Воины Вэрэнэ

Вступление

Пара красных глаз без эмоций зыркнула сверху вниз на подошедшего аэма.

— Так вот ты какой, Мхара-шу, жесточайший вайто-убийца.

Клетка слегка качнулась на единственной удерживающей её верёвке от того, что на деревянное дно опустился горящий факел. Вайто отпрянул к решётке, но поздно: длинная его одежда уже загорелась.

* * *

Несколько лет минуло с тех пор. Давно уж отзвучало эхо от стонов пленника, давно оттрещал огонь на его теле, давно и прах его развеян по ветру. Уже забыли эзимоёахэ о Мхара, демоне-вайто, убивающем всех и вся без определённой цели. Только зря...

Глава 1

Лаё попала туда случайно.

Кто? Лаё Ваэнга, аэма. Было ей около ста лет, жила она в Каэёме. Такая аккуратная, приятная девушка (да, она была не замужем!) с длинными прямыми голубовато-белыми волосами и пушистым белым хвостом.

Как? Просто шла по городу и забрела в какое-то странное место, откуда был только один выход — арка, через которую она вошла. Только вот когда Лаё вышла и попробовала найти дорогу домой, ничего у неё не вышло, так как оказалась она в совершенно другом месте.

Где? А вот и самый сложный вопрос. Где не знала и сама Ваэнга. Пройдя через арку аэма очутилась в неизвестном ей переулке, больше похожем на коридор без крыши: вместо привычных домиков по краям его высились голые каменные стены. От этого делалось слегка жутковато. Слегка потому что по краям переулка периодически попадались различные опалёные черепа всяких форм и со всякими чертами: здесь были даже черепа иллюн и шата! На некоторых остались следы закоптившейся крови. И это всё было куда неприятнее просто голых стен.

Когда Лаё, поняв, что попала куда-то не туда, развернулась, чтобы выйти, она с удивлением обнаружила за своей спиной не арку, из которой вышла ниу назад, а такую же высокую голую каменную стену, как те, что ограничивали переулок. Вариантов действий почти не осталось: либо сидеть здесь и умирать с голоду и жажды, либо идти искать выход. Выбор был очевиден. Ваэнга лениво побрела вдоль по переулку, параллельно разглядывая представленную здесь коллекцию черепов.

Шла она долго, а переулок всё не кончался. Вернее, даже не менялось ничего: как были черепа по стенам, так и остались, как были камни под ногами, так и остались. Лаё даже надоело. Наконец она устала, нашла местечко у стены, где не было черепов, и опустилась на пол. В какой-то момент Ваэнга чуть не заснула, но тут кто-то хлопнул её по плечу. Встрепенувшись, аэма посмотрела вверх и увидела черноглазую девушку в чёрном плаще.

— Ты как здесь оказалась? — спросила незнакомка, протягивая Лаё руку, чтобы помочь встать. Ваэнга поднялась с пола и нерешительно ответила:

— Ну... Не знаю. Как-то так заблудилась в Каэёме, вышла из какой-то арки и попала сюда.

— А, понятно! — улыбнулась девушка. — Что же, тогда пойдём. Не свет нам о чём-то беседовать здесь!

Лаё кивнула и пошла за ней. Оказалось, что примерно через гжы пути переулок разделялся на восемь дорог и не был больше ограничен стенами. Однако дороги, не будучи ничем ограничены, заняв нужную ширину резко обрывались, образуя по краям и между собой глубокие, если не бездонные пропасти. Спутница Ваэнги отсчитала четвёртый слева путь и уверенно пошла по нему, ведя за собой аэма.

— Слушай, какого ты народа? — спохватилась Лаё. "Если это вайто — мне конец", — решила она про себя.

— Иллюна! — крикнула девушка.

Дорога привела их в следующий коридор, на этот раз крытый. По стенам были решётчатые двери, за которыми простирались на неизвестное расстояние похожие тёмные коридоры. Ваэнга заметила, что они пронумерованы странным образом: 1/23, 2/23, 3/23... Найдя 27/23, иллюна сняла с рукояти меча ключ, открыла дверь, впустила Лаё и заперла решётку. В этом коридоре по стенам опять были решётчатые двери, пронумерованные теперь по-новому: 1,(1); 1,(2); 1,(3)... Пройдя этот коридор до конца, иллюна и аэма оказались у обычной, не решётчатой двери. Иллюна отперла её другим ключом и позвала Лаё за собой. То была довольно большая комната, посредине которой стоял стол со скамейками, а по стенам опять были какие-то двери. За столом спиной к выходу сидел неизвестный с кружкой воммы (это такое пиво из гэши и жаэ). Обернувшись и зыркнув на вошедших совершенно равнодушным взглядом, он бросил:

— Нор, нэнайс, Имга.

— Нэнайс, Рёхо, — вежливо кивнула Имга. — Даийс яй?

— Яй силяайс, — вздохнул Рёхо и вернулся к своей вомме. — Нор, яй ʁё, силяайс по.

— Гиний силяайс ʁё? — участливо спросила иллюна. Ни слова не понимая, Лаё стояла в дверях. Хлебнув воммы, Рёхо ответил:

— Цыо пушайи ʁэронни би ʁэсила шы.

— Пушайи ʁэрэнни би шы, — повторила Имга. — Синайс?

— Зис, — кивнул Рёхо. — Синайс.

Тут Лаё, раздражённая тем, что её привели куда-то и забыли про неё, встряла в разговор:

— Слушайте, кто вы, где мы, что случилось и как отсюда выбраться?

— А, точно, — спохватилась иллюна и закрыла дверь. — Короче, это Рёхо, гития. Аэма он не знает, я буду переводить если что, зато знает ритху. Я ритху не знаю. В общем, у нас проблеммки в камере номер один и три в периоде. Мне сейчас надо уйти, если ритху знаешь, пообщайтесь. Рёхо, шыгэцэава вомма зуй, — она обратилась к гитии, а потом вышла из комнаты. Рёхо похлопал по скамейке, как бы приглашая Ваэнгу сесть, достал ещё одну кружку, плеснул туда воммы из кувшина и выжидающе посмотрел на Лаё. Аэма застенчиво опустилась на край скамейки и взяла кружку.

— Ты Рёхо, верно? — спросила Ваэнга на ритху, не зная, как начать разговор.

Глава 2

Рёхо кивнул и спросил:

— А ты кто?

— Лаё Ваэнга, — представилась Ваэнга. — А теперь рассказывай что это за место и как отсюда выбраться.

— Что ж, — вздохнул гития. — Начну с прискорбного факта: как отсюда выбраться мы не знаем.

— В смысле?! — в отчаянии воскликнула Лаё. — То есть вы тоже попали сюда случайно?!

— Нет, — одёрнул её Рёхо. — Сперва дослушай. Это место, подземелье, некогда было своеобразной тюрьмой и местом казни. Те аэма, кто работал здесь, ловили опасных вайто, предателей, убийц, прочих преступников и сжигали их. Но в какой-то момент здесь появился блуждающий дух, не похожий вообще ни на кого. Мы зовём его Замада [на аэма это значит "убийца"]. Он убил всех, кто здесь находился тогда, а потом затаился где-то. Мы пришли сюда, чтобы найти его, но когда мы попали сюда, предположительно он заблокировал все выходы. Снаружи закрыли все входы, но, возможно, осталась какая-то прореха, через которую ты сюда и попала. То есть выбраться отсюда сейчас невозможно. Здесь мы пока живём, потому что это одно из самых приятных мест во всей тюрьме.

Лаё вздохнула. Всё-таки там, наверху, в Каэёме, были её товарищи.

— А кто вы? Ну, кто ещё есть здесь в подземелье? Только ты и Имга?

— Нет, тут есть ещё несколько наших, они сейчас в других точках подземелья. С нами ещё иллюна Вэррэ, шата Яймо, ритху Минхэ и сирюкё Синься Ньянь.

— Две иллюны? — уточнила Ваэнга. Рёхо кивнул и хлебнул ещё воммы.

— И как вы общаетесь друг с другом? На каком языке?

— Ну, по-разному. Кто-то знает гитии, кто-то ритху, кто-то сирюкё. Обычно на ритху, Имге переводим на гитии или аэма.

Лаё тоже отпила из кружки.

Ещё несколько йнэ (йнэ = 5 мин 50 с) они сидели молча. Вскоре дверь отворилась и в комнату вошла Имга.

— Рёхо! Римцыай инни. Лаё, идём тоже с нами.

Оба находящихся за столом встали и последовали за иллюной. Имга привела их по коридору в 1,(3).

— Пушай ʁэронни би? — удивился Рёхо.

— Зис! — иллюна агрессивно откинула дверь и вошла в камеру. Там было темно, сыро и холодно, свет исходил только от факелов в руках Имги и находящегосяся там шата — видимо, Яймо. По центру на верёвке висела большая опалённая клетка без дна.

— Имга, — шата спокойно посмотрел в сторону входа. — Узор распространяется. Можешь зарисовать его?

Лаё наконец увидела бликующий в свете факелов орнамент, расползающийся по стене. Он расходился от одной точки кругом, составляя восемь симметричных частей. Каждый элемент походил на цветок или веточку вэрэнэ (такое растение). Узор как бы проявлялся из стены, будто камни начинали окрашиваться изнутри. Имга вынула из-под полы плаща дощечку и заточенный кусок угля и стала быстро зарисовывать орнамент.

— Ты надеешься узнать о нём что-то? — спросил Рёхо на ритху. Яймо уверенно кивнул.

— И чё делать надо? — поинтересовалась Лаё.

— Пока просто ждём, — ответила Имга. — Желательно молча.

Они встали полукругом вокруг орнамента и застыли в напряжённом молчании. Узор продолжал расползаться по стене. Наконец орнамент завершился, замер серебристыми штрихами, и какие-либо процессы на камнях остановились. Имга взялась за рукоять меча, но шата одёрнул её:

— Что-что, а меч здесь точно не поможет. Лучше держись покрепче за уголь.

Стена ещё несколько ниу оставалась такой, какая была, однако в какой-то момент каждый элемент орнамента резко засветился, от чего находящиеся в камере невольно отпрянули назад. Вдруг за их спинами раздался мелодичный голос:

— И что вам так нравится эта камера?

Все четверо резко обернулись и увидели у противоположной стены камеры неизвестного в чёрном плаще. Он стоял на цыпочках, в чёрные его волосы была воткнута веточка вэрэнэ, а в том месте, где его ноги касались пола, горел огонь.

— Неужели я настолько странно выгляжу?

— Выглядишь-то ты нормально, но не забывай, что мы тебя видели от силы три раза, — произнёс Яймо. — Не окажешь ли нам честь знать хотя бы твоё имя? Мне не нравится тебя Замадой называть.

— Шайгэма, Гоэрэго, Маното, Роанысё — Гэманысё, Мхиэма Нэара, Араэнамэих, Вэрэнэ, — перечислил Замада. — Выбирайте какое нравится, моё настоящее имя запрещено.

Услышав эти имена, любой Каэёмец понял бы, о ком речь. И Лаё поняла.

— У нас цензуры нет. Мхара? — уточнил Яймо.

— Да, но среди вас есть Каэёмцы, поэтому всё равно не советую так называть меня, — развёл руками дух. — Чтоб вы знали, я ни капли вас не боюсь: вы ровным счетом ничего не можете мне сделать. Если вы до меня хотя бы докаснётесь, то сгорите заживо — я ведь чистое пламя. Так что здесь вы совершенно беспомощны.

Иллюна посмотрела на него исподлобья взглядом, говорящим: "Ещё слово и ты в Чертоге Смерти". Однако Мхара продолжил ещё более нагло, чем сначала:

— Здесь вы что язычки пламени на моей ладони.

— Более наглого духа я ещё не встречал, — прокомментировал Яймо.

— Чтож, мне просто скучно, — оправдялся дух. — Да, у меня к вам вопрос: зачем вы сюда пришли?

— Так а инфу про тебя собирать кто будет? — бросил шата. — А теперь давай просто сойдёмся на том, что эта ночь пройдёт без происшествий и мы тоже уйдём спать. Желательно ещё, чтобы ты никуда отсюда не уходил.

— С чего бы мне отсюда уходить? Здесь меня сожгли, здесь я и обитаю.

— Прекрасно. Да, и можно у тебя пробу крови взять? — попросила Имга.

— А в чём проблема? Тут вся камера в моей крови, — Мхара исчез во внезапно вспыхнувшем вокруг него огне и оставил камеру.

Глава 3

— Ну значит без пробы, — Имга спрятала дощечку и уголь за пазуху.

— Хотя бы узнали, кто он. Пошли-ка отсюда, — Яймо выполз из камеры и поманил за собой остальных. — Спать охота.

— Лаё, пока тут только мы, поспишь отдельно, — предупредила Имга.

Ночью Ваэнга долго не могла заснуть. Сначала она просто лежала на лавке, потом стала считать камни в потолке. Вдруг в какой-то момент (было около полуночи) на полу в углу комнаты что-то засветилось. Лаё с интересом повернулась туда. На камнях вспыхнул огонь, в ниу достиг высоты около двух ша (≈2,5м), лизнув потолок, и затух, обнаружив за собой призрак в длинном чёрном плаще. Замада лёгкой пружинящей походкой прошёл в противоположный угол комнаты. Каждый раз, когда дух ставил ногу на камни, на полу в том месте загоралось пламя, когда поднимал — затухало, оставляя за собой горелую отметину. Ваэнга лежала на лавке, не смея пошевелиться, и заворожённо следила за ним. "Зачем я ему? Почему он здесь? Он ли это вообще? И по своей ли воле пришёл?" — гадала аэма в мыслях. Шайгэма высвободил из-под полы плаща руку, держащую колос вэрэнэ, поднял его над головой, посмотрел на него и произнёс шёпотом:

— Вэрэнэ не горит.

Потом дух опустился на свободную лавку и начал говорить в стиле заговора, пристально смотря на веточку вэрэнэ в руках, так, что слова растворялись в воздухе и вроде бы предназначались самому духу, но Лаё казалось, что они обращены к ней:

— Не верь. Никому не верь. Если тебе скажут что-то об этом — не верь ни единому слову. Духи не отмечают убийства, духи отмечают обратное. Тебе скажут: нет у Мхара души. Не верь, теперь лишь душа от него и осталась. И мне не верь. Однако теперь каждое слово моё — истина. Прислушаешься — возьмёшь её, отвергнешь — так и будешь невеждой. Мхара Вэрэнэ — так называют меня теперь. Вэрэнэ — очищающая, вы её воины. И я её воин. Выходит, мы и враги, и соратники. Не верь ни единому слову о цели пришедших сюда. Не спрашивай меня ни о чём. Веточка вэрэнэ кладётся в огонь, дабы очистить его, но вэрэнэ не горит. Вэрэнэ не горит.

Чувствовалось, что Замада еле сдерживается, чтобы не перейти на крик, и эта сдержанность даётся ему неимоверными усилиями. Поскольку Роанысё — Гэманысё не было и сотни лет, когда его сожгли, голос у него был довольно приятный, мелодичный, не преломлённый ещё старческой хриплотой. Произнесённый Маното монолог прозвучал так странно, будто Мхара пытается сделать свой шёпот загробным, но у него не выходит. Тем не менее загадочности Араэнамэих это ни чуть не убавило: мелодичный полузагробный голос из уст огненного духа сожжённого заживо вайто-убийцы, ещё и в кромешно тёмной комнате, слегка освещаемой только пламенем у ног говорящего — любая страшная история обзавидуется! Жуть здесь заключалась даже не в словах, а в том, как они были произнесены.

Дух встал со скамьи и перешёл обратно в противоположный угол. Лаё насторожилась и мысленно приготовилась внимать каждому слову. Гоэрэго опёрся плечом и головой о стену и произнёс:

— Духи отмечают не убийство, а обратное. Да и не только духи. Если ты представишь себя на моём месте, ты просто не будешь знать, что делать: где и когда появляться, кого убить, кого оставить в живых, что отрезать от мира, что нет... Отмечать убийства мне не на руку. Подумай об этом, когда тебе скажут что-то про дух Мхара.

"Когда? То есть, он знает, что мне скажут что-то про него?" — подумала Ваэнга.

— Мне не на руку, а я буду! — глаза духа вдруг вспыхнули, и он выхватил из-под полы плаща блестящее заточенное перо для письма, в народе называемое мхиэма нэарой. — Кто я, чтобы выполнять просьбы?

Быстрым шагом он бросился к Лаё, через ниу втыкая ей в артерию лезвие пера; но в ниу между этими действиями между Мхара и Ваэнгой возникла светящаяся голубовато-белая тень в многослойной зимней одежде, удержав духа от убийства. Мхара будто душу поменял, опустив руки и наполовину закрыв глаза.

— Прости, я потерял контроль. Всё рээрии. Спасибо, — повернувшись, Мхара подавленно вернулся на своё исходное место, опёрся о стену. Светящийся силуэт исчез.

