сверкнувшее в нижней десне золотым зубом яркое солнце. Оно оторвалось, поднялось к верхней десне и осветило всю округу. Сразу стало жарко и светло.

- Сворачиваемся, - распорядился я. - Места здесь тихие…

- … тут некого, - закончил за меня сын известную среди мужчин поговорку.

Вообще-то Сашка при мне никогда не употребляет нецензурных слов, просто в этой поговорке этот фрикционный глагол на иной другой не заменишь – эффект не тот будет.

- Это точно, - согласился я.

Уже не таясь, сын быстро погрёб к берегу. Около нашей автомашины стояло ещё две: полуубитая «пятнашка» и новый тёмно-синий «форд». Хозяев автомобилей поблизости не наблюдалось. Вытащив лодку на траву, мы стали решать, что будем делать дальше: домой поедем, на реку направимся, или будем досыпать здесь, в машине, и дожидаться вечерней зорьки в надежде, что дичь всё-таки налетит.

- Давай сначала «накатим» за открытие охоты, а там решим, - предложил Сашка.

Я согласился. В самом деле, чего решать серьёзный охотничий вопрос на трезвую голову? Сын достал флягу со спиртным и бутерброды с салом. Мы выпили по стопке, закусили и закурили. В это время из правого прохода вышла резиновая посудина, напоминающая собой развернутый ногами вперед шестиугольный гроб. Такие гробы обычноза рубежом делают. У нас проще принято – в четыре угла. В лодке сидели двое мужчин с ружьями. Тот, что сидел на корме, долговязый и улыбчивый, лет тридцати, увидев нас, заорал во всё горло, словно старым знакомым:

- Здорово, мужики! У вас удачно?!

Это ему принадлежал весёлый голос, уже услышанный нами утром.

Я показал мужчине указательный палец, дескать, одну утку взяли.

- А мы ничего! - долговязый радостно выругался: - Вот, б…!

- Ещё бы чего вы взяли, коли ты горлопанишь как на ярмарке, - тихо сказал сын. - Вся утка от тебя попряталась.

Мужчины подошли к берегу, выдернули из воды лодку и тоже, как и мы, оставили её обсыхать на траве. Долговязый оценил Сашкину добычу.

- На супчик годится! А мы – ничего! Даже не видели! Меня Лёхой зовут! - он протянул мне, а потом Шурке руку. Мы тоже назвались.

Второй мужчина был здорово похож на жизнерадостного Лёху. Он оказался его старшим братом, немногословным сдержанным Николаем. Зато Лёха говорил за двоих. Взглянув на нашу флягу, стопки и закуску, Лёха предложил:

- А чё, мужики, выпьем за открытие охоты и за знакомство?

Он метнулся к полуубитой «пятнашке», сунул в полуоткрытое окно руку, открыл изнутри переднюю дверь и достал из салона три бутылки водки и пакет набитый всякой всячиной. Вся разложенная снедь заняла весь капот автомобиля братьев.

- Тут у нас ещё один братан где-то дрягается, - сказал Лёха. - Мы ещё ночью приехали. Я и Колян здесь с лодкой высадились, а он на другую сторону залива свинтил, но, видно, там тоже ни одной утки нету. Андрюха-а-а! - заорал Лёха в окружающее нас пространство, заковыристо матернулся и продолжил: - Ты где-е?! Иди водку пить, а то тебе не достанется!

Мы с сыном переглянулись: картина ясная – Одесса красная, и нам с Одессой той – не по пути, поскольку, похоже, Лёха настроился на попойку, а это на охоте – не дело, это не сто грамм для поднятия тонуса. Не пора ли сваливать от шумного соседа?

Из зелёного рогоза вышел молодой мужчина, чуть старше Сашки. Это был третий, самый младший брат, как две капли похожий на Николая и на Лёху. Казалось, что все трое близнецы, только появились на свет с разницей в четыре-пять лет. Мужчина поздоровался со мной и с сыном, представился. Оружия у Андрея не было.

- Братан, а где у тебя ружьё-то? Утки отняли, что ли? - поинтересовался Лёха. - Чего же у тебя синяков нет? Или ты им не сопротивлялся?

- В багажнике, - ответил тот. - Я ружьё не брал. Так просто гулял.

- Так просто гулять только время терять! - заметил Лёха, наливая стопки. - Так просто даже девки с парнями не гуляют, чего-то им друг от друга надо! Я только в третьем классе понял – чего! - он засмеялся.