Дух на шаг отошёл от стены, выпрямился и исчез во внезапно вспыхнувшем пламени. Огонь на ниу осветил комнату и затух. Лаё настороженно дёрнулась с лавки. Только сейчас аэма поняла, насколько нагрелась комната за то время, в которое здесь был Мхара: дышать было просто-напросто невозможно. Неохотно встав, Ваэнга отперла дверь наружу, чтобы пустить в свою резиденцию свежего воздуха. На обратном пути к лавке аэма случайно наступила на опалённое место — след Мхара. Судорожно отдёрнув ногу, Лаё попыталась прикинуть, насколько же горячий сам дух — ей не удалось. Когда Ваэнга наконец легла на скамью, то тотчас уснула, утомлённая длинными монологами внезапно пришедшего призрака.

Примерно через два или три ита (160 или 240 мин), уже ближе к рассвету, на спящую Лаё дохнуло теплом, что из печки, дверь слегка скрипнула и в комнату заглянул Мхара. Бесшумно подойдя к проходу, дух недолго посмотрел на аэма, а потом развернулся и ушёл вдоль по коридору в камеру номер один и три в периоде. Что ему было нужно? Зачем он приходил? Вину ли чувствовал, жажду ли крови — чем он был движим, знают лишь боги. Только Ваэнга не знала о втором за эту ночь визите Мхара — она спала крепким предрассветным сном.

Глава 4

Лаё проснулась от того, что её кто-то теребил за плечо. Открыв глаза и повернувшись, она увидела над собой Яймо.

— Вставай, не то укушу, — сказал шата и выжидающе посмотрел на неё. Ваэнга нервно села на лавке, зная, что такое слово "укушу" из уст шата [примечание: у шата дико ядовитая слюна].

— Норм у вас тут методы, — поёжилась аэма.

— Пошли, — Яймо пополз к выходу. Лаё встала и направилась вслед за шата.

У стола в середине комнаты сидели Рёхо и ещё кто-то, видимо, из ритху.

— О, Лаё! — обрадовался гития, увидев Ваэнгу. — Короче, это Минхэ, он ритху.

Его собеседник кивнул. Лаё села к ним на скамейку и сказала:

— Тут такое дело... Ко мне ночью Замада приходил.

— Вся комната в золе, — кивнул сидящий рядом спиной к столу Яймо.

— Рибу! [ругательство на гитии] — испугался Рёхо. — Он приходил ночью к одной из наших соратниц, тшатэ Ваянай и убил её, сжёг заживо. При чём его почерк остался тем же, что при жизни, он писал на теле стихи и поджёг случайно.

— Он пытался меня убить, — уточнила Ваэнга. — Но появилась какая-то белая тень и остановила его. Он ещё сказал, что это всё рээрии.

— То есть он говорит, что одержим рээрии? — переспросил Минхэ. — Это многое объясняет, и вообще Замада похож на одержимого.

— Шайгэма сказал никому не верить и ещё сказал, что ему не на руку отмечать убийства, — процитировала Лаё. — А потом резко крикнул, что ему не на руку, а он будет и попытался убить меня.

— Монологи длинные читал? — спросил Яймо. — Такие несвязные и философские.

— Да, — кивнула Ваэнга. — При чём чувствовалось, что он воздерживается он чего-то, и это тяжело даётся ему.

— У Ваянай так же было, — поведал Яймо. — Что в руках было кроме мхиэма нэары?

— Веточка вэрэнэ, — ответила Лаё.

— Слушай, Ваэнга, вот тебе совет: здесь никому лучше не верить. Даже своим мозгам, — неожиданно произнёс Минхэ, отворачиваясь. — А Замада... Да он просто потерянная душа, вот он кто. Одержим рээрии и страдает от этого.

— Да не ему ли страдать? — воскликнула Лаё, в замешательстве вскакивая. — Он пол-Каэёмы вырезал, а вы ему сочувствуете?! Да чтоб вас Рэзэ побрал, если это так!

— Успокойся, никто ему не сочувствует, — одёрнул Ваэнгу ритху. — Я просто констатирую факт.

— Тебе хорошо, ты из Ритху, а у меня он всех Каэёмских родственников вырезал, — почти беззвучно пробурчала аэма себе под нос.

Тут в комнату быстрым шагом вошёл некто из сирюкё, видимо, Синься Ньянь, с довольно большой миской гэши.

— О, Синьса! — обрадовался Яймо.

— Синься, — поправил Ньянь, ставя миску на стол. — Хотя называй как знаешь. У нас пополнение, я смотрю?

— Ага, это Лаё Ваэнга, аэма, — представил Ваэнгу Рёхо. — Знает ритху и аэма.

— Синься Ньянь, — назвался сирюкё. — Знаю ритху и сирюкё. Будешь у нас вместо Ваянай теперь.

— Синьса, Имгу не видел? — спросил шата. Ньянь пожал плечами:

— Не-а. Может, в один и три в периоде пошла.

— Да что мне там делать? — возразила внезапно вошедшая Имга.

— О, Имга! — обрадовался Яймо. — Ну что, поедим и собирать информацию?

Все взяли принесённые иллюной палки и стали молча есть гэши из общей миски. (по традиции в Эзимоёахэ едят специальными палками — тонкими брёвнышками с одним плоским концом, а другим заострённым. Плоским концом подцепляется крупа, острым — мясо и фрукты. Жидкость просто пьётся чарез край миски.)

— Слушайте, откуда здесь гэши и вомма? — спросила вдруг Лаё. Не отрываясь от еды, Яймо бросил:

— Те, кто здесь работал, жили тут постоянно, так что тут и того, и того огромные запасы. Кстати, Лаё, как ты сюда попала? Маното же заблокировал все входы и выходы?

— Ну мне как бы самой интересно, — пожала плечами аэма.

— Ладно, закрыли тему, — вздохнул шата, взяв ещё гэши, а потом добавил:

— Ого, хоть завтрак без него обошёлся.

— Без него это без Замады? — уточнила Ваэнга. Яймо кивнул.

— Ну, хотя помирись мы с ним, его можно было бы эксплуотировать, чтобы он нам в ладони гэши подогревал..., — мечтательно протянул шата через какое-то время.

— Он её сожж..., — попытался возразить Рёхо, но не договорил;

— Кого это тут можно эксплуотировать? — влетело в комнату вместе с потоком горячего, как из печи, воздуха. Едящие повернулись к выходу: дверь была приоткрыта, а в проёме стоял Мхара в венке из вэрэнэ, держась за камни стены и, собственно, дверь. Находящиеся в комнате рассматривали вышеупомянутого духа, а дух их, пока Яймо, осознав ситуацию, не крикнул на гитии:

— Ишгúцыа вáзигэ зúди сúльс за, тёфто, ывáрташы!!! [Чёрт, ублюдок, ты нам сейчас дверь спалишь!!!]

Дух нервно отдёрнул руку и совершенно спокойно, с лицом, не выражающим никаких эмоций, спросил:

— Так лучше?

— Рúнигайс, [Естественно] — кивнул шата.

— Тебя в цепи из лойойрэ закуём и будем на тебе гэши подогревать, — вставил Минхэ уже на ритху. — Уйди, жарко.

— Скажи спасибо, что пока мы только информацию о тебе собираем, — бросил Рёхо. Ответил Мхара вопросом, с лёгкой грустной улыбкой:

— Когда вы меня поймаете-то уже?

— Уйди, жарко, — повторил свою просьбу ритху. Дух, вздохнув, повиновался.

— А кстати, вы же сказали, что вы здесь, чтобы поймать его? — споосила Лаё. Догадавшись, о чём речь, Имга ответила на аэма:

— Когда кровь на анализ получим, тогда и поймаем.

— Мы, Воины Вэрэнэ, действуем поэтапно, — поддакнул Синься. — И вообще мы здесь ещё только две ночи.

— Воины Вэрэнэ? — переспросила Ваэнга. Ньянь пояснил:

— Мы называем себя Воинами Вэрэнэ. Наша цель — очищение окрестностей от всяких духов неизвестного происхождения и опасной нечисти вроде нинтор, маимен, бахор и неспокойных аланиŋ. Мы их ловим и отправляем в Чертог Смерти. Вэрэнэ — очищающее растение, а мы ратуем за очищение. Так и вышло: Воины Вэрэнэ.

— Понятно, — кивнула Лаё.

Глава 5

— Слушайте, поели и надо информацию собирать, — напомнил Минхэ.

— Лаё, ввожу в курс дела. Замаду так просто не поймаешь, потому что он особенный. Во-первых, он состоит из чистого пламени, то есть даже если он будет спокойно стоять подставив запястья, заковать его будет сложно. Во-вторых, он умеет сгорать и появляться в совершенно другом месте. А в-третьих, он дух — и он знает всё это подземелье как свои сколько там у него пальцев, здесь ему обрезали волосы, здесь его пытали, здесь его сожгли, им пропитан каждый камень здесь. А мы здесь не настолько долго, чтобы изучить это место так же хорошо. Так что поймать его — невероятно сложная задача.

— Правда у нас есть ещё одна проблемма, — продолжил Синься на том же языке. — Мы не знаем его мотива. Непонятно, что им движет, когда он убивает: месть ли, ненависть ли, привычка ли, желание ли. Рээрии ли.

Молча Ваэнга подпёрла голову рукой и стала переваривать информацию. Какое-то время все молчали, пока наконец Рёхо не сказал:

— Ну что ж, как бы то ни было, надо думать, что делать дальше. О крови на анализ нам, видимо, и мечтать не придётся, так что будем использовать что есть.

— Итак, что у нас есть, — начал Синься. — Есть цепи из лойойрэ, один фаэмлэанэ [=портал], завались-залейся вэрэнэ, которая не горит и гития, который может касаться Замады, не сгорая, а только обжигаясь.

— Так, что мы можем с этим сделать? — продолжил Яймо. — Можно... А что?

— Ну типа в портал его. Вайто с порталами незнакомы, — равнодушно предложил Минхэ. — Не знаю.

— Если в портал, то как? И к тому же вечно в портале он оставаться не будет, — покачал головой Рёхо.

— Так, что такое Замада? — начал рассуждать Яймо. — Замада это огонь. А ещё Замада это вайто. И убийца. Ну в принципе мы всегда знаем, где его искать.

— Слушайте, у нас же целый стог вэрэнэ, которая не горит. Может, сплести из него что-нибудь типа сети или аркана и использовать это? — предложила Имга.

— Гениально! — обрадовался Рёхо. — Вэррэ нам вэрэнэ с седьмой дороги притащит.

— Не, ну ладно, вэрэнэ, не горящие верёвки, но что дальше? — покачал головой Яймо. — Он же быстрый, что пожар в ветреный день! Он тупо телепортируется куда-нибудь.

— Дамм, — согласился Ньянь. — Не выйдет так.

— Так, слушайте сюда! — Лаё вдруг осенило. — Мхара сожжённый, но он всё ещё вайто, как и сказал Яймо! Это значит, что его самые уязвимые точки, так называемые "больные мозоли" — глаза и волосы. И, насколько я знаю, он слеп.

— Нет, он прекрасно видит, — поправила Имга. Ваэнга продолжила:

— Ну не суть важно, выходит, чтобы заставить его полностью подчиняться, нужно всего три лезвия из лойойрэ! Можно даже одно лезвие и два штыка. Кто-то подходит сзади и прислоняет лезвие к волосам, угрожая обрезать, а кто-то другой стоит с другой стороны со штыками, угрожая выколоть глаза. И всё — любое действие сделает его мучения ещё более невыносимыми! Он весь в наших руках и сделает что угодно, лишь бы не увеличивать мучения!

— Прекрасно! — похвалил Яймо. — Предлагаю это провернуть, чтобы выпытать информацию или хотя бы взять кровь на анализ.

— Кабахът, Шайгэма, — прошипел Минхэ, смотря на стену. Все повернулись туда и узрели узор, быстро расползающийся по камням. В этот раз штрихи появлялись куда быстрее, так что через пару ниу (≈через четыре секунды) на полу вспыхнул огонь и из него появился Мхара. Постояв ещё с ниу молча, смотря в коридор (хотя каждому казалось что, Араэнамэих смотрит на него), дух опустил глаза и со словами:

— Я устал. Делайте, что хотите. Убьёте — буду безумно вам благодарен. — упал на пол. Рёхо встал, подошёл к нему и когтями ноги перевернул на спину.

— Ногой... Даже обидно как-то, — вздохнул Роанысё — Гэманысё, вымученно глядя на гитию. — Ну что же, раз я вам сказал делать что угодно, значит, делайте что угодно.

Синься вышел и вскоре вернулся, неся длинную цепь из лойойрэ. Осторожно, чтобы не сгореть, сковав руки духа, сирюкё намотал получившуюся петлю себе на запястье, так что дух невольно оказался в сидячем положении. Гоэрэго. приподнял голову и зыркнул на Воинов Вэрэнэ так, что Ваэнге показалось, будто в его воронках-глазах отражается: "Всё было куда проще. Не берите пример с меня, не будьте так жестоки."

Глава 6

Огоньки факелов подрагивали на стенах и на горелых следах на полу. Ваэнга нагнулась, подняла с камней венок, упавший с головы Маното, и положила на стол.

— Разблокируй выход, — приказала Имга, испепеляюще смотря на Шайгэму.

— Не разблокирую, — равнодушно бросил дух.

— А если так? — иллюна прислонила лезвие из лойойрэ к волосам пленника. Мхара инстинктивно зажмурился и прошипел:

— Да не могу я, тёфто!

— А если глаза тебе выколоть? — спросил Рёхо.

— Слушайте, вы не обнаглели ли совсем? — спокойно произнёс Замада, хотя по подрагивающему голосу было слышно, что дух уже срывается (а это запросто могло привести к испепелению всего подземелья). Если бы Мхара был свободен, он бы начал нервно жестикулировать, как убийца, доказывающий, что жертва совершила суицид. — Зрение — единственное, что дала мне казнь! При жизни я не мог видеть больше расплывающихся силуэтов непонятного цвета где-то между серым и коричневым. Вы реально думаете, что я позволю кому-то отнять у меня глаза?

Пока Замада говорил, Имга разрезала ему вену и накапала в сосуд из лойойрэ крови для анализа. Зачем духу кровь останавливать? Она сама свернётся. А кровь не сворачивалась.

— Если я сейчас отключусь от потери крови, то вы никакой информации никакими пытками от меня не добьетесь, — напомнил Араэнамэих.

— Поэтому рассказывай, пока можешь, — Имга вернула меч к его волосам.

Кровь медленно стекала по коже Мхара, обагряя одежду и теряясь в переплетениях нитей грубой серой ткани.

— Выкладывай всё, что знаешь о себе, — повторил слова Имги Ньянь.

— Что-то жарковато у вас тут, не находите? — сказал вдруг кто-то из коридора. Все, кроме Мхара, которому это не позволяли сделать оковы, повернулись к решётке. В коридоре стояла иллюна с фиолетовой меткой на лбу и довольно улыбалась.

— Вэррэ! — обрадовался Синься.

— Ну а кто ж ещё? Так, а это у вас кто? — Вэррэ указала на Лаё.

— А, это Лаё Ваэнга, она сюда попала по какой-то ошибке системы, — объяснил Яймо. Замада повис на цепях, как мёртвый — видимо, кружилась голова.

— Ничтожество суицидальное, выкладывай всё, что знаешь, — потребовал Минхэ неизвестно в какой раз. — Чтоб тебя рээрии побрали.

Шайгэма настойчиво игнорировал его слова.

— Хэй, существо, ты чего молчишь-то? Тебе ж хуже будет, — окликнула духа Вэррэ, садясь рядом с Ньянем на корточки. — Замадаааа! — она достала меч и приподняла голову Маното кончиком лезвия. — Слушай, Рёхо, как гития, раскуй его и пойдём нормально поговорим, а то этой чертовщине по ходу реально плохо. Лучше будет, чем Синься тут сдохнет его держать, пока он отключается. Надо же выбираться как-то.

— Не расковывайте меня, я одержим, — попросил дух.

— Правда, легче уж Ньяню просто отмотать цепь от запястья, — возразил Рёхо и налил себе воммы. Синься, размотав цепь, с ненавистью бросил Маното на пол и сел на скамейку к Рёхо.

— Чего, как у вас тут всё? — спросила Вэррэ у Имги. — Вижу, успехи есть?

— Да нет, он сам пришёл, упал на пол и сказал делать с ним что угодно, — возразила та. — Зато мы взяли кровь на анализ.

— О, это прекрасно! — обрадовалась Вэррэ. — Информацию собрали какую-нибудь?

— Да, есть рисунок орнамента, который предвещает его появление, — Имга положила на стол дощечку с рисунками и записями.

— И венок! — напомнила Лаё.