- Задержался ты в развитии, - усмехнулся младший брат.

- Так ты возьмёшь свой стопарь или нет? - спросил Лёха, протягивая Андрею налитую стопку. - Долго ли я ещё памятником Ильича стоять буду?

- Не хочу, - отказался Андрей. - Я вместо тебя нынче поеду за рулём.

- Как хочешь. Нам больше достанется. А чей это «фордяра» расфуфыренный тут стоит, не знаешь?

- Дед один на нём приехал. Сразу же за мной. Он где-то тут телепался, неподалеку. Но он тоже не стрелял – это точно. Мало тут утки.

Дед оказался лёгок на помине, выйдя из тех же зарослей, из каких вышел Андрей.

- Как у тебя, отец?! - опять заорал Лёха ещё издалека.

Дед сдержанно отмахнулся, мол, мимо кассы. Он подошёл, и я разглядел его: дед тянул лет на восемьдесят, но выглядел ещё бодрячком: и лицом был холён, и походку имел твёрдую. Взгляд выцветших глаз был умным, пристальным. Экипирован он был богато, и его импортная пятизарядка стоила тысяч девяносто, не меньше.

- Лёха! - Лёха протянул деду руку. - А чё, отец? Врежем за открытие и за знакомство?

Видать, душа у Лёхи была сегодня настежь: все ему были братьями и отцами, и со всеми он хотел выпить за открытие и за знакомство. А, может быть, и не только сегодня, судя по тому, как равнодушно относились к поведению среднего брата младший и старший – привыкли.

- Можно врезать… И за открытие, и за знакомство, - солидно отозвался дед, пожимая Лёхину ладонь. - Меня зовут Сергей Иванович. Или просто – Иваныч.

- Приятно познакомиться, «просто Иваныч», - опять засмеялся Лёха и предложил деду стопку с водкой, которую припас для Андрея.

- С вашего позволения, я лучше коньячку, - вежливо отозвался Иваныч. Он принес из своего «форда» небольшую дорогую флягу, зашитую в кожу, и уже нарезанный твёрдый сервелат в пластиковой упаковке. Похоже, что Иваныч относился к категории тех же охотников, что и мы с сыном – ничего лишнего он с собой не брал. Это Лёха с братьями приехал на охоту как на разгульный пикник. Иваныч предложил свой коньяк сначала мне, как самому старшему, а потом и остальным. Я отказался:

- С водки начали. Чего уж там…

Лёха, Николай и мой сын тоже отрицательно замахали головами. Иваныч скрутил с фляжки тридцатиграммовый колпачок и наполнил его коньяком. Следом и все остальные подняли наполненную посуду.

- Ну, как говорится… - начал тост Лёха, стараясь подражать голосу генерала Иволгина из известного фильма.

В это время над нашими головами нагло пролетели две кряквы, а правильнее сказать не пролетели, а прошли по ним. Казалось, что даже воздух, шевелившийся от их крыльев, коснулся наших поднятых к небу лиц. Никто даже не дёрнулся. Мы проводили птиц общим тяжёлым молчанием и суровым осуждающим взглядом прокурора.

- Вот, паразитки, бля! - Лёха выругался. - Нашли ведь время! Ни секундой позже!

В его глазах было столько возмущения и обиды, что взглянув в них, все одновременно засмеялись: бывает. Выпили, закусили.

- В прошлом году произошёл со мной аналогичный случай, - продолжал Лёха. - Пошли мы с братовьями на вальдшнепа. Помнишь, Колян? Ходили-ходили, стояли-стояли – ничего! Тут мне приспичило. Я ружьишко на дерево повесил и присел под кустиком. А он – засранец, как раз летит, а я – засранец, встать не могу, только дело у меня пошло!

Все опять заржали. Вероятно, подходило время охотничьих сказок, и жизнерадостный Лёха уже не казался картиной ясной – Одессой красной.

- Чё-то у нас как похоронах, мужики?! Скучно! Андрюха, заведи какой-нибудь весёлый музон! - распорядился он.

Младший брат кивнул, нырнул в «пятнашку», включил магнитолу, нашёл «Шансон», где мужской голос с надрывом пел об одинокой волчице, ищущей своего среди мужчин. Я откровенно поморщился.

- Чё? Песняга не нравится? - поинтересовался у меня Лёха.

- Нет, - сознался я. - Совсем не нравится.

- А чё? Вроде бы и слова нормальные, и музыка зашибись?

- Мне аллегория о волчице понятна. Но текст, на мой взгляд, выглядел бы лучше, если бы волчица искала своего среди волков.

- Как человек, имеющий первое филологическое образование, я вас поддерживаю, - согласился со мной Иваныч. - Но случается так, что одинокие волчицы ищут «своего» и среди мужчин. Хотите, расскажу?

- Давай, Иваныч, - с энтузиазмом согласились все, поскольку охотничья байка – это не байка мужа на вопрос жены: «Ну, и откуда же ты явился в три часа утра?!»

Дед принёс из своего «форда» раскладной стульчик, присел:

- Извините, молодые люди, уж я, сидя… Что же? Начну свой рассказ со слов самого известного у нас в стране «укротителя тигров» Евгения Леонова: «Хотите – верьте, хотите – нет». Я родился в 1937 году, - начал Иваныч издалека. - Жил я с матерью и батей не на Арбате1, а в сибирской деревеньке, в маленьком домике. Я был единственным ребенком в семье. Родители мои трудились в колхозе «Заря коммунизма», или как говорили между собой мужики: «Закат капитализма». Батя щёлкал счётами в конторе, мамка мяла коровам титьки на ферме. В общем, оба трубили горном с зари, чтобы выдохнуться как волынка к закату. В 41-м, когда война началась, отец ушёл на фронт, а в 43-м, зимой, пропала моя мать. Уехала она на лошади за сеном к стогам на дальний покос и сгинула. Наш председатель и дед Макар нашли поутру лишь конские косточки, да опрокинутую телегу. От матери ничего – совсем ничего… Решили, что и лошадь, и мамку мою волки съели – много их тогда развелось в наших краях. Стукнул мне в ту пору шестой годок. Куда меня девать? Отправили за речку, к тётке в село. До него от нашей деревни было восемь вёрст. И школа там была. В конце 44-го вернулся домой отец без левой руки. Я домой засобирался, но батя мне говорит: «Тебе учиться надо, а не собак по деревне гонять. Знаю, что тётке ты порядочно надоел, у неё у самой четыре рта, поэтому определю я тебя в городской интернат. У меня, сын, вся надёжа на тебя – выучись, пожалуйста! Хотя бы ради матери. Она едва читать умела, но так хотела, чтобы ты грамотным человеком стал».

С батей не поспоришь. Вот так я стал интернатским. Домой к отцу только в каникулы приезжал. И вот, уже в 45-м это было, после Победы, в конце лета, приезжаю я домой. Раньше ведь двери в деревенских домах не запирали – подопрут колышком, если дома никого нет, вот и все дела. Да и воровать-то в наших домах в ту пору было нечего. Подхожу к дому – колышка нет. Я в двери зашёл и обомлел. В комнате сидит большущий волчара и, склонив голову, на меня смотрит. Я струхнул, вылетел из дома, двери подпёр колом и к отцу в контору – он у меня счетоводом работал. Вбегаю, кричу как на пожаре: «Батя! У нас дома волк!». Все, кто в конторе был, засмеялись. Председатель отцу говорит: «Иди, Иван, домой. Без тебя управимся».

Пошли мы к дому. Батяня мне и рассказывает:

Арбате1 - измененная строчка из песни В.Высоцкого «Песня о госпитале».

- Это не волк, а волчица. Она у меня с мая живёт. Мы отмечали День победы, выпили хорошенько. Возвращаюсь домой, а вокруг него все деревенские собаки собрались: лают, бесятся – хуже фашистов! Что такое? Смотрю, дверь в дом приоткрыта. Я кол в руку взял

и захожу. Как зашёл, так и протрезвел сразу. Сидит в доме большой волк. Сидит и на меня

смотрит. Я колом замахнулся, а волк не реагирует, только голову опустил…

Я схватил ружьё – оно же у меня всегда заряжено, – направил его на волка, хотел выстрелить, а он посмотрел мне в глаза и вздохнул. Тяжело так. Не смог я пальнуть. «Иди отсюда», - говорю ему. Он подошёл ко мне и лёг у моих ног. Сапоги мои грязные понюхал и стал их лизать. Я ружье повесил на стену, сел и думаю: «Что за хреновина такая? Откуда волк в доме взялся?», а волчица, тут уж я рассмотрел, подошла ко мне и уткнулась мордой в руку. Она мне в глаза смотрит, а глаза у неё не волчьи, а человеческие. Словно перевернуло меня. «Нюрка, это ты?» - спрашиваю я, а у неё в глазах слёзы… Нюрой мою мамку звали, - пояснил Иваныч и попросил меня: - Угостите сигаретой. Хоть и не курю давно, да что-то сейчас потянуло.