— Слушайте, а ведь его венок сплетён по принципу орнамента, — заметила Вэррэ.

Глава 7

— О, у меня ж носки ботинок лойойрэвые! — вспломнила Ваэнга, встала, подошла к лежащему на камнях Роанысё — Гэманысё и с неописуемым энтузиазмом пнула его. Ооо, это ощущение мести! Ничто не может быть приятнее его!

— Это тебе за мою семью, ничтожество! — аэма от души ударила Гоэрэго ногой еще раз, теперь сильнее, вмазав духа спиной в стену. С пола послышался почти беззвучный шёпот: "Хватит...Ранцыи..."

— Это за Ваянай! — ещё раз металлический носок сапога влетел в диафрагму Маното. Лаё реально нравилось слышать хрипы сжимающегося на полу Замады:

— За Каэёму! — ещё раз.

— Уже не знаю, за что, просто ради мести! — ещё! Араэнамэих закашлялся, добавляя к чёрным горелым отметинам на полу красные кровавые. "Хватит!..."

— Ваэнга, хватит, правда! — попросила Вэррэ. Аэма в последний раз с отвращением пнула Шайгэму и села за стол. Вэррэ обмотала руку полой одежды, нагнулась, зажала рану Замады на запястье.

— Имга, иди пока кровь исследуй, чего здесь сидишь? — Рёхо легонько толкнул Имгу в спину. Иллюна взяла сосуд с кровью и ушла.

— Так, ну слушай, Замада, если мы все тут так разлагаться будем, о том, чтобы выраться, не может быть и речи, — констатировала Вэррэ. — А нам нужно выбраться отсюда каким угодно способом. Тебе известно довольно много — ты здесь уже долго. Расскажи всё, что знаешь — для общей выгоды.

— Делать мне нечего — рассказывать что-то своим врагам, — возразил дух. — И вообще-то когда ко мне обращаешься можно и по имени. Гаиго Мхара.

— Мхара-шуу, если ты расскажешь, мы придумаем способ выбраться, и наружу попадут все, — напомнила иллюна. — Кстати, голову хоть подними, так, для приличия.

Маното, опираясь на здоровую руку, поднялся с пола и осторожно, чтобы ничего не сжечь, сел на край скамейки, прижимая порезанное запястье к ткани плаща, чтобы остановить кровопотерю.

— Да мне-то что от этого? — возразил Шайгэма. — Я хочу умереть, а снаружи меня просто закуют где-нибудь — и никакого самоубийства.

— Так, давай ты всё выложишь, мы выберемся отсюда, а в Каэёме договоримся с местной верхушкой, чтобы они дали тебе самоубиться? — предложила Вэррэ.

— Да я и здесь с тем же успехом самоубьюсь, чего там изворачиваться?

— Айх, замаэда чёртов! [аэ. замаэда — самоубийца, суицидник] — не выдержал сидящий рядом Яймо и со всей силы ударил духа бутылкой из-под воммы по голове. Мхара зашатался, рискуя упасть со скамейки; с его волос закапала недопитая вомма, испаряющаяся на лету, и кровь из новообретённых порезов осколками. Осознав, что если хоть капля крови Роанысё — Гэманысё попадёт на стол или скамейку, всё в считанные ниу сгорит к рээрии, Вэррэ подбежала к духу сзади, придержала плоской стороной меча за затылок и положила обёрнутую плащом руку на лоб Гоэрэго. Когда Мхара немного пришёл в себя, иллюна хотела убрать ладонь, но убийца вдруг схватил Вэррэ за запястье и попросил:

— Не убирай.

— Тогда с тебя информация! — огрызнулась иллюна, но осталась стоять, прижимая обёрнутую тканью руку ко лбу Шайгэмы.

— Давайте сойдёмся на том, что все мы знаем одинаковое количество информации? — предложил Мхара.

— Ты точно знаешь больше, — возразил Рёхо.

— Я даже не на всех дорогах был! Например, на третью никогда не ходил, — обосновал дух.

— Слушай, может продуктивнее будет, если ты нам просто выложишь всё, что знаешь, по порядку, ничтожество? — оборвала их Лаё.

— На пятой дороге в 27/23 в 1,(3) меня сожгли, в 28/23 в 1⅞ на день раньше, чем меня, сожгли моего сводного брата Шамаэ, меня ловили дважды, на пятой дороге обитали инквизиторы, на шестой "охотники", на седьмой ассистенты всякие, на восьмой тюремщики, на четвёртой те, кто пытали, и пытки осуществлялись тоже на четвёртой, на второй хранились запасы пищи, питья, дров и вэрэнэ, — перечислил Замада голосом "отстаньте, черти".

— Надо ж, с самого больного начал, — удивилась Вэррэ и быстро, чтобы Маното не успел её остановить, отдёрнула руки. Араэнамэих чуть не потерял равновесие от резкого исчезновения опоры, но в итоге удержался на скамье, слегка опалив одну из ножек стола.

Глава 8

— Расскажи про свою жизнь, — попросил Синься. Гаиго проигнорировал его просьбу, будто не услышал, что Ньянь что-то сказал.

— Гаиго Мхара-шу, перескажи нам свою биографию, — повторил сирюкё. Дух снова пропустил его слова мимо ушей.

— Рэрт, Замада, я знаю, что ты слышишь лучше всех нас вместе взятых, и если ты будешь игнорировать Синься, клянусь, я воткну тебе меч в спину, он расплавится, металл будет циркулировать по твоим сосудам и ты будешь страдать от этого всю свою бесконечную жизнь! — Минхэ обнажил меч.

Обречённо, голосом задолбавшегося пленника, жестикулируя в такт собственной речи, будто пел песню, Маното нараспев, растягивая гласные, начал рассказывать в стиле информационной заметки на объявлении о смерти опасного преступника, даже добавив отличительную фразу таких листовок:

— Найден, пойман, предан огню...

— Рибу, в смысле ты к себе в третьем лице обращаешься? — тут же перебил Рёхо. Все остальные воины Вэрэнэ тут же зашипели на него:

— Рёхо, рэрт, это не важно, важна информация!

А Шайгэма даже не прерывался, спокойно продолжая говорить в том же стиле; убийца ловил какой-то настолько неопимуемый кайф от собственной речи, что закрыл глаза и перешёл на такой же шёпот, как ночью, только теперь не вымученный, а состоящий из чистой нирваны:

— Почему он звался "самым жестоким вайто-убийцей во всей Аэма, если не во всём Эзимоёахэ"? Вроде вайто-убийцы всегда выкашивают много народа. И всё-таки Мхара был особенным. Таких, как он, в Эзимоёахэ никогда не видели, да и не увидят, будем надеяться. Кровь была буквально единственной составляющей его рациона, в то время как другие вайто вполне питались и другой органикой. Он почти никогда не чувствовал голода.... как и жалости. Будучи слепым почти с рождения, он не знал, что такое "видеть" и имел идеальные нюх, слух, вкус, осязание и память. В крови он ценил всё: и вкус, и запах, и текстуру. Он умел различать разные виды крови вплоть до рода, к которому принадлежала его жертва. На ощупь он отличал иррсодержащую кровь от неиррсодержащей. Мхара предпочитал артериальную кровь, поэтому прекрасно знал анатомию всех существ в Эзи. В принципе, ему было всё равно, какую кровь пить — ему нравились все виды, только иррсодержащая была жизненно необходима. В Каэёме он ориентировался как в своём сознании, — Маното начал рассказ на ритху, но постепенно перешел на аэма, свой родной, тянущийся и переливчатый язык. — От зрячего его отличала только неспособность к чтению, писал же он даже лучше любых каллиграфистов, при чём не только на аэма, но и на ритху, и на гитии. Среди вайто Мхара считался кем-то вроде недостижимого идеала.

Однако прославило его не бытие виртуозом своего вида. Его прославила жестокость, — невозможно передать это в переводе, но здесь речь Роанысё — Гэманысё незаметно перетекла в стихи, сперва сбивающиеся и нерифмованные, но с речью становящиеся всё более складными и приятными слуху. — Он убивал примерно с шести лет; сначала просто убивал и пил кровь, но вскоре это наскучило ему и он начал изворачиваться. Сперва он выпивал столько крови, сколько хотел, и просто сжигал ещё живую жерву. Потом стал высасывать кровь и прожигать некоторые жизненно важные места, например, низ лёгких. Жертву он вроде бы оставлял в живых, но она неизбежно медленно и мучительно умирала уже без вмешательства Мхара. Дальше — хуже, старше — извращённей. К семнадцати годам он начал писать на жертвах текст. Поначалу это были отдельные фразы, часто идиомы, просто дополняющие его излюбленный метод мучительной смерти. К восемнадцатилетию убийцы его имя, Мхара, стало как будто запрещённым в Каэёме. Тому, кто произносил это слово, зажимали рот и принимались рассказывать что-то из темы "ты хоть знаешь, кто это такой?!". Мхара называли как угодно, кроме Мхара: Замада (аэ. убийца), Шайгэма (аэ. вестник смерти), Гоэрэго (аэ. тёмный), Маното (аэ. поветрие), Роанысё — Гэманысё (аэ. увидишь — умрёшь)... Дальше — хуже, старше — извращённей. Когда Мхара исполнилось двадцать три, там, где он появлялся, стали находить трупы, сплошь испещерённые текстом. Стихами. Он сочинял стихи и писал их на своих жервах. К его двадцати пяти годам трупы, оставляемые им, превратились в отдельный вид искусства. Раскалённым лезвием, глубоко вдавливая кончик меча в плоть, он выводил на ещё живых дояталю уже бесконечные, зацикляющиеся стихи своим каллиграфическим почерком, на ощупь добавляя орнаменты, декоративные элементы, проводя углём утолщённые линии букв. Красный и чёрный вместе стали напоминать об убийце-виртуозе, поэтому сочетать эти цвета каэёмцы сами себе запретили. Порой Мхара проводил за убийством несколько десятков йнэ, даже

при том, что писал быстро. Он не знал, как это выглядело, а выглядело это бесподобно красиво и бесподобно жестоко. Наверное, именно Мхара ввёл в Эзимоёахэ такое сочетание. Трупы его жертв заспиртовать бы и хранить в музее для потомков.

Долгие извращённые убийства и погубили Мхара. Убивай он быстро — ещё бы столько же прожил. У него была привычка не оставлять дело незаконченным, поэтому даже когда он за убийством чувствовал, что к нему подходит кто-то не из своих, он никогда не оставлял стихи незаконченными, продолжая писать, игнорируя опасность, — чем дольше говорил Гоэрэго, тем тише становился его голос; теперь те, кто ещё пытался понять что-нибудь, вынуждены были наклоняться к нему, чуть не обжигаясь, чтобы услышать хоть звук. — Так он попал в Каэёму Раэо Гиманаэд Замадут (аэ. Каэёмский Пункт Сожжения Убийц). Его чудесным образом вытащил оттуда его сводный брат Шамаэ, и Мхара стал первым и единственным побывавшим там и избежавшим сожжения вайто. Этот жуткий опыт, казалось, сломил убийцу, так что ещё почти декаду после побега вся Каэёма думала, что Мхара мёртв. Однако прийдя в себя после пыток он вернулся к виртуозным убийствам, напомнив о себе. Шамаэ больше никуда не отпускал его в одиночку — мало ли что ещё может случиться с этим психом!

Но вскоре напомнили о себе охотники из Пункта Сожжения. Шамаэ не смог ничего сделать — в этот раз на казнь нарвались оба, — дух закончил речь уже совсем ритмичной рифмованной песней, беззвучно произносимой одними губами, сделал паузу, вдруг резко открыл глаза и сказал на ритху, отчётливо разделяя слова, выделяя краткость гласных:

В сорок первый день Лосинхо 22213 года по летоисчислению квэи, в праздник Ришани, был предан огню Гаиго Мхара, самый жестокий вайто-убийца в Аэма, если не во всём Эзимоёахэ. Да будет ненавидим во веки веков! — последнюю фразу Араэнамэих буквально прокричал вникуда, глядя в бесконечность.

— А ты умеешь красиво говорить, — восхищённо прокомментировала только что вернувшаяся Имга.

Глава 9

— Про Шамаэ поподробнее, — попросил Яймо. — И на ритху, а то ничего не понятно.

К удивлению воинов Вэрэнэ, в этот раз Гоэрэго даже не пытался отмазаться от рассказа, выложив всё по порядку:

— Шамаэ мне сводный брат. Он меня старше на четыре года и он полугития. Его отец из Гитии умер от мороцэрэ [Мороцэрэ — недуг, распространённый среди гитий. Основным симптомом является кашель воγацэ, раскалённым вулканическим расплавом. Обычно происходит из-за передоза железа в крови, что особенно характерно для гитий, шата и вайто.]...

— Вайтоэгортэ, мороцэрэ жуткая штука, — складывая пальцы в молитвенный жест, перебил Рёхо. — Я чуть ли ни единственный в Мано [так Эзимоёахэ называется на гитии], кто переболел ей и выжил.

— Ну хочешь убью? Я же вайто, — огрызнулся Шайгэма. [ругательство вайтоэгортэ значит "вайто, убей меня"]

— Не, не надо, извини, продолжай, — извинился гития. Мхара продолжил:

— Когда Шамаэ было три года, а потом моя мать нашла себе другого супруга, уже из вайто. Моего отца. Мы с Шамаэ друг друга искренне не любили, он даже говорил, что убьёт меня при первой же возможности. Даже покушения были, кстати. Потом наша мать погибла, упав с обрыва в реку. А мы всё ссорились. Потом я стал убийцей. Поскольку я не мог видеть вообще, Шамаэ надеялся, что я брошу убийства, а мне вполне хватало нюха и слуха. И вот в какой-то момент меня поймали местные "охотники". Я, как и положено, провисел три дня в цепях, успел за это время чуть не умереть от недостатка ирр, и вот меня повели обрубать волосы. Волосни у меня было много, красивая, длинная, густая и жутко чувствительная. Местные уже отмерили нужную длину, когда оковы вдруг разомкнулись и меня стащил Шамаэ. Лезвие в итоге обрубило мне только кончики волос, но всё равно дико больно было. Мы выбрались отсюда, Шамаэ дал мне крови, я реабилитировался какое-то время. А потом, стало быть, через два нхо [Эзийский год делится на восемь частей, каждая такая часть зовётся нхо], поймали уже нас обоих. Шамаэ на вайто походил совсем немногим — разве что чувствительные волосы да краснеющие пальцы, но местные его видели, когда он выкрал меня в первый раз. И пытали его здесь за то, что измарал репутацию пункта сожжения. Ну так вот, мы двое попали сюда, нам обрезали волосы в треть длины. Кстати говоря, нас пытали одновременно и в одном месте. Мы постоянно пытались перекинуться хоть словом перед смертью, и аэма, которые нас пытали, грозились не сразу лезвием все волосы обрубить, а по волосинке отрезать. Эти слова были ругательными, но не суть важно... А потом нас сожгли, его в 28/23, меня в 27/23. Я возродился, а он нет. Наверное, потому что он не был одержим рээрии.

— Жуть, — поёжился Минхэ. Рёхо шёпотом перевёл всё Имге на гитии.

— А как вы выбрались отсюда в первый раз? — уточнил Ньянь.

— Да мне ли помнить? — ответил дух. — Я был чуть ли не в бессознательном состоянии и не видел ничерта.

— В принципе, если хочешь, можешь уйти, — предложила Замаде Вэррэ. — Ты рассказал всё, что нужно.

Роанысё — Гэманысё встал, отошёл в угол, лёг на камни, зубами оторвал от подола рубашки тонкую полоску ткани и стал перевязывать порез на запястье.

— Имга, что там с анализом? — нопомнил Синься.

Иллюна, встав, опёрлась руками о стол и эмоционально, ругаясь через слово, высказалась:

— Эта, рэрт, кровь, вайтоэгортэ, мёртвая! Ни одной, кэрэх, живой, дзи, клетки!!! Логично, тёфто, что она, гихтитх, не сворачивается! [от перевода выделенных запятыми слов воздержусь]

Глава 10

— Рёхо, налей воммы, — попросила Ваэнга. Яймо уточнил:

— Всем наливай.

Гития разлил по кружкам серовато-жёлтую жидкость из бутылки. Минхэ достал из-за пояса фитьяху, начал наигрывать известную в Ритху фольклорную мелодию. [фи'тьяха — музыкальный инструмент, помесь лиры и флейты] Рёхо схватил за руки Имгу и они стали плясать под музыку. Простенький, но популярный гитийский танец, подходящий почти к любой песне. Ньянь начал петь на сирюкё. Маното исчез в сполохах вспыхнувшего огня; воины Вэрэнэ, с энтузиазмом наблюдающие за Имгой и Рёхо, даже не заметили этого. "Они устали от этой работы, им тоже нужен отдых," — подумала Лаё, и, взяв за запястье Вэррэ, присоединилась к пляске. Получался какой-то хаос: танец гитийский, песня сирюкьянская, аккомпонемент ритхуанский... О, да это никого не колебало! Было хорошо, а это главное.