- Ни фига не верю, - выразил Лёха своё мнение.

Старший брат Николай показал ему кулак и предупредил:

- Не перебивай! Что дальше-то было, Иваныч?

- А что дальше-то? Пришли мы домой. Волчица нас ждёт на крыльце. Как она вышла? Я ведь дверь-то палкой подпирал? Подходит она ко мне и лижет меня в лицо.

- Соскучала мамка по тебе, - говорит батя и обращается к волчице точно так же, как к моей матери: - Сбегай-ка, Нюра, к тётке Дарье, попроси у неё самогонки. Всё-таки сын в гости приехал. Да, ещё долг ей отдай.

Отец взял с полки платок – что-то там завернуто было, и отдал волчице в пасть. Она взяла и убежала.

- А как же собаки? - спрашиваю я. - Не тронут?

- Никто не трогает. Даже не лают. Нюра у меня повсюду поспевает. В магазин по хлеб бегает, по воду ходит. И ведь знает, когда там тётки наши собираются. Схватит ведро зубами за душку и – айда! Придёт к колодцу, бабы ей ведро нальют, она и принесёт. Ни капельки не прольёт. Разве что полы дома ещё скоблить не умеет, да лопату ей не взять – она лапами в огороде землю так разгребает, только сажать успевай! Третьего дня мы с ней таким подрядом две яблони посадили! - батя довольно засмеялся.

- А щи варить она не умеет? - съехидничал я.

- Конечно, чугунок из печи сама не вытащит, но на охоту со мной ходит, - ответил отец серьёзно. - Мне и ружья не требуется. Нюрка сама дичь ловит и приносит. А как грибы ищет! Ты её не обижай – мамка всё-таки…

Иваныч докурил сигарету, затушил, но не бросил окурок в траву, а убрал его в карман охотничьей куртки. Все молчали, ожидая продолжения.

- Чё-то я не верю, - опять прокомментировал рассказ Иваныча жизнерадостный Лёха, но теперь никто не обратил на него никакого внимания – «мамка» заставляла задуматься…

- Долго мамка у нас жила. Батя не пожалел новых хромовых сапог, укоротил голенища и сшил ей крепкий ошейник, украсил его красными бусами, которые от матери остались, чтобы ненароком кто её не подстрелил. Раньше ж ружья почти в каждом доме были. Все в округе нашу мамку знали. Из города даже корреспондент приезжал, фотографировал нас троих. Заметка была в газете. Да вот, кстати…

Иваныч достал из внутреннего кармана портмоне, вынул из него пожелтевшее старое фото и показал нам. На нём был изображен мужчина с пустым рукавом рубашки, заткнутым за пояс и мальчик лет десяти, а между ними сидела огромная серая волчица.

- Вот это мой батя, это я, а это Нюрка – мамка моя, - пояснил он.

- Чё-то она на овчарку смахивает. Только здоровая уж больно, как кавказский кобель, - не удержался от сомнения Лёха.

- Сам ты кобель, - одёрнул брата Николай. - Лаешь – ветер носит. Достал уже! Да и где ты видел таких овчарок? Натуральный волк. От ушей до окраса.

- Точно – волк, - подтвердил Андрей. - Сходи в городской музей, да посмотри на волчьи чучела. Волки как раз такие и есть. Они ведь крупнее собак.

Сашка с братьями тоже согласился. Что до меня, то я волков и воочию, и в зоопарке, и набитыми опилками видел, поэтому смело утверждаю – это была действительно волчица.

- Чего потом-то, Иваныч?

- Потом нам корреспондент эту карточку по почте прислал, - продолжил старик свой рассказ. - В 50-м году батя мой погиб. Пожар у нас случился. Полез отец колхозное имущество спасать, да крыша в это время и рухнула, совсем ветхой оказалась. Закат капитализма, чего возьмешь… Я приехать на похороны не смог – в ту весну наша речушка разлилась, мостик унесло вместе со всеми деревенскими лодками. Да и хоронить-то особо было нечего. Говорят, что мамка моя на могиле три дня сидела, выла. Помните как у Максима Горького: собака осталась на свежей могиле отца Павла Власова и долго её нюхала, а через несколько дней кто-то убил её…

Один я кивнул головой, остальная молодежь, вероятно, горьковскую «Мать» не читала.