Через йнэ (≈5 минут 50 секунд) всё осознанно прекратилось. Минхэ спрятал фитьяху, Рёхо, Имга, Вэррэ и Лаё, жутко довольные, отдышавшись, сели обратно за стол.

— Так, я спать! — объявил Ньянь и, допив вомму залпом, удалился в одну из дверей.

— Я тоже пойду, наверное, — Имга встала и тоже ушла. Постепенно все рассосались по комнатам, за столом остались только Лаё и Вэррэ.

— Что, Лаё, пойдём и мы? — предложила иллюна. Вэррэ и Ваэнга ушли.

Прошёл ита, и в комнату через незаперую дверь заглянул Араэнамэих. Убедившись, что никого нет, дух бесшумно подошёл к столу, аккуратно, кончиками когтей, поднял венок, надел себе на голову. Опустился на край скамейки. Огляделся, прислушался, лишний раз убедился, что все ушли. Обождав немного, Замада поднялся на ноги и на цыпочках подошёл к висящему на стене зеркалу — так, со скуки. Сам Гаиго после смерти никогда не отражался ни в зеркалах, ни в воде, но ему нравилось рассматривать находящиеся рядом предметы с другой точки зрения — и вообще, после стольких лет слепоты видеть в принципе было приятно. Факелы на стенах, привычное пламя, полыхающее у пальцев ног, периодически вспыхивающее аж до колен и даже выше оставляли на вещах красивые блики.

Дух долго стоял у зеркала, разглядывая каждую деталь комнаты вплоть до содержимого щелей между камнями пола. Он уже повернулся, чтобы уйти, когда вдруг кто-то негромко позвал его по имени из-за стекла. Обернувшись, Шайгэма увидел в зеркале не отражение комнаты, в которой стоял, а камеру 1,(3). Клетка висела ещё с дном и в ней виднелась чья-то тёмная фигура. Хватаясь за прутья клетки и громыхая цепями, она звала Маното. Гоэрэго повернулся полностью и спросил ненавидяще-шипящим шёпотом:

— Кто ты?

— Не узнаёшь, — вздохнул неизвестный. Голос казался каким-то до боли знакомым, таким знакомым, что артерии рвутся. Некто продолжил:

— Я — Гаиго Мхара. Ты из прошлого. Я ещё жив, вишу в клетке в камере номер один и три в периоде и жду, когда меня сожгут заживо. За стеной в такой же клетке висит Шамаэ. Неужели правда не узнаёшь?

— Айхх, — мучительно выдохнул Роанысё-Гэманысё.

— Мне надо, чтобы ты разбил зеркало, — Мхара из-за зеркала наконец высказал свою просьбу напрямую. — Просто сними его со стены и разбей — тогда этот эпизод твоей жизни просто сотрётся и ты умрёшь окончательно.

— Нет, — уверенно отказался дух Мхара.

— Ну разбей зеркало, — повторил Мхара-отражение. — Одна ниу [ниу ≈ 2 секунды], одно простое действие — и ты свободен! Больше никакой боли, никаких страданий. Ты же хочешь умереть. Так разбей зеркало!

— Прошлого нет, тебя не может существовать, это всё выверты рээрии! — нервно ответил дух-Шайгэма, убеждая собственное сознание не трогать зеркало. Руки как будто сами потянулись к изящной рамке из лойойрэ, но дух проконтролировал себя и сцепил пальцы в замок за спиной, чтобы неповадно было. [рээ=анти, ри — боги, и — множественное число. Рээрии — антибоги, примерно то же, что демоны. Отсюда распространённое в языках дояталю и уже всьречавшееся в тексте ругательство — рэрит (= рэрт) (т — многозначный суффикс, здесь только в словообразовательном значении)]

— Неужели ты не веришь самому себе? — удивился Мхара из-за стекла.

— Как бы то ни было, богам я верю больше! — дух-Замада снял зеркало со стены, положил стеклом на стол так, чтобы оно не разбилось, и быстро, нервным шагом, вышел в коридор. Странно, но ему показалось, что боль стала чуть-чуть слабее. Может быть, боги сжалились над ним за его убеждения? Кто знает...

Глава 11

Когда воины Вэрэнэ проснулись, весь пол вокруг стола был в горелых отметинах. Зеркало лежало стеклом вниз на столе, так, как ночью его положил Араэнамэих.

— Вайтоэгортэ, неужели снова? — раздражённо выдохнул Яймо. — У нас гэши осталось? И все же живы?

Ньянь ушёл за крупой в соседний коридор.

— Рёхо нет, — заметила Ваэнга.

Ньянь принёс миску гэши и воины Вэрэнэ стали лениво жевать холодную крупу.

— Да это не мог быть Рёхо! — всё ещё не верил шата.

— Всё может быть, — цинично произнёс Минхэ. Тут же открылась дверь наружу и в комнату, потягиваясь, вошёл Рёхо с двумя бутылками воммы.

— О γар ри, Рёхо, ты где был? — спросил Ньянь, вскакивая. — Мы тут волнуемся уже, что тебя Замада сжёг!

— За воммой ходил на третью дорогу. А что с зеркалом? Чего оно тут лежит? — спросил Рёхо, ставя бутылки на стол, поднимая зеркало и заглядывая в него. — Пойду обратно повешу, — он пошёл вешать зеркало обратно на стену, но случайно выронил и разбил его. "Рэрт," — пронеслось в голове у Лаё, однако отреагировать на случившееся никто толком не успел, ибо вдруг по стене стал расползаться орнамент из веточек вэрэнэ.

— Опять, — вздохнула Имга, но тут узор, не успев завершиться, вспыхнул и опал на камни серо-чёрным пеплом. Откуда-то из коридора послашались душераздирающие стоны. Отражаясь от каменных стен, они заполняли весь коридор 27/23 не то фоновым шумом, не то основными звуками этих мнгновений.

— Лаё и Имга, сходите проверить, что там случилось? — попросил Яймо на аэма. Те молча встали и вышли в коридор.

— Похоже, из один и три в периоде, — предположила Ваэнга. Имга ответила:

— Не мудрено. Если Замада занимается селфхармом, то только там.

— А он уже занимался селфхармом?

— Он вообще всегда там, — уточнила иллюна. — Там его сожгли, там он и обитает. Он же сам говорил.

Дальше до камеры номер 1,(3) шли молча, внимая стенаниям, думая, что там может происходить. За проведённые здесь несколько дней Имга, видимо, уже успела привыкнуть к подобному; Лаё же было не по себе. Дойдя до нужной камеры, обе встали у откинутой решётчатой двери, и Имга заглянула внутрь.

— Что там? — нетерпеливо спросила Ваэнга.

— Сосуды себе вскрывает, — бросила иллюна. — Он прекрасно знает анатомию и, видимо, пытается так сделать что-то со своим состоянием.

Лаё тоже заглянула в комнату. Мхара сидел, скрестив ноги, на полу, и кончиком меча вскрывал себе сосуды на руках, издавая при этом дикие стоны. Он явно пытался как-то приглушить крики, но у него не выходило, и он продолжал стенать ещё мучительнее, под разными углами изгибая верхнюю часть тела, пытаясь уменьшить боль. Рээрии разберут, зачем он мучал сам себя! Дух вскрыл уже все сосуды до локтя правой руки, кровь капала на колени Маното, а потом на пол, испаряясь на лету.

— Замада там вскрывается, — поведала соратникам Ваэнга, стоя в дверях комнаты, где они обитали.

— О γ ар ри! — Рёхо сложил пальцы в молитвенный жест.

— Слушайте, это ведь запросто могут быть похитившие его рээрии, — заметил Минхэ. — Надо следить за ним, чтобы он не дай Риот не натворил какой-нибудь дичи.

— А что он может натворить? — не поверила Имга. — Сжигать там нечего.

— Мы не знаем, на что он способен, — возразил ритху.

— Предлагаю разделиться. Пускай кто-то из нас переселится поближе к 1,(3), в 1,(4), например, и наблюдает за тем, что происходит с Замадой, — вставил Ньянь.

— И логично было бы, чтобы их было двое: один следит ночью, другой днём, — дополнил Минхэ.

— Идея хорошая, — согласилась Вэррэ. — Ньянь, тащи жребий, будем реш снял с верёвки, перекинутой через его плечо, мешочек и объяснил Ваэнге:

— Там восемь камушков — шесть чёрных и два красных. Закрываем глаза, тянем один камушек. Кому попадётся красный, тот и идёт. Тяни.

Лаё закрыла глаза, пошарила в мешочке, достала камушек. Красный.

Дальше Ньянь ходил по часовой стрелке и просил каждого вытянуть камушек, пока, наконец, не обошёл всех и не вытянул сам. Второй красный достался Вэррэ.

В 1,(4) всё было точно так же, как в 1,(3): клетка из лойойрэ с сожжённым дном и измаранными кровью прутьями, висящая на верёвке по центру, под ней круг из камней, тоже окровавленный и обугленный, на стенах закопчёные держатели для факелов. Различались две эти камеры только тем, что в 1,(3) было больше крови и угля на полу. Вэррэ опустилась на пол, скрестив ноги; Ваэнга последовала её примеру. Ещё долго сидели молча, вслушиваясь в стенания Мхара из камеры напротив и вглядываясь в кровавые потёки на камнях. Лаё ощущала это как медитацию, сон с открытыми глазами, оцепенение, просто приятные йнэ... нет, ита. [йнэ — 5 мин 50 с, ита — 80 мин]

Вдруг стоны резко прекратились.

— Я пойду проверю, что там, — бросила Ваэнга и вышла в коридор. Заглянув в 1,(3), она узрела Мхара, в крови, огне, цепях лежащего на полу.

Глава 12

"Обморок от болевого шока," — догадалась Лаё.

— Пытался вскрыть себе сосуды на голове, но случайно отрезал прядь волос, — сказала подошедшая Вэррэ сзади. — Вскрытые сосуды плюс боль от существования плюс ещё волосы — это ж просто невыносимая боль.

— О γ ар ри, да этому демону и тысячи лет таких страданий не хватит, чтобы искупить все свои грехи! — пнув Замаду носком сапога, Ваэнга повернулась и хотела уйти, но Вэррэ придержала её за плечо. Смотря Лаё в глаза, иллюна медленно и отчётливо произнесла с упрёком:

— Ваэнга, будь милосерднее.

Что чувствовала аэма в этот момент? Вину, смешанную с уважением к Вэррэ, ненавистью к Шайгэме и боязнью собственной жестокости; вроде Ваэнга и понимала, что вообще-то её неприязнь к Маното естественна, он — убийца семьи Лаё, но всё-таки когда Вэррэ озвучила просьбу быть милосерднее, появилось ощущение, что аэма действительно перегибает палку; сказать по правде, Ваэнга не верила, что Араэнамэих чувствует боль: то ли казалось, что невозможно терпеть страдания постоянно, то ли боль Гоэрэго просто не имела значения по сравнению с болью, которую он причинил каэёмцам при жизни — в любом случае, Лаё не осознавала, что Роанысё — Гэманысё может быть больно, а сказать кому-то об этом боялась, понимая, что, наверное, это достойно упрёков.

Милосердие, проявленное к убийце больше похоже на презрительное снисхождение; может, Гаиго и сам не рассчитывал на него? Сколько раз Ваэнга видела Маното, столько раз Замада казался ей замученным существом, которое вынуждено делать то, что делает, просто чтобы выжить; а вдруг так оно и есть? В ту ночь, когда Шайгэма пытался убить Лаё, дух сказал, что это всё рээрии; так может, он и при жизни был одержим, может, убивали рээрии, а не он? ААААААААААААААААА

— Ваэнга, ты чего? — иллюна потрясла аэма за плечо.

— А, нет, ничего, задумалась просто, — бросила Лаё. — Так а с Замадой-то что делать?

— Помочь ему? — робко предложила Вэррэ.

— В смысле помочь? Типа собственноручно вскрыть ему сосуды на голове? — недоверчиво покосилась на неё Ваэнга; Вэррэ кивнула:

— Когда он очнётся, он обязательно попытается вскрыть сосуды опять и опять будет обморок от болевого шока и так далее пока он не вскроет все сосуды на голове. Ведь пока он в обмороке он вообще ничего не чувствует, то есть ему будет хотя бы не так больно. Ты же хорошо знаешь анатомию вайто?

— Угу, — отозвалась Лаё, недоумевая, откуда иллюна знает это.

— Предлагаю тебе использовать это, — Вэррэ, обернув руку полой одежды, отогнула плащ Мхара, вынула мхиэма нэару и протянула перо Ваэнге. — Воспринимай сеё действо как месть. Ты же хотела отомстить за семью — мсти, вскрой сосуды на голове убийцы!

Ваэнга кивнула, взяла орудие, опустилась на колени у головы Роанысё — Гэманысё и с нервов резанула по какому-то сосуду на лбу Маното. Кровь, брызнувшая оттуда, не испарившись, стекла по волосам, мешая резать дальше. Ваэнга нащупала кончиком лезвия ещё один сосуд между волос и тоже разрезала. В камере, пропитанной испарениями крови вайто, было просто невыносимо, настолько жарко, что дышать тяжело. Волосы у Мхара, как он и говорил, были очень густые, а рука Лаё дрожала, с каждым вскрытым сосудом всё сильнее рискуя обрезать ещё одну прядь волос. Вэррэ завороженно наблюдала за движениями Ваэнги от стены камеры. В 1,(3) стояла гробовая тишина, прерываемая только скрипом покачивающейся на верёвке клетки да тихим стуком капель крови об пол. Кровь у вайто густая, тяжёлая, с высоким содержанием радиактивных металлов — хоть Араэнамэих и полуматериальный, свойства крови сожжение не отменяет. Эта замаравшая всё вокруг горячая солёная красная жидкость медленно впитывалась в одежду Лаё, обагряя чуть замаранную углём серо-голубую ткань. Рука стала дрожать сильнее. Остался наконец последний сосуд. Ваэнга прицелилась и воткнула кончик пера в затылок духа. Вдруг лезвие всё-таки съехало не в ту сторону.

— Айх, вайтоэгортэ! — на обугленный пол упала вторая обрезанная чёрная прядь. Лаё дорезала сосуд и облегчённо выдохнула.

— Ну ты мощь, всего одна прядь! — Вэррэ ободряюще похлопала Ваэнгу по спине. Лаё вскочила с пола и отошла к дверному проходу. Вэррэ села на камни камеры, обернула верхней полой плаща кисти обеих рук, положила окровавленную как и всё остальное голову Шайгэмы себе на колени, попутно измарав в крови и руки, и пол (если его ещё было куда марать), и философски посмотрела на Ваэнгу, перебирая пальцами волосы Замады:

— Что теперь делать-то?

— Предлагаю просто уйти спать, — пожала плечами Лаё.

Дух очнулся только через два йнэ, то есть почти через 12 минут мучительного ожидания. Видно было, что как только он пришёл в себя и ему вернулись чувства, в том числе и его прекрасно развитое осязание, воротилась и боль, не такая, что доводит до болевого шока, но всё же сильная — чего ещё ждать от вскрытых сосудов и двух отрезанных прядей волос? Хорошо ещё, что Вэррэ понизила температуру тела Мхара — а то бы за одним обмороком от болевого шока сразу последовал бы другой.

— Так, что с тобой теперь делать? — спросила Вэррэ, обращаясь не то к духу, не то к себе, не то к богам. Очнувшийся Гоэрэго дёрнулся, чтобы понять хотя бы гле он и что происходит, но иллюна прилержала его за лоб, не дав поменять позу. Мхара обречённо и виновато посмотрел на Вэррэ исподлобья, как бы прося не уходить, не оставлять его на произвол судьбы и своего уставшего от существования, окончательно сожжённого сознания.

— Ладно, рээрии с тобой, — иллюна спихнула духа с коленей на пол, встала, жестом позвала Лаё идти. Ваэнга обменялась с Шайгэмой ненавидящими взглядами, и воины Вэрэнэ ушли в 1,(4), оставив Замаду наедине с собой.

Глава 13

— Может, спать? — предложила Вэррэ.

— Ну давайте попробуем, — согласилась Лаё. — Лежать тут, по идее, не получится, но можно и сидя.

Из соседней камеры опять послышались стенания. Воины Вэрэнэ смежили веки, откинувшись на стены. Чтобы хоть как-то заснуть Ваэнга попыталась найти закономерность в стонах Роанысё — Гэманысё: громче и короче, длиннее и тише, тише и короче, опять громче и короче, пауза, тише и короче, тише и длиннее, громче и длиннее, пауза, громче и длиннее, рэрт, вообще анархия какая-то. Аэма долго билась с упорядочиванием криков и постепенно заснула. Вдруг в пустой тьме под веками что-то вспыхнуло и Лаё увидела сидящую спиной к ней скрестив ноги и окутанную пламенем фигуру в чёрном плаще — Маното. Всё его тело кровоточило, багровые капли стекали по волосам, по плащу и падали в бесконечность.

— Ты до сих пор думаешь, что я не чувствую боли? — раздался во мраке мелодичный голос духа. Что? В смысле? Откуда этот демон знает об этом? Каких рээрии он вообще снится Ваэнге сейчас?! Точно прочитав её мысли, Шайгэма обернулся и грустно вздохнул:

— И жестоко ошибаешься.

"В смысле?!" — пронеслось в голове Лаё.

— Я просто уже привык к этой боли. Однако чувствую её. Если я наступлю на стопу целиком, мне будет куда больнее, чем когда я хожу только на носках. Каждое касание чего-то кроме ветра даётся мне безумной болью, будто всё это — чистый пламень.

"О боги," — ужаснулась Ваэнга мысленно. — "Выходит — где он не находись, всё нестерпимая боль?!"

— Встань, — неожиданно для самой себя мысленно приказала Лаё. "Какие рээрии мной завладели? В смысле? Он типа просто решил мне присниться, чтобы рассказать что-то?" — носилось в голове. Мхара с грустной улыбкой повиновался.

— Ты думаешь, так легче? — не то с издёвкой, не то с презрительным сочувствием произнёс дух. — Открою тебе тайну: нет.

С несколько ниу в голове Ваэнги царило гробовое молчание.

— Ваэнга! — Мхара вдруг резко повернулся. — Если я занимаюсь селф-хармом, то никогда не издаю ни единого звука, а уж тем более до обморока я никогда себя не довожу. Помоги мне.

— То есть это не ты? — уточнила аэма.

— Айх, ну конечно не я! — в отчаянии ответил дух. — Я хочу умереть, но я — блуждающая душа, пусть и имеющая полуматериальный облик. Для того, чтобы убить меня, не достаточно вскрыть мне все сосуды... и вынуть сердце. Я сумасшедший, да, но я не хочу увеличивать свои страдания, их и так уже через край! Помоги, я молю тебя! Быстрее!

Лаё взбудараженно открыла глаза, нервно, но тихо встала и побежала через коридор в 1,(3). Нет, не потому что хотела помочь! Просто было интетересно. Предусмотрительно спрятавшись за стеной, она осторожно перегнулась через открытую створку двери и заглянула в камеру. Мхара стоял спиной к выходу и ковырял что-то мечом у себя в груди, мучительно постанывая. Кровь быстро стекала на пол. Всё тело духа было покрыто ею; руки, ноги, стопы, плащ сзади были испещерены мелкими разрезами, в которых брали начало красные струйки. Мхара буквально стоял в разрастающейся лужице вязкой и солёной красной жидкости разных, не смешивающихся оттенков. Казалось, будто он что-то шепчет, похоже, на гитии, но слов за стонами было не разобрать. Дух точно знал о присутствии Лаё, но игнорировал его. Вдруг Замада резко повернулся. Ваэнга застыла в шоке — его глаза пылали ярким красным пламенем, как будто растворяясь в пространстве на концах, и с них тоже стекала кровь, а грудь вместе с рубашкой была разодрана почти насквозь, так, что окровавленые рёбра торчали в разные стороны. Уже весь пол камеры был заляпан ярко-красной кровью, капавшей с пальцев, полы плаща, окоёмки рубашки, пяток, стекавшей с пальцев ног... В красной и от крови, и от нехватки ирр на момент смерти левой руке Мхара сжимал собственное сердце, только что вынутое из груди, судорожно впиваясь в него когтями. Дух пристально посмотрел на аэма и негромко сказал на чистом гитии, языке огня, выделяя каждое слово:

— Гитэцыни ват гицыо, гоцынитё ват гоцыотё.

С уголков его губ тоже закапала кровь. Это точно был не тот голос. Не тот мелодичный недозагробный голос духа Мхара, к которому Лаё уже успела привыкнуть. Но чей тогда? Ваэнга быстро спряталась обратно.

— Ваэнга! — раздалось вдруг хриплым вымученным голосом Мхара из камеры. Когда аэма снова заглянула в камеру, дух без сознания лежал в крови на полу. Сердце, выпав из руки, валялось неподалёку.

Глава 14

"Что делать что делать что делать" — носилось в голове Лаё. Постояв в ступоре перед лежащим на полу Мхара, она повернулась и побежала обратно в 1,(4).

— Вэррэ! — Ваэнга нервно потеребила иллюну за плечо.

— Чего? — сонно спросила та, приоткрыв один глаз. Аэма ответила:

— В 1,(3) проблемки... Рэрт, некогда объяснять! Ты дико нужна в 1,(3) сию ниу!

— Ладно, идём, показывай, что там, — Вэррэ встала и пошла вслед за Лаё. Ваэнга провела иллюну в 1,(3), где всё ещё валялся Гоэрэго без сердца и без сознания.

— Айхх... Ну он себя конечно, — Вэррэ только покачала головой, увидев, что с собой сделал дух. — Мхара-шу, — окликнула она его шёпотом, присев на корточки, поднимая голову Мхара и кладя ему руку на лоб. — Мхара-шуу... Нельзя так с собой.

— Это не он, — сообщила Лаё.

— А кто? — удивилась иллюна.

— Он мне приснился и сказал, что он сам себя даже до стонов никогда не доводит. Это не он себя пытал, — рассказала Ваэнга. Тут Вэррэ осенило:

— Зеркало... Помнишь, прошлой ночью мы слышали диалог Замады с кем-то, кто пытался заставить его разбить зеркало, а утром оно лежало на столе вниз стеклом. Так Рёхо разбил это самое зеркало утром, и ты это видела. Видимо, в зеркале был какой-то дух, и когда Рёхо выпустил его, он вселился в Замаду. Хотя такого, что дух вселяется в духа, я пока не встречала.

— О боги, как же всё сложно, — отреагировала аэма. — Так, а с ним-то что делать?

— Сейчас будем пытаться что-то придумать. Ты пока спать иди, я тут сама разберусь.

Лаё, однако, не ушла, а спряталась за стену, чтобы подслушивать и подглядывать, что происходит в 1,(3). Взгляд Вэррэ тут же упал на валявшееся в крови сердце. Она схватила его и, сев на камни, посмотрела на свой трофей. Сердце уже давно не билось и из него через раны от когтей вытекали остатки крови.

— Я верю, ты не мог сделать это, Мхара-шу, — прошептала Вэррэ и, оторвав полоску ткани от правого рукава, там, где он был продыврявлен ещё в Каэёме (Ваэнга сразу заметила, что у Вэррэ дырявый рукав, просто не предавала этому значения), перевязала раны сердца. Кровь впиталась в ткань и потихоньку остановилась.

Потом Вэррэ перевернула Мхара, вставила сердце прямо с бинтами в дыру в его груди и позвала Ваэнгу.

— Ты сказала, что можно идти спать, — откликнулась та, входя в камеру.

— Ну помоги, чего тебе стоит сердце пришить? — иллюна умоляюще посмотрела на аэма.

— Ладно. Здесь нитки есть? — согласилась Лаё, садясь на пол рядом с Вэррэ.

— Вообще не было, — покачала головой иллюна.

— Так, тогда без них перебьёмся, — Лаё уверенно вырвала из своей головы несколько волосин, убеждая себя, что делает это ради Вэррэ. Встав, Ваэнга подняла с пола отколовшийся кусок ребра, такую как бы щепочку. И богам не ведомо, как он умудрился отколоться, однако реальность есть реальность. Лаё обвязала вокруг этой щепки волос, взяла щепку в имевшиеся под полой плаща щипцы, чтобы не обжечься, и, найдя нужный сосуд, стала сшивать его с сердцем в нужном месте. Ваэнга правда прекрасно знала анатомию. До того, как попала в подземелье, она училась у одного искусного врача-хирурга из Тшатэ по имени Сёитха. Он приехал в Каэёму, потому что здесь были особые сложности с вайто... да, Сёитха лечил вайто. Вайто всегда нуждались в медицине: многие умирали от болезней, часто в их круга заходила мороцэрэ и выкашивала сотни и тысячи душ, я уж про нехватку ирр и не говорю; вайто редко доживали до трёхсот лет, хотя теоретически могли жить до семиста. Сёитха сам был на половину вайто, на четверть сирюкё и на четверть тшатэ, то есть ему вполне хватало на жизнь собственной ирр, но другие проблемы вайто всё же были и у него: волосы-нервы, характерные глаза, которые надо скрывать хотя бы для того, чтобы по ошибке не приняли за обычного вайто, плохое зрение из-за этого же. Об этом знали многие, но Сёитха всё равно старался быть похожим на помесь тшатэ и сирюкё. Кстати говоря, Сёитха изобрёл линзу — именно из-за своего плохого зрения, которое не давало делать сложные операции. Это изобретение ещё не разошлось по Эзимоёахэ, но сам врач постоянно пользовался им, нося одну линзу на повязке, в металлической оправе. Её он надевал во время операций, а обычно она была сдвинута ему на лоб, как опознавательный знак, что это Сёитха и не надо его убивать. Дояталю он тоже лечил, но реже; Лаё познакомилась с ним, когда он оперировал её отца. Обычно Сёитха жил где-то в подворотнях или подвалах на окраине города, вместе с другими вайто. Ну да ладно, хватит про него.

Сшивать было сложно, волос постоянно соскальзывал с кости, а дрожащая рука то и дело промахивалась мимо нужного места.

Глава 15

Наконец Ваэнга закончила. Сердце оказалось пришито к порванным сосудам неаккуратными беспорядочными стежками окровавленных волосин. "Что-то лучше, чем ничего," — подумала аэма оглядывая свою работу.

— Ладно, теперь точно можешь идти спать, — сказала Вэррэ. Ваэнга ушла; иллюна стала вворачивать ребра Маното обратно. Когда Вэррэ вернулась, Лаё уже крепко спала.

Наутро, проснувшись, воины Вэрэнэ, ночевавшие в 1,(4), узрели на стене надпись углём большими буквами азбуки ритхутикси [так называется алфавит ритху], гласящую: "Если хотите увидеть меня, приходите на пятый мост. Это наша последняя встреча."

— А зачем нам его видеть? — не поняла Ваэнга.

— Ну, по сути если последняя встреча, значит точно больше информации, — рассудила Вэррэ.

— Идём на мост? — переспросила Лаё. Вэррэ кивнула.

Когда они пришли на мост, Мхара стоял на краю обрыва и смотрел в противоположную сторону не то с грустью, не то с предвкушением. Плащ его развевался на дующем из пропасти ветру, вися на одной тонкой цепочке на шее духа и обнажая его длинные тонкие руки. Под плащом было какое-то одеяние, для которого нет названия ни в одном языке: такая свободная, мешковатая рубашка с рукавами три четверти, сделанная скорее всего из вэрэнэ (из стеблей вэрэнэ делалась ткань: их начёсывали до состаяния тонких серых нитей и переплетали; одежда получалось немного грубоватой, но приятной телу. Такой метод очень популярен среди вайто, гитий, иллюн и сирюкё. У Вэррэ одежда из вэрэнэ, поэтому она может касаться Мхара, обернув руки своим плащом), примерно на уз (≈15 см) свисающая ниже колен. Плащ всегда закрывал руки Шайгэмы, так что на то, что было под плащом обычно не обращали внимания; сейчас же всё одеяние в целом выглядело странно и непривычно. Порванная грудь выглядела как клетка из рёбер, в которой было заключено израненное, перебинтованное, давно не бьющееся сердце. Дух стоял на цыпочках в паре бзы от края моста (бзы ≈ 2,5 см), что создавало иллюзию, будто он уже падает. Однако Замада пока что стоял твёрдо.

— Там, внизу, есть ледяные источники, — негромко сказал дух, по прежнему не глядя на воинов Вэрэнэ. — Не стоит считать, что чем жарче вокруг, тем лучше я себя чувствую, ибо истина — обратное. Вэррэ, ты видела много таких, как я. Так скажи: зачем? Зачем ты делаешь всё это?! Хотя нет, не говори. Вас стоит уважать: хороших врагов и поискать надо. Однако когда из хорошего есть только враги — это тоже плохо. Мне надоели эти страдания, я хочу умереть окончательно, умереть, пусть бы даже ветхая эта душа истлела окончательно, умереть, умереть! Но я не могу. Такие как я не попадают в Чертог Смерти: цвета темнее чёрного не существует. А я не люблю одиночество. И огонь не люблю. Я вообще ничего не люблю! Зачем?! — Мхара перешёл на крик в воздух, не обращаясь ни к кому, и опустился на край дороги, свесив ноги с обрыва. Воинов вэрэнэ он как будто не замечал. — Смысл что-то любить, когда оно не ответит взаимностью?! Когда до меня даже докоснуться никто не может?! Докоснувшись до меня сгорит что угодно кроме огня, камня и вэрэнэ. Поэтому со мной только огонь, камни и вэрэнэ. А воды здесь нет. Если бы вы встали на моё место, вы бы не знали, что делать, куда идти и что говорить. Думаете, я не чувствую боли? И жестоко ошибаетесь, — дух снова встал, наконец повернулся к стоящим лицом, пристально посмотрел на них своими пылающими красными глазами, отошёл от края на два шага, оказавшись в середине моста. "Если бы вы встали на моё место... Вы бы не знали... Куда идти, что говорить... Думаете, я не чувствую боли?... И жестоко ошибаетесь...," — беспорядочно, обрывками носилось в голове Лаё. На Ваэнгу, наверное, монолог Шайгэмы произвёл наибольшее впечатление, и теперь она чувствовала себя как-то не так, не в своей тарелке. Огонь у ног Гоэрэго вспыхнул выше, и от места, где когти Роанысё — Гэманысё касались поверхности моста, по камню стал расползаться орнамент. Теперь узор распространялся быстро, ползя по гладкой чёрной поверхности языками пламени. Завершившись, он вспыхнул огнём, стремясь вверх, и мост потрескался по линиям орнамента, с грохотом обрушаясь в пропасть. Вэррэ и Лаё стояли довольно близко к середине моста и не успели отбежать в коридор. Итак, все, кто находился здесь, падали вниз среди обломков камня.

Глава 16

— Ваэнга! Ваэнга, ты меня слышишь? — именно с этих слов началось следующее йнэ Лаё.

— Вэррэ, это ты? — спросила аэма, затуманенным взглядом пытаясь различить фигуру говорящего.

— Нет, — ответили ей. Зрение Ваэнги наконец нормализовалось и она увидела, что её держит на руках какое-то существо в чёрной рясе. Лицо его было скрыто капюшоном, оттуда лишь свекали два красных глаза. Голос в точности совпадал с голосом Шайгэмы, когда он ночью произносил фразу "гитэцыни ват гицыо, гоцынитё ват гоцыотё". Лаё приподнялась и спросила:

— Где все?

— Вэррэ мертва, Мхара-шу здесь.

— И что делать теперь?

— Встань — отвечу.

Ввэнга спрыгнула с рук неизвестного. Замада правда был здесь — сидел в воде чуть поодаль. Да, вся поверхность этого пространства была покрыта холодной водой.

— Что вам делать? А вам больше не придётся ничего делать, — послышалось сзади. Лаё испуганно обернулась. Рядом стоял тот, кто ниу назад держал Ваэнгу на руках. Наконец-то аэма могла рассмотреть его как следует! Высокий, чуть ссутуленный, чёрной ряса стелется по полу, в бледной костлявой руке коса, из-под капюшона сверкает пара красных глаз.

— Кто ты? — других вопросов Лаё на ум не пришло.

— Смерть, — спокойно ответил неизвесный. — Вамэнэ кличут.

— Смерть же Ветты? — переспросила аэма.

— Я из инкалинэŋ. У нас вообще всё по-своему.

— Зачем ты тут? — наверное, это была самая тупая фраза для такой ситуации, но Ваэнга произнесла именно её. Вамэнэ ответил:

— Ну а сама ты как думаешь?

Воцарилась зловещая тишина. Так прошло ещё несколько ниу: рээра стоял, ожидая чего-то, а иллюна, аэма и дух испуганно смотрели на него. Наконец Замада встал, подошёл к Вамэнэ и глядя прямо в глаза произнёс:

— Забирай и делай что хочешь. Хоть полностью уничтожь, я устал это терпеть.

— Ты правда думаешь, что так легко отделался? — усмехнулся бог, незаметно поднося к его шее сзади лезвие косы. — Ты реально так думаешь? — Вамэнэ резко дёрнул косу на себя, не только отсеча концы волос, но и проведя глубокий порез на шее. Это действие спровоцировало ещё более сильное кровотечение, и ледяная вода, в этом месте доходящая духу только до щиколоток, приобрела цвет стекающей по плащу крови.