- Ну, так мою маманю никто не убивал. Мою маманю вся деревня любила. Однажды, мальчонка один, двух лет от роду, с мостков в речку упал. Братишка его испугался, побежал в деревню, кричит непутяком: «Ильюшка утонул!». Взрослые услыхали, побежали к реке, а мамка уже им навстречу идёт и мокрого Ильюшку за рубашонку тащит. Говорили, что от волчьей шерсти взрослые еле-еле руки ребенка оторвали – во, как он вцепился. А то бывало, на каком-нибудь празднике начнут мужики канат перетягивать, мамка подбежит к тем, среди которых мой отец, схватит зубами за самый конец верёвки да как потянет – сразу победа наша! Мужики из соседней команды со смехом говорили отцу: «Иван, Нюрка у тебя чище тягловой лошади. Трактор, а не баба!». Она и пожар-то тогда самой первой обнаружила. Наш дом аккурат неподалеку от того загоревшегося мехдвора стоял. Батя мамку дома запер, а сам побежал народ поднимать. Чего он тогда её запер? Чего испугался? Не пустила бы она его в огонь. Мамка потом окно в доме вышибла и прибежала, да уже поздно было, - Иваныч вздохнул и продолжил: - Да. Три дня она сидела на могиле отца, а потом пропала. Я приезжал на сороковой день, несколько дней ходил по лесу, искал её, но мамка так и не объявилась. И вот прошло лет пятнадцать. Я тогда уже в городе жил, но в родные места на охоту частенько наведывался. Как-то раз по зиме пригласили меня, как хорошего стрелка на волчью охоту. В тот год волков у нас опять страсть, как развелось, житья от них не стало. Я не хотел на ту охоту идти, да что-то как заныло под сердцем, так я и согласился, но с условием, что на номер меня за флажками поставят. Волки-то порой сигали через эти флажки – страх у них пропадал от отчаяния быть застреленным. Если один из них, чаще всего волчица, через флажки шла, то и остальные строем следом за ней. Обложили мужики волчью стаю на замёрзшем болоте и погнали на стрелков. И я стою за деревцем, жду. Вдруг вижу, появляется большой волк. Подходит он к флажкам, а оклад не хухры-мухры – двойной был, и подлезает под ними как баба под верёвками с только что развешанным бельём. А потом этот волк идёт на меня прямым ходом и хвостом виляет. Я гляжу, а на шее у него ошейник с красными бусами, тот, что батяня мамане сшил. Мамка! У меня даже ноги отнялись, и ружье из рук выпало.

- Да разве волки могут столько долго жить? - опять встрял Лёха. - Не, я не верю!

Старший брат Николай сунул Лёхе конкретного тумака в бок:

- Заткнись ты, балаболка! Чего дальше-то, Иваныч?