— За что...? — только и смог выдавить Мхара, зажимая порез пальцем. Рээра ответил:

— Ты же сказал делать с тобой что угодно, не так ли? Ладно, иди. Я тебя уничтожу, не волнуйся, но не сейчас — ты ещё не всё перетерпел.

Взяв духа за плечо свободной рукой, Вамэнэ обернул его вокруг его оси и легонько подтолкнул в спину.

— Идите в ту сторону, куда сейчас обращены ваши затылки — там портал в Гитии, единственный выход отсюда, — презрительно напутствовал бог и скрылся в тумане.

— Нумтай орги, — сказал Мхара сам себе на гитии.

— По-моему верить нам больше некому, а сами мы здесь никогда не были, — рассудила Лаё, повернулась на сто восемьдесят градусов и уверенно пошла по мелководью. Маното просто продолжил устало плестись за ней.

— Вамэнэ, зачем?! Вамэнэ, пытай меня, если тебе надо кого-то пытать! — крикнул кто-то. Ваэнга с Роанысё — Гэманысё переглянулись, остановились и посмотрели назад. Рээра находился на прежнем месте, но рядом с ним был ещё кто-то — светлый силуэт в многослойной зимней одежде. Лаё сразу вспомнилась первая ночь в подземелье. Тогда этот силуэт спас Ваэнге жизнь... Аэма повернулась и хотела идти дальше, но Араэнамэих одёрнул её:

— Погоди, мне интересно послушать, что здесь будет происходить.

Лаё нехотя остановилась, понимая, что нельзя терять спутника из виду.

— Ты правда думаешь, что можешь сделать что-то со мной сейчас? — усмехнулся Вамэнэ. — В таком состоянии ты должен быть в Чертоге Смерти. Ты пережил восемь жизней, ты устал, тебе нужен отдых. О себе-то подумай, Араха!

— Варзари наза, зарэ раза — гласит древняя мудрость, — возразил Араха. — Я просто следую ей до конца.

— Я не буду тебя слушать, потому что, между прочим, я тоже ей следую, — произнёс Вамэнэ. — Если бы я о тебе не думал, я бы просто вырубил тебя ещё ришынэ назад. [ришйынэ — половина йнэ, примерно 3 минуты]

— Мхара-шу нельзя больше страдать!

— Мхара-шу грешен, Мхара-шу должен страдать, это тебе нельзя больше страдать, — если Араха уже срывался, то Вамэнэ хранил мёртвое спокойствие. — Араха! Ты, ра третьего поколения, за Виккор-Вайдэнор страдаешь, за инкалинэ. Как я могу мучать тебя, если ты уже девятьсот лет мучаешься из-за представителя моей расы?

Араха просто вынул меч и проткнул Вамэнэ предположительно диафрагму. Рээра оттолкнул ра неострой стороной косы, чтобы не поранить случайно, вытащил из себя его меч, бросил оружие в воду. Лезвие было абсолютно чисто. Араха не удержался на ногах от удара; Вамэнэ наступил ему на грудь и произнёс:

— Видишь, твой удар острым мечом слабее моего удара тупой стороной косы. Сейчас ты мне не соперник. Ступай, отдохни у Ветты. Я не буду тебя мучать.

— Замада, пойдём уже, — Лаё пошла по указанному Вамэнэ направлению. Шайгэма последовал за ней, ещё раз украдкой взглянув на богов.

Глава 17

— Я ему всё-таки не верю, — вставил дух через некоторое время. Дальше они просто молча шли в темноте, поплёскивая водой.

Идти пришлось долго, однако, вопреки ожиданиям, Вамэнэ не соврал: в неизвестном субстрате, на уз покрытом водой, дымилась огромная воронка, наполненная воγацэ [раскалённый расплав]. Заглянув внутрь, можно было увидеть сполохи периодически вспыхивающего пламени.

Лаё боязливо нагнулась, посмотрела вниз. Маното, стоящий примерно в двух ша от неё (≈2,5 м), выжал из рубашки несколько капель крови в горсть, что-то нервно прошептал над нею и вылил в воду. Ваэнга медлила прыгать — боялась. Тогда дух подошёл к ней и занёс руку за её спиной:

— Не прыгнешь сию ниу — сожгу!

Аэма шагнула в воронку. Ничего горячего Лаё даже не почувствовала: как будто спрыгнула просто на каменистую дорогу среди обычной для Гитии степи с кирпично-рыживатыми растениями.

Шайгэма огляделся, прежде чем прыгнуть в портал, и ему померещился знакомый запах смерти, смешивающийся с прохладными испарениями воды. Не долго думая, он скользнул в воγацэ.

Приземлившись на дорогу, дух снова посмотрел по сторонам и крадучись пошёл по дороге, не обращая внимания на то, что Ваэнга существует. Лаё последовала за ним.

— Куда мы идём? — спросила наконец Ваэнга после того, как они вошли в какой-то лес. Замада бросил:

— Без понятия!

— Так может спросить у кого-нибудь хотя бы где мы? — недоумевающе предложила аэма. — Ты гитии знаешь.

Через некоторое время они увидели колодец, в котором какой-то гития набирал воду.

— Замада, переговоры за тобой, — Ваэнга ткнула духа мечом в спину.

— Ладно, — раздражённо согласился тот. — Нэнайс, гитии!

— Нэнайс, тэхигири! — ответил гития, обернувшись. — Вацыди мёйи?

Маното объяснил:

— Пуʁэцыди шы Аэма зиди, ро цыди шы Гитиэ пушайэрэс ну ʁёмэницыди тэху. Цыди фёсирайри ну вилэцырайри зиди.

— Хах, дюцыи ʁёвэрайис зи. Хицыда чжывэцынэ ват зида, — предложил незнакомец.

Дух поблагодарил:

— Нэнику, гитии.

— Вацынида би зи, — сказал гития.

Гаиго одёрнул Лаё:

— Пошли.

— Ро фэфицынэ за чжэ? — спросил дух у незнакомца. — Гифэфицыку Шайгэмо зи, гифэфицыго Ваэнга зуй.

— Гифэфицыку Ао, — ответил тот и спросил у Ваэнги:

— Гицылики зой чицы?

Насколько знала Ваэнга, это значило "Что с ним случилось?". Вопрос вполне логичный: не всякий путник идёт через степь, подталкиваемый мечом и измазанный кровью. Однако что сказать в ответ, Лаё не знала.

— ʁёфёмицыо фини гитиу зуй. Фёмицыо ритху ну аэма, — объяснил ему дух.

— Прекрасно, я тоже знаю ритху, — обрадовался Ао. — Так что с ним случилось?

Ваэнга ответила:

— Долго объяснять, да и доверяю я тебе пока не особо. Не сейчас.

— Ну тогда хотя бы поклянись, что это не ты, — попросил гития.

Лаё поклялась.

Ао перевёл ей основную суть диалога с Замадой:

— Так, для тебя повторяю на ритху: меня зовут Ао, и я сейчас веду вас отдыхать ко мне домой.

— Ясно, — кивнула Ваэнга.

— А кто вы? — поинтересовался гития.

Лаё выкрутилась:

— Мы из Каэёмы, случайно сюда попали. Я ученица Сёитхи, а Шайгэмо просто так.

— Ясно. Лес видите? — Ао указал вперёд.

— А если нет? — Мхара тяжело вздохнул. Видимо, когда ему вскрывал сосуды дух-паразит, сосуды на глазах исключением не были, то есть видеть Роанысё — Гэманысё снова не мог; Лаё, правда, узнала об этом только сейчас.

— Ну ты хоть голову подними, не знаю, — растерялся гития.

— Извини, не употребляй при нём слово "видеть", пожалуйста... Больная тема, — попросила Ваэнга, мысленно проклиная свою совесть за то, что она не давала аэма ещё хоть немного испортить Гоэрэго жизнь.

Ао поднял голову Мхара за подбородок, так, чтобы увидеть лицо, в том числе кровоточащие, в некоторых местах покрытые красно-чёрной коркой глаза.

— Айххх... Извини, правда больная тема, — извинился Ао. — Ты вайто, да?

— Угу, — ответил дух.

— Как он не обжёгся? — недоумевая, шепнула Лаё Замаде на аэма.

— Рээрии знают, — бросил тот.

— Чего ты такой горячий? Вайто холодные обычно, — удивился Ао. Маното замялся, не зная, что ответить. Тогда гития спросил:

— Симптомов мороцэрэ нет?

— Нет, клянусь, я его проверяла, — соврала Лаё.

— Ладно, тебе поверю, — согласился Ао. — Заходите, отдохнёте чуть-чуть, а завтра покажу вам дорогу. Вас, кстати, не слабо из Каэёмы занесло: мы сейчас под Тшатэ.

— Ого..., — ужаснулась Ваэнга.

Глава 18

В хижине было темно, пол каменный, стены каменные. У стены стоял стол и скамейки, у другой лавка, покрытая ковриком. У третьей ещё лавки и печка. В углу дверца в подвал. Окна небольшие, свет исходил от ламп по стенам.

— Вам гэши достать? — предложил гития.

Ваэнга охотно кивнула. Ао принёс большую миску с крупой и три палочки. [По традиции в Эзимоёахэ гэши едят из одной общей миски. Всё остальное обычно разделяют.]

— Я не голоден, — отказался Замада.

— Ладно, — гития отложил лишнюю палку на край стола. — Садитесь?

Путники разместились по скамейкам, дух забрался с ногами на плащ, чтобы ничего не сжечь.

— И всё-таки, что же с тобой случилось? — спросил Ао, с любопытством разглядывая Шайгэму. Дух ответил:

— Мне вскрыли все сосуды.

— В смысле вскрыли?! — гития аж палочку уронил.

— Ну, вскрыли, что тут непонятного?

— Кто вскрыл? — уточнил Ао. — Ему сосуды вскрою, у меня есть полномочия.

— Не вскроешь, — вздохнул Замада, уставившись в пол. — Это Вамэнэ, рэ... инкалинэ смерти. [инкалинэ'ŋ (ед. ч. инкалинэ') — ритх. изгнанники — так рээрии называют сами себя]

— Даммммм... И поэтому ты видеть не можешь, загнанное ты существо?

— Строго говоря, раньше тоже не особо мог.

— Никогда бы не подумал, что вайто настолько живучие! — протянул Ао.

— Я уже давно умереть хочу, — Мхара ткнулся лицом себе в колени. — Но пока нельзя. Вамэнэ отказывается меня уничтожать.

— А с Ветты как-нибудь договориться нельзя? — участливо предложил гития.

— Так говоришь, будто ты из сонма богов! Да и не возьмёт она меня, — отказался дух. — Я уже окончательно с рээрии.

— Рээрии... Вот как. Тогда тут тебе ничем уже не помочь. Зато с языками хорошо, верно? — констатировал Ао.

Тем временем Яймо, Рёхо и Имга шли по третьей дороге. Узнав, что пятый мост обрушился, воины Вэрэнэ решили, что Лаё и Вэррэ мертвы; Маното исчез, поэтому оставшиеся в подземелье, воспользовавшись случаем, стали исследовать дороги. Минхэ и Синься начали с восьмой, Яймо, Имга и Рёхо — с первой. На первой и второй ничего интересного не обнаружилось, так что они просто продолжили исследование. Вдруг из одного из ответвлений послышались чиь-то крики; Яймо пополз туда, чтобы посмотреть, что там. Рёхо и Имга остались ждать его снаружи.

— Рэрайс ими-мор, — констатировал Рёхо. Имга кивнула. Кроме Воинов Вэрэнэ здесь никого не было.

"Яи рэрт!" — донеслось вдруг из ответвления коридора. Камни внезапно начали проваливаться под ногами; подземелье рушилось, растворяясь в пространстве, оставался только яркий белый свет...

Яймо очнулся лёжа в каменном переулке Каэёмы. Ныло в затылке, будто он сильно ударился головой о булыжники, упав с высоты. Рядом стояли двое неизвестных — один в традиционной одежде и с линзой, прикреплённой ко лбу кожаным ремешком, другой в чёрной рясе и с косой, свободной рукой прижимающий первого к стене, душащий его. Оба удивлённо таращились на шата. Яймо поднялся и попробовал потереть затылок, но тут же отдёрнул руку. Пальцы были в крови.

— Ты разбил себе затылок, — констатировал некто с косою. — А теперь объясняй, каких вайто ты упал с небес и кто ты вообще.

— Эээ, — замялся шата. — Я шата Яймо, на первый вопрос ответить не могу... А вы кто?

— Я Вамэнэ, он Сёитха, оба вайто, — ответил неизвестный в рясе. Он хотел ещё что-то добавить, но Сёитха перебил:

— Он рээра..., — Вамэнэ сильнее прижал Сёитху к стене.

— Может, ты перестанешь его душить? А то как-то не очень приятно разговаривать в такой обстановке, — предложил Яймо Вамэнэ. Тот нехотя отпустил Сёитху.

— Тебе нормально так с расквашенным затылком? — спросил Сёитха. Яймо уверенно кивнул. На шата всё быстро заживает, раны — не то, что их сильно беспокоит. Наконец Яймо в голову пришёл верный вопрос:

— Слушайте, где мы и сколько времени?

— Судя по солнцу около девяти часов после полудня, — ответил Вамэнэ, посмотрев на небо. — Мы на северо-северо-восточной окраине Каэёмы, в Мёртвом районе. [этот район Каэёмы назывался так, потому что здесь жили в основном вайто; вайто часто умирали от голода, заходившие сюда дояталю от клыков вайто; на улицах постоянно валялись разнорасные трупы] Не хочешь переждать ночь у нас? Тебе нас не свет бояться, это нам бы с тобой осторожно.

— Почему бы и нет? Ведите, — улыбнулся Яймо.

— Идём, — вайто а ля рээра свернул на какую-то тонкую улочку.

Глава 19

Спустилась ночь. Лаё уснула быстро, Роанысё — Гэманысё просто валялся на собственном плаще, скрестив руки на груди, Ао же никак не мог ни заснуть, ни избавиться от скуки простого лежания. Наконец гития сел, скрестив ноги, на подстилке и шёпотом окликнул Замаду:

— Мхарэ-шу!

— Чего тебе? — откликнулся тот.

— Почему ты до сих пор жив? Тебя же сожгли? — спросил Ао.

— Откуда ты меня знаешь? — Шайгэме это точно не нравилось. Рандомный гития не должен был его узнать вот так сразу...

— Я хорошо знал твоего брата, Шамаэ, — объяснил гития. — Кстати, ты встречался с его дочкой, Ютшу?

Маното помотал головой.

— Она уехала в Каэёму три нхо назад. Такая двенадцатилетняя девчонка с шахматной башкой, — описал Ао. — Ростом невысокая, вместо меча у неё серп, который рыжим светится.

— Рыжим?! — не веря своим ушам, Мхара резко дёрнулся с подстилки, чуть не спалив всё вокруг к рээрии.

— Ага, — гития не понял реакции духа. — А что?

— Ты знаешь, что это за серп? — уточнил Шайгэма. Ао помотал головой. Замада рассказал:

— В Каэёмском парламенте есть один аланих, Ярэшвэ Ярэшт. У него глаза потухшие, тёмные-тёмные, пустые. Ходят слухи, что они такие из-за того, что Ярэшт продал свою душу. Продал гитиям, гитии сковали из неё серп. Этот серп светился рыжим, как душа Ярэшта. Сначала он находился у Арэтэ, вождя гитий, но потом серп украли. Больше серп не видел никто. А ещё говорят, что тем серпом можно убить даже существо божественного происхождения.

— Ого, — удивился гития. — Она его в лесу где-то нашла.

— Она не могла просто так взять и нвйти его в лесу, — не согласился Араэнамэих. — Слушай, опиши мне Ютшу подробнее. Я должен с ней связаться, когда вернусь в Каэёму.

Ао описал Ютшу рыжеволосой девчонкой с несколькими чёрными прядями оголённых нервов, с рыжими, немного отливающими красным, глазами, без отметины на лбу, с краснеющими когтями. Носит Гаиго, по словам гитии, гитийскую тёмно-серую рубашку до колен, щиколотки заматывает портянками, ходит босиком.

— На помощь от неё надеешься? — в конце концов спросил Ао. — Она сговорчива, но разборчива — с тобой, убийцей, вряд ли захочет связываться.

— Коли будет так, я украду у неё серп, — уверенно произнёс дух. — Если я получу его, у меня будет возможность дать отпор рээрии. Я не собираюсь терять такой шанс.

— Ххааах, что-то поговорили с тобой, в сон теперь клонит, — устало протянул Ао. — Ладно, силяайа вхикка, Мхарэ-шу! — гития лёг на подстилку, повернулся к Гоэрэго спиной и тут же заснул. "Ао — гития-виргу, полура. Он точно знал про серп, просто прикидывался, что не знает," — подумал Роанысё — Гэманысё, ложась обратно. И снова всё как обычно: боль, апатия, отсутствие мыслей. Мхара давно научился не думать — это не давало рээрии завладеть его разумом, а состояние покоя немного смягчает боль.

Ещё долго Маното спокойно лежал лицом к потолку, скрестив руки на груди. Было уже почти утро, и вдруг дух почувствовал чьё-то касание у себя на шее; будто бы чьи-то холодные руки, протягиваясь прямо из пола, осторожно, с трепетом, касались краёв разрезанных сосудов. Поначалу казалось, что это приятно, но вдруг резким движением ледяные когтистые пальцы впились в горло Шайгэмы, раздирая его пополам. Была бы кровь — она бы брызнула во все стороны из порванной уже во второй раз артерии, но крови не было. Мхара в мучениях прогнулся грудью вверх и попытался вырвать пальцы из своей выи, но хватка невидимых рук была просто железной — эти тонкие костлявые пальцы не разжал бы даже удар ножом в спину их обладателя! Была бы кровь — в горле першило, хотелось начать кашлять ей, кровью, но крови не было. Всё, что вышло произнести, заключалось даже не в стонах, а в глухом горловом шипении с густым придыханием, чём-то вроде: "Гγхххγхххххххх" [если вы порвёте себе шею, я уверена — у вас получится в точности воспроизвести его]. Со стороны это зрелище выглядело до сгорания странно: Замада извивался по полу, издавая странные хрипящие звуки и разрывая (а именно так это и выглядело со стороны) собственное горло, при чём всё это без единой капли крови.

Глава 20

Наутро Замаду нашли на полу без сознания и с разодранным насквозь горлом. Ао отреагировал так, будто сам это сделал; что делать, было не понатно, так что Лаё решила идти так. Гития взял Маното на руки и повёл Ваэнгу дальше.

— Я доведу вас до одного моего знакомого, Шиммирмирт Нуммирт Мригай, дальше уж его дело, — предупредил гития. [Ао говорит в среднем роде, Шиммирмирт Нуммирт Мригай китуи (на ритху, как и на гитии, это вообще-то понятно, но вдруг читатели дурачки и не выучили эти языки перед тем, как начинать читать мою повесть?)] "Странное имя, трёсоставные вообще нигде не используются," — подумала Лаё, но спрашивать об этом побоялась.

Пройдя через лес, на окраине которого жил Ао, они попали в небольшую деревню. Существам сверху она бы показалась жутковатой: Гитии всё же подземелье, так что ради нормального освещения почти на каждом углу жгли костры; по этой причине избы снаружи были закопчёными, покрытыми ровным слоем чёрного пепла, от чего деревня выглядела как пожарище. Только здесь такие поселения отнюдь не были редкостью, да и Ваэнге прсле пункта сожжения ничто уже не казалось жутким. Ао положил Шайгэму на землю, подошёл к самому крайнему дому и постучал по припорошённой золой двери.

— Тьфу ты рэрит, уголь, — гития скорбно посмотрел на свои теперь абсолютно чёрные костяшки пальцев и облизал пепел. Через йнэ дверь открылась. На улицу высуналась грязная растрёпанная голова уставшего гитии.

— Ао? Гиэгзмэницыликэ шыкы гиний? — спросил обитатель избы, стирая золу со щёк.

— Пуʁэцыа дзицынэ зидо щты ровэрайудо фэрау за, — объяснил Ао, указав на Лаё и Мхара.

— Жытцыа?! Роывэцылии яйвхиккомс за, йо дэцыа за: дзицыни ʁиий-ла щты фэрау зи! Дзицыни за, мэницыа тэхи за.

— Пуʁэцыи ритицынэ би Тшату мардна щирудахус, — оправдался Ао.

Наконец Ваэнга не выдержала и спросила, что случилось. Ао объяснил, что Шиммирмирт Нуммирт Мригай хочет спать.

— А что, это проблема? — удивилась Лаё. — Пускай спит, мы подождём.

— Готова сидеть на опушке весь день? — уточнил Ао. Ваэнга согласилась; гития сообщил решение Шиммирмирт Нуммирт Мригай, и тот, захлопнув дверь, удалился внутрь избы. Лаё услышала, как за дверью что-то упало — похоже, обитатель дома усиал настолько, что просто не нашёл в себе сил лечь нормально. Ао помог Ваэнге притащить Гоэрэго в лес, подальше от дороги, и ушёл своим путём.

— Это существо знает гитии, надо что-то с ним делать, — сказала Лаё сама себе.

Поковырявшись кончиком меча в порванном горле духа, аэма рассмотрела всё, вслух вынесла диагноз:

— Нет, ему начисто порвало все голосовые связки. Говорить не сможет, сделать что-то с этим тоже не получится.

Ей почему-то нравилось говорить сама с собой. Будто рядом есть кто-то кроме Маното, лежащего в обмороке. Вэррэ, например... О боги, Вэррэ! С того момента, когда Вамэнэ сказал Ваэнге, что Вэррэ мертва, Лаё будто забыла об иллюне. Умерла, ну ладно, главное, сама жива — так думала аэма тогда. Потом заьылось постепенно. И только теперь, в незнакомом месте, в обществе лишь снова потерявшего сознание духа, Ваэнга вспомнила о Вэррэ. Эта иллюна, наверное, была той, из-за кого Лаё доверяла воинам Вэрэнэ. Да, Ваэнга знала её лишь пару дней, но от Вэррэ всегда исходила такая приятная аура доверия, спокойствия, доброты ко всем в Ахэ, что Лаё сама не заметила, как привязалась к ней. Вэррэ была как огонь, но этот огонь ни капли не походил на смертоносное пламя духа Мхара — это был тот мягкий, тёплый рыжий язычок, пляшущий в очаге, к которому приходят, чтобы обогреться. Иллюна даже Шайгэму ни разу не ударила, хотя имела возможность до него дотрагиваться, обмотав руки вэрэновым плащом. Она делала всё просто и мирно, и у неё всё получалось. Сейчас бы Вэррэ обязательно придумала какой-нибудь изящный выход из положения... Но её не было в живых.

Ваэнга тяжело вздохнула, попыталась успокоиться. Вот надо ж было вспомнить о Вэррэ именно сейчас! Теперь в голову лезли вообще не те мысли. И сосредоточиться за Роанысё — Гэманысё не получалось. Лаё встала, глубоко вдохнула и занесла ногу над Гоэрэго, чтобы пнуть его как обычно, но вдруг остановилась. Посмотрела на духа ещё раз. Шайгэма лежал на выжженом красном гитийском мху весь в крови, с разодранной в хлам верхней частью тела, окутанный огнём, с застывшей на лице болью... Сердце, вшитое духу в грудную клетку ей же, Лаё Ваэнгой, было перебинтовано полоской серой вэрэновой ткани. Вспомнилась предпоследняя ночь, та, что стала для аэма последней ночью в пункте сожжения. "Ваэнга, будь милосерднее," — пронеслось в голове. Лаё с тяжким выдохом опустилась обратно на мох, так и не ударив Гоэрэго.

Вдруг Ваэнгу осенило. Аэма вынула меч, сделала несколько долгих вдохов, выдохов, постаралась успокоиться и резко отсекла Гаиго прядь волос. Дух мучительно дёрнулся с земли, весь сжался, стиснул зубы. "Ему больно от этого, но надо же как-то приводить его в чувства!" — оправдала себе сама себя Лаё.

— Ваэнга, зачем? — наконец выдавил Шайгэма, повернувшись к Лаё, но не переставая съёживаться и конвульсивно дёргаться от боли.

— Ну надо же как-то тебя в сознательное состояние возвращать! — огрызнулась Ваэнга и добавила про себя: "Вообще-то у меня не было выбора". — Так рэрт, в смысле ты можешь разговаривать?!

— Да без понятия, — Мхара с ненавистью опустил голову обратно в оставленное им же чёрное пятно.

Глава 21

Ближе к вечеру их нашло Шиммирмирт Нуммирт Мригай и жестом позвало идти. Поднявшись с земли, путники последовали за гитией. Выйдя из деревни, снова попали в лес; на опушке заскучавшее Шиммирмирт Нуммирт Мригай спросило:

— Хицыда гитиэ шыцынэ?

— Знаем только ритху и аэма, — даже не полностью понимая фразу собеседника ответила Ваэнга.

— Я знаю аэма, — улыбнулся проводник. Лаё вздохнула с облегчением: наконец-то не надо напрягаться, вспоминая ритху! Наверное, Мхара это тоже было на руку, ведь он родился и вырос в Каэёме.

— Вас как звать? — уточнило Шиммирмирт Нуммирт Мригай. Аэма представила себя и своего спутника. Она сперва боялась называть имя духа, но решила, что в Гитии он не так известен. Гития отреагировало легкой ухмылкой:

— Мхара-шу? Наслышано о тебе. На сожжённого, в принципе, похож. Ао вам говорил, верно: меня называют Шиммирмирт Нуммирт Мригай.

— А что это за имя такое странное? — вопрос Ваэнги наконец нашёл место в разговоре.

— О, тут интересная история! Люблю её расказывать, — обрадовался проводник. — Объясняю для незнающих гитии: моё имя — порядковое числительное 'семьсот тридцать шестое'. Я сирота с малых лет, и когда я было совсем ещё ребёнком, даже говорить пока не умело, меня подобрал местный гитийский заключённый, когда их водили на базар просить милостыню. [Это место требует примечания. В тюрьмах Эзимоёахэ заключённых водят на базар просить милостыню, чтобы они не умерли с голода; так же было в Древней Руси. Это не касается только тех тюрем, где все заключённые подлежат смертной казни (например в той, где сожгли Мхара): в таких заключённых не кормят вообще.] У нас каждому заключённому во всех тюрьмах дают порядковый номер, начиная с первого в истории тюрьмы. Когда тюремщики обнаружили меня в камере с тем заключённым, мне тоже такой дали — 736. Так я и росло как заключённое, только еду мне до поры до времени приносили тюремщики. Меня обучили речи, а имени у меня не было — так и кликали, по номеру. Того заключённого, коий меня подобрал, отпустили через десять лет; меня тогда переселили в другую камеру. Ещё через пять лет я добровольно ушло из тюрьмы, меня же там никто не держал, я безгрешно. Поселилось здесь, неподалёку от города Лимирай. А сейчас мне около трёхсот семнадцати, и всё это время я живу здесь.

— Дивно... — пробормотала Лаё. — Номер, значит.

— Слушай, Шинумри, у меня к тебе вопрос, — встрял в диалог Замада.

— Ого, так меня ещё никто не называл! — удивилось Шиммирмирт Нуммирт Мригай. — Сокращение, стало быть. Шинумри... А мне нравится! Что там у тебя за вопрос?

— Ты знаешь что-нибудь про Гаиго Ютшу? — спросил дух.

— Да как мне не знать, если я её ростил в буквальном смысле! — воскликнул проводник. — Дочка Гаиго Шамаэ и Дайму, гития на треть. Башка у неё шахматная.

— Не, а про то, что с ней сейчас, знаешь что-нибудь? — уточнил Шайгэма. Гития помотало головой:

— Не, не знаю. Хотя вроде говорят, она пробилась куда-то в высшие слои общества, член паламена она что ли... Не помню, как там это называется?

— Парламент, — поправил дух. — А про серп?

— А что серп? Знаю легенду про него, не верю в это, правда, — пожало плечами Шинумри. — Что мол он из души чьей-то скован... Ерунда какая-то. А так у неё он где-то. Рыженький он такой ещё. Чего это ты так Ютшу интересуешься вдруг?

— Да так, Ао рассказал про неё, решил узнать побольше. Родня как-никак, — соврал Маното.

Ещё с гжы (≈500 м) прошли молча. Лес кончился, потянулось поле. Вдруг Шиммирмирт Нуммирт Мригай повернулось, подняло указательным пальцем за подбородок голову Мхара, безвольно свисающую со ссутуленных плеч на рваной шее, пристально посмотрело ему в глаза и произнесло:

— Этот ребёнок изменит мир. Не мешай ему, Ваэнга.

Палец естественным образом загорелся; Шиммирмирт Нуммирт Мригай как ни в чём не бывало подняло его до уровня глаз, посмотрело, как тлеют покровные ткани и задуло огонь. От четвёртой фаланги осталась лишь обугленная, покрытая кровью и несгоревшими кусками тканей кость. [у гитий четырёхфаланговые пальцы на руках] Ваэнга уже успела заметить, что их проводнику всё параллельно, но чтобы настолько... Шиммирмирт Нуммирт Мригай, ещё с три ниу критикующе посмотрев на останки четвёртой фаланги указательного пальца правой руки, всё же отреагировало:

— Хороший огонь, хорошо горит. Ты похож на сожжённого в Каэёмском пункте, — оно, шедшее впереди, обернулось на своих спутников. — Кстати, говорят, мои предсказания всегда сбываются.

Глава 22

Дойдя до портала, попрощались с Шиммирмирт Нуммирт Мригай, сказав, что умеют порталами пользоваться. Портал наружу выглядел совсем не так же, как портал в Гитии: это была не воронка с воγацэ, а высокий огненный столб, тянущийся наверх до самого конца подземелья.

— Так, ты знаешь, как это работает? — спросила у спутника Ваэнга, не имевшая ни малейшего представления о порталах.

— Без понятия, — отозвался Маното. — Хотя в принципе, похоже, что это работает так... Вставай в воγацэ, — дух встал внутрь струи пламя и исчез в огне. "Тебе хорошо, ты сам телепортироваться умеешь," — подумала Лаё, но, поскольку идей, как это работает, больше не было, тоже встала в воγацэ. Струя тут же подняла её вверх и понесла невесть-куда. Ощущалось это как падение, только наоборот...

Наконец Ваэнгу выбросило из Гитии в какое-то поле. Оказалось, снаружи уже была зима, поэтому оно выглядело как снежная равнина неизвестной глубины. Было, наверное, около нуля риша (напомню, это температура, при которой замерзает ртуть при Эзийском давлении — примерно -20°С), а после жаркого подземелья Гитии ощущалось и как все -10. Едва попав наружу, Лаё судорожно попыталась закутаться в свою рваннуааю грязную одежду, хотя это не помогло. Встав с земли, аэма измерила по ноге толщину снежного покрова — снег доходил чуть выше, чем до её колена. Шайгэма, окутанный пламенем, валялся на обугленной земле лицом в небо, выглядя, как труп. Найдя духа в снегу, Ваэнга легонько пнула его и обиженно предъявила:

— Мхара! Тут холодно, а ты лежишь! Надо хотя бы понять, где мы находимся. Вставай давай.

Оставалось неясно, слушал ли её Мхара, однако, встав носками ног на землю, он состредоточенно понюхал воздух и произнёс теперь хриплым, но всё ещё мелодичным голосом:

— Мы на северо-западе Тшатэ, скорее всего, примерно посередине между Килё и Тшаяем. Здесь чуть ли не единственный портал в Гитии на весь север Тшатэ, насколько я знаю. Идти надо на запад, в Тшаяй, там есть порт. Если нам надо в Каэёму, конечно.

Точность поражала: всего раз понюхал воздух и уже столько информации. Лаё не смогла сказать ничего, кроме:

— Ну пошли дорогу искать.

Они направились в ту сторону, куда указал дух. Из-за снега по колено идти было сложно, только Замада шёл легко, как обычно — снег таял под пальцами его ног. Ваэнга быстро приспособилась идти за Гоэрэго, по его следам.

Была уже глубокая ночь, на угольно-чёрном небосводе снежинками белели звёзды.

— Вон Таэманаи светится, — Лаё указала на юго-запад [Таэманаи (с аэма название переводится как название драгоценного камня вроде бриллианта) — самая яркая звезда Эзийского неба, предположительно, Сириус]. — И в Каэёме её видно, наверное.

— Может, но... Прости, я её не вижу, — робко напомнил Роанысё — Гэманысё.

— Ой, извини, забыла, — извинилась Ваэнга. Дух явно не хотел зацикливаться на этой неприятной теме, поэтому произнёс задумчиво:

— Таэманаи... У меня так мать звали.

— В честь звезды? — спросила Ваэнга. Гаиго покачал головой:

— Да тут уж скорее звезду в честь неё. В честь камня, верно.

— Гаиго Таэманаи. Звучит красиво, — мечтательно глядя в небо, улыбнулась Ваэнга. — А что с ней сейчас?

— Я же рассказывал! Она уже много лет, как мертва, — вздохнул Шайгэма.

— Ой, забыла, — оправдалась Лаё. — Может, расскажешь про неё что-нибудь? Какой она была?