- Чего дальше… Подошла она ко мне и в колени уткнулась. Тут заплакал я как пацан. Обнимаю её, целую… Следом за мамкой и остальные волки через оклад флажков прошли, и все мимо меня цепочкой пробежали. Не помню, сколько их было. Штук восемь, кажется. Я мамку за ошейник поясным ремешком прицепил и сбежал из леса вместе с ней. В общем, история была долгая, но волчицу я всё-таки к себе ночью в город привёл. Мои соседи по коммуналке оказались людьми понятливыми, да и остальное население тоже. Весь наш квартал мою мамку знал. Первое время, когда мы с ней гулять выходили, люди интересовались: «Это у вас волк, что ли?», а потом привыкли. От детишек никогда отбоя не было, и каждый норовил погладить её или чем-нибудь угостить. А вот наш участковый – сволочь, все нервы мне измотал. Целый год не давал житья, хотя ни одной претензии к моей мамке не было: ходила она в наморднике, в ошейнике, на поводке. Ни одна городская собака к ней не цеплялась. Бывало, увидит мамку, подбежит, понюхает воздух издалека и наутек. У собак ведь нюх в сорок раз лучше, чем у волков. А моя мамка волком совсем не пахла – молоком пахла и хлебом. Однажды, участковый всё-таки меня достал: пришёл ко мне домой с начал права качать. Я утюг схватил, треснуть его хотел, но мамка не дала, уцепилась в мой рукав. Соседи прибежали, крик подняли, позвонили в отделение и на мента-козла пожаловались. Весь наш дом в защиту волчицы встал, даже письмо коллективное написал в горком партии. Чиновники ответили нам, что они понимают нашу любовь к животным, но это все-таки волчица! Негоже волчице жить в городе. А мне отдельно пояснили: хочешь жить со своей дикаркой – уезжай от людей подальше! Хочешь, в зоопарк свою зверюгу отдай. Баста! Не мог я представить свою мамку в клетке. Решил я уехать в сельскую местность. Чёрт с ней, с этой работой, с этой карьерой, с этой жилплощадью! Утром просыпаюсь, а мамки нет. Как она умудрилась запертые двери моей комнаты открыть и входные двери нашей коммуналки – ума не приложу. Соседей спросил – они только руками развели. Никто её на улицу не выпускал. Я взял неделю за свой счёт, стал мамку искать. Весь город оббегал, поехал в лес, где мы с ней встретились, там всё исходил, ноги до задницы стёр, но так её нигде и не нашёл. Потом я отправился в редакцию газеты, написал объявление о пропавшей волчице, свой адрес и свой телефон указал. Через пару дней позвонил мне один мужик. Он сказал, что неделю назад ездил на мотоцикле на рыбалку и видел на дороге крупного волка. Тот его близко не подпустил, услышал шум мотоцикла, оглянулся – и в кусты. Встретился я с тем дядькой, расспросил у него обо всём досконально: как, где? Оказалось, что в нескольких километрах от тех озёр, куда он ездил рыбачить, есть деревня и колхоз, где овец разводят, а за ними леса начинаются. В первую же субботу я собрался, взял еды и туда рванул, стал местных жителей о волчице расспрашивать. Никто ничего сказать мне не мог, и только в самом последнем доме от хозяев я узнал, что у них четыре дня назад пёс пропал, а вчера козлёнок с луга исчез. Я понял, что это мамкина работа. Прикинул, в каком месте она могла осесть и пошёл туда, однако, сколько волчицу не звал, она не появилась. Тогда я повесил на дереве свою куртку и еду оставил. В воскресенье приехал – мяса нет, а под деревом, на котором моя куртка висела, яма выкопана, словно знак мне, что это она – мамка Нюра. Я три раза в неделю после работы в лес ездил, еду ей в нашем укромном местечке оставлял, а ближе к зиме она за ней приходить перестала и опять пропала.

Дед вздохнул и замолчал. Было видно, что он взволнован, и никто из присутствующих не осмеливался нарушить молчание, даже Лёха. Я протянул старику ещё одну сигарету, но он теперь отказался:

- Хорошего помаленьку, хотя, чего же в курении хорошего? Моя мамка всегда ворчала, если я в её присутствии смолить начинал.

- Так вы всё-таки встретились? - спросил я, отталкиваясь от его интонации и испытывая душевное облегчение.

- А как же! - старик широко улыбнулся. - Конечно, встретились. Но это уже было в апреле, на следующий год. С тех пор каждую неделю виделись. А если я на охоту шёл, так мы с ней целые дни вместе проводили. Я ей новый ошейник купил, тоже бусами украсил, блестящими, чтобы издалека видно было, свою фамилию и свой адрес на нём указал. И, конечно же, я всем своим знакомым охотникам о ней рассказывал, дескать, увидит кто волчицу в ошейнике, не стреляйте – она ручная и совсем безвредная. И в газету я о ней писал и на радио выступал. Мне известно, что некоторые охотники мамку мою видели, но не трогали. Кстати, вот ещё фотография.

Из того же портмоне Иваныч достал фото, на котором он был с волчицей в обнимку.

- Это уже моя жена нас фотографировала, - пояснил он.

- Так, как же это? Правда, что ли? - растерялся Лёха. - Правда, мужики?

Рассматривая фото, мы на него уже зло зашикали:

- Заткнись, ты!.. А потом, Иваныч?

- Ну, а потом мамка моя умерла. Мне уже тридцать четыре года тогда было. Старая у меня была мамка – долго жила. В лесу у меня на руках и умерла. Через год я с семьёй уехал в другой регион, а через несколько лет уж и в нашем областном центре обосновался.

Иваныч убрал свои фотографии, собрал свой стульчик, сел в свой «форд» и уехал, попрощавшись, и сказав напоследок:

- Хотите, верьте, хотите, нет.