— Я плохо помню Таэманаи, — признался Мхара. — Помню, что у неё были пушистые волосы. Помню, что она закрывала лицо тряпкой, когда выходила в город — не знаю, почему. Помню, что она научила меня языку гитии. Помню, что она приносила мне камушки с берега Ваэрвайтит — такие мокрые, гладкие и блестящие. Я вырезал на них гитийские священные руны. У меня была одна любимая руна — та, что обозначает воду; я вырезал её на камушке, камушек надел на шнурок и носил как амулет, не снимая. И сейчас он, по-моему, со мной, — Замада пошарил под полой плаща, вынул оттуда подвешенный на красный шнурок кусочек каэёмы [каэёма — эффузивная горная порода, похожая на вулканическое стекло обсидиан], на котором был вырезан символ воды — две пересекающихся полуокружности, над ними знак, похожий на поверхность воды, когда в неё кинули камень. Почему-то Ваэнге показалось, что каждый элемент этой руны похож на веточку вэрэнэ... Да, точно, показалось. Маното дал спутнице рассмотреть амулет, и спрятал его обратно за пазуху.

— А твоё имя что значит? — поинтересовалась Лаё.

— "Твоё имя — сокращение от 'мхиэма нэара'," — так говорила мать, — тихим загробным голосом произнём дух.

— Предсказание? — предположила аэма. Мхара кивнул:

— Если и нет, то, во всяком случае, оно сбылось.

Дорога нашлась на границе поля: широкая, заезженная, почищенная от снега. Похожа была на междугородный путь. Только сейчас Ваэнга заметила, что стало будто не так холодно — от ходьбы, верно, а может от огня у ног духа. За полем начинался густой, дремучий лес, какие в Тшатэ назывались сёятша [тш. 'сёи' — густое вечнозелёное дерево, чем-то похожее на ель, эндемик и символ Тшатэ ('сёя' — прил. от 'сёи'), 'тша' — 'лес']. Ночью в сёятша можно ждать чего угодно, но путники решили, что рискнут идти дальше сейчас.

Глава 23

А где-то в безлюдном уголке Каэёмы Яймо сидел в освещённом свечами подвале в обществе пятерых, предположительно, вайто, в том числе Вамэнэ и Сёитхи, и пил лойовомму [лойовомма — это просто подогретая вомма]. В Каэёме сейчас было не сказать, что тепло, но и не сказать, что холодно — около двадцати риша, наверное [это температура замерзания воды при Эзийском давлении]; в подвале же горел огонь в очаге, от чего становилось даже жарко. Трое товарищей Сёитхи и Вамэнэ, Гаэмори из Съи, Амаэт из Чёа и Рё Щирими из Сяри, жили своей жизнью, не обращая внимания на Яймо: Амаэт учил Гаэмори грамоте, периодически отворачиваясь и выругиваясь в стену вполголоса (Гаэмори от этого смущалась, хоть Амаэт и извинялся), Рё сидел у огня, грел ноги и что-то читал. [Съи — город на севере Ритху, Чёа — город на севере Аэма, Сяри — город на западе Сирюкё] Яймо, Вамэнэ и Сёитха негромко беседовали. Шата рассказал своим собеседникам, как сюда попал, они же поведали о том, что происходило в Каэёме в последние дни. Оказалось, начался голод, ибо год был неплодородным, а среди вайто так вообще жуть что творилось — иррсодержащая кровь уже на вес тэаманаи! [напомню, таэманаи — драгоценный камень вроде бриллианта] К тому же вайто — бесправная прослойка общества, у них нет права даже на выращивание гэши. Тут открылась дверь, в подвал заглянул грязный, уставший, измождённый вайто и позвал Сёитху. Тот накинул плащ и вышел наружу. Вамэнэ сказал, Сёитха сейчас нарасхват — и как хирург, и как полукровка, который может вырабатывать наэ. [Наэ — то же, что ирр. У Сёитхи от предков-сирюкё остались железы, вырабатывающие её.] Вдруг Рё резко повернулся и крикнул:

— Ягю-яхёнигь! [сир. буквально 'сестрица, братцы!'] Пишут, что иллюны сожгли склад с гэши на севере!

В подвале воцарилось гробовое молчание. Только этого не хватало голодающей Каэёме...

Вдруг в подземелье не стучась вошёл иллюхэ с сине-зелёной отметиной, молча с ненавистью бросил на пол свою шубу, сел к очагу рядом с Щирими и произнёс, потерянно глядя на обитателей этого места:

— У меня новости из парламента.

— О, было заседание? — Гаэмори радостно встрепенулась. Все придвинулись поближе к пришедшему, готовясь слушать. Иллюхэ кивнул, сглотнул и продолжил:

— Обсуждали вопрос голода, но не пришли ни к чему, кроме как к вынесению приговора для сжёгших склад иллюн. Смертная казнь, избиение до смерти. Я пытался что-то возражать, но что значит один мой голос, если все остальные голосуют за?

— Каэёма, кто сжёг-то? — спросил Амаэт.

— Иу Имга и моя сестра, Рацэ Оэрон, — Каэёма тяжело вздохнул. Взгляды всех вайто скрестились на Яймо.

— Яймо, это же ваша Имга, да? — уточнил Рё. Яймо нервно кивнул. Да в смысле Имга сожгла склад? Этого не может быть! И Имга не может умереть. Ни за что. Шата сразу стал расположенней к Каэёме, который изначально Яймо не очень понравился.

— Каэёма, ты не можешь просто так взять и дать убить свою сестру, — упрекнула иллюхэ Гаэмори. — Ты говорил с Ярэштом? Он же тоже из иллюхэ, может, поможет? И его голос весит больше, чем твой.

— Говорил, — выдохнул Каэёма. — У него нет души, только закон. По закону Имга и Оэрон должны умереть — Ярэшт не будет перечить закону.

— У меня есть идея получше, — лукаво улыбнулся Вамэнэ. — Гаиго Ютшу владеет серпом, скованным из души Ярэшта. Значит, Ярэшт — буквально её марионетка. Если договориться с Ютшу, то и Ярэшт будет с нами.

— Да, но..., — Рацэ замялся.

— Да чего но-то? Хороший план! — поддержал Вамэнэ Амаэт.

— Амаэт, заткнись, дай Каэёме договорить, — огрызнулся Яймо.

Каэёма в отчаянии посмотрел на обитателей подземелья и объяснил, грустно-мучительно приподнимая уголки губ:

— Ничего не выйдет. Я не успею встретиться с Ютшу. Имгу и Оэрон убьют этой ночью.

Все застыли в немом шоке.

Глава 24

Сёятша, казалось, имел единую душу — издавал тихие шорохи, гудел, шептал что-то, хрустел стволами и ветками. Каждую ниу что-то двигалось, трещало, шуршало, свистело, переговаривалось вполголоса. Перед тем, как ступить внутрь леса, Маното успокоил свою спутницу, сказав: "Самое страшное из того, что ты здесь увидишь — я". Лаё смотрела на него и думала: "Вот, снова гордый дух гения, жесточайшего вайто-убийцы в Каэёме, если не во всей Аэма. А всего несколько ита назад [ита ≈ 80 минут] Ао нёс его на руках по Гитии. Что ж он за существо такое?"

Здесь была примерно такая же тьма, как в подземелье, из которого они выбрались пару дней назад, сглаживаемая только белизной снега и огнём у ног Шайгэмы. Звёзды сквозь плотно сомкнутые над дорогой ветви деревьев совсем не просвечивали.

Где-то вдалеке послышалось пение. Сначала это был один голос, потом к нему добавился второй, поющий совершенно другую песню. Не мешая друг другу, они аккуратно переплелись в единую мелодию; тем не менее было совершенно ясно, какой голос откуда исходил. Вскоре приплёлся третий голос, звучащий, казалось, в нескольких ша от дороги.

— Кто это? — спросил Роанысё — Гэманысё, оборачиваясь к спутнице. — По голосам похожи на нечистых.

— Сааγаниŋ, верно, — ответила Ваэнга. — Тут главное не идти на голос, игнорировать их.

Перемолвившись парой фраз, путники возобновили молчание. Сааγаниŋ — одинокие души, которые обитают на болотах и поют, чтобы заманить к себе путников, свою пищу. Если непрерывно повторять слова песни, приближаясь к такой душе, то когда она попадёт в поле твоего зрения — испарится дымочком.

Где-то завыл одинокий илюрт. Сааγаниŋ вскоре затихли по очереди. Воцарилось безмолвие, только узкие острые листья сёи шуршали из-за лёгкого ветерка. Здесь верхние ветви ненадолго разомкнулись, обнажая глубокое тёмное небо. Лаё запрокинула голову наверх, но всего через пару ша деревья снова сомкнулись, и смотреть сверху было уже не на что. Опять тихое шуршание листьев, опять лёгкий ветерок, опять биение собственного сердца громче любых звуков. Снова затянули где-то песню сааγаниŋ.

Вдруг что-то сверкнуло между деревьями. По шесть пар жёлто-рыжих огоньков с обеих сторон уставились на путников, посмотрели на них и потянулись за ними. Замада шёл, даже не видя их, а вот Ваэнге тяжело было не оборачиваться: аэма то и дело озиралась по сторонам, пыталась отыскать источники странного света. Думалось: "Точно нечисть". Путники шли, огоньки тянулись за ними, хрустели ветки под чьими-то ногами по краям дороги, шуршали сёи. Ничего не происходило, и от этого становилось жутко.

В какой-то момент огоньки стали приближаться, смыкая круг. Лаё обернулась — сзади, всего в полша за её спиной на дороге появились две тёмные фигуры с горящими янтарными глазами. Тут же из-за деревьев вышли ещё два таких же существа. Во мраке сёятша были видны только их горящие очи и лишь слегка угадывались силуэты. С другой стороны всё симметрично повторилось; путники оказались в кольце сияющих рыжеватых огоньков. Мхара остановился, лёгким движением вынул меч Лаё из ножен, оправдав это парой слов шёпотом: "Мой остался в подземелье", — резко повернулся к лесу и, казалось, наугад провёл лезвием по воздуху. Пламя, возникшее на ручке меча от касания духа, осветило пространство меж сёи, и на ниу стало видно существ, которые прятались там — поднятые волей их собственных душ трупы, израненные, в изодранных, грязных лохмотьях, с длинными чёрнеющими на концах когтями и клыками — аланиŋ. Гаиго не просто махнул мечом по воздуху, а отсёк кисть одному из нечистых — от этого очи аланих потухли, он упал на землю, а из вновь полученной раны вился светящийся желтоватый дымок. Не теряя ни мнгновения, Ваэнга побежала в лес, пользуясь прорывом кольца. Она остановилась только когда оказались уже довольно далеко от дороги. Отсюда сквозь деревья происходящее на дороге было видно плохо; Лаё отдышалась, присела на корточки и высунула голову из-за ствола сёи, чтобы наблюдать за происходящим. Сначала можно было разглядеть сполохи пламени и силуэты Мхара и аланиŋ, но всего через пару ниу дух будто сам обернулся огнём, фигуры смешались, уже невозможно было понять, что конкретно происходит. То и дело кто-то падал, что-то вспыхивало и тут же тухло, что-то перемещалось, вертелось, стонало, что-то скрежетало, шуршало, капало, что-то ломалось, слышался звон металла, треск горящих веток, шипение... Лаё уже окончательно запуталась в этом аду; аэма отвернулась и зажала костяшками пальцев глаза, болящие из-за перехода от яркого света к кромешной тьме.

Вдруг всё затихло и в темноте раздался голос Мхара: "Извини, не удержался." Ваэнга встала и вышла на дорогу. Выбравшись из зарослей, она узрела такую композицию: дух с виноватым видом стоит посреди выжжёной проталины, держа в левой руке меч Лаё, плащ заляпан золой и кровью, вокруг догорают окровавленные трупы. Земля вся в угле и закоптившейся крови. Ваэнга внимательно посмотрела на трупы: каждый был полностью изрисован тем самым орнаментом будто из веточек вэрэнэ с центром в потухшей печати на лбу аланих.

— Мхара, зачем ты нарисовал на них этот узор? — смотря прямо в кровоточащие глаза духа, спросила аэма.

— Взялся делать — делай идеально, — ответил Мхара. — Идём дальше, они сами догорят.

Они продолжили путь.

Через гжы дороги путники увидели ветхие сани, запряжённые парой ларэ. Около них сидел на корточках тшатэ и пытался приделать отвалившийся кусок полоза. Заметив идущих, он крикнул:

— Нэнайи тэилю! Рыи-унлю, вари-эп унлю!

— Гидиа! — осознав ситуацию, ответила Лаё. Её немножко учил языку тшатэ Сёитха. Аэма в паре слов объяснила спутнику, чего хочет тшатэ, и принялась помогать местному.

— Замада, иди-ка сюда! — позвала Ваэнга, после того как поняла, в чём проблема. У сеней поржавело крепление полоза, то есть можно было просто приварить его и дело с концом. Грех в таком случае не использовать способности духа, не так ли?

Оказалось, этот тшатэ ехал в Тшаяй после торговли в Килё, поэтому путники попросили его их подвезти — тоже ведь туда. Торговец согласился.

Глава 25

Когда они въехали в Тшаяй, солнце уже поднялось из-за горизонта и местами просвечивало сквозь тучи. Город потихоньку пробуждался, на улицах появлялись только вылезшие из домов граждане и шли по своим делам. Уставшая Лаё смотрела на уплывающую в даль заснеженную дорогу. Вскоре торговец повернулся и спросил, куда им надо; Ваэнга ответила, что в порт. Тогда тшатэ сказал, что здесь им стоит пойти своим ходом, ибо если он повезёт их дальше, добираться до порта будет сложнее. Путники спрыгнули с повозки; торговец свернул на какую-тотулочку и скрылся из вида.

— Слушай, мы в большом городе дояталю, в котором никогда не был никто из нас, — сказала Ваэнга. — Ты выглядишь как труп, поэтому я буду таскать тебя как труп чтобы ты не жёг мостовую. Хотя... Мне лень прилумывать, как это сделать, рээрии с тобой. Я знаю язык тшатэ, так что пойдём пока узнаем у кого-нибудь, как добраться до порта.

Маното кивнул, и они пошли спрашивать у местных дорогу в порт. Какая-то женщина с маленьким ребёнком сказала, что надо идти прямо не сворачивая, а потом свернуть ксеверу около храма Аго и снова идти прямо до порта. [Аго — бог времени]

В порту яблоку негде было упасть. Всего несколько минут назад пришёл торговый корабль из Мунаои, и теперь работники порта и люди с корабля бегали по пристани, загружая привезённые товары в телеги, в повозки, в грузовики, и нагружая корабль местным добром. [в это время начинали появляться автомобили, но их мало и они дорогие, поэтому всё равно в основном используют телеги] Лаё узнала у какого-то тшатэ, что судно отправляется обратно через пять ита [≈через 400 минут]. Теряясь в толпе, путники незаметно проникли на корабль и спрятались в камбузе — сюда точно никто не пойдёт хотя бы в ближайшие пять ита.

Неизвестно, как они добрались до Каэёмы, но выйдя из повозки в центре города, Лаё наткнулась глазами на проходящего мимо Ньяня. Он был тощ, измождён, грязен, но это точно был Ньянь. Быстро сориентировавшись в ситуации, Ваэнга схватила сирюкё за плечо. Синься резко повернулся и впился зубами в запястье аэма, прокусив его до крови. Лаё вскрикнула от боли и от неожиданности. Узнав Ваэнгу, сирюкё отпустил её запястье и как ни в чём не бывало произнёс:

— Прости, я случайно. Дня три уже ни крошки во рту. Мы думали, ты погибла...

— Господи, что за жесть тут происходит? — удивилась Лаё. — И где остальные воины Вэрэнэ?

— Голод, — вздохнул Синься. — Где Рёхо и Яймо, не знаю, Минхэ здесь, пошёл к приехавшим аэма из Яэ просить еду. А Имга... Имгу казнили ещё нхо назад.

— Казнили?! — в шоке воскликнула Ваэнга. — За что?

— За то, что вместе с иллюной Рацэ Оэрон сожгла склад с гэши на севере, — объяснил Ньянь. — Слушай, ты такая грязная и уставшая, а тут баня бесплатная неподалёку. Да и мне бы помыться не помешало. Пойдём в баню?

— Конечно! — охотно согласилась Лаё, не мывшаяся уже больше пятидесяти дней.

— Мхара, а ты ступай, куда знаешь, — улыбнулась аэма, повернувшись к стоящему рядом духу. — Мы тебя не держим.

Шайгэма тихо произнёс "финимхэ" и ушёл [финимхэ — прощание на ритху].

— Ну что, веди, — Ваэнга с усмешкой обратилась к Синься. Сирюкё схватил её за руку и повёл через толпу в бесплатную баню.

Ох, Каэёмская баня! Как же Лаё соскучилась по ней! В предбаннике пахло копотью и листьями разных растений. Скинув грязную одежду, Ньянь и Ваэнга, оба уставшие и истощённые (Синься от голода, Лаё от дороги) зашли в помещение, где все мылись и парились. Из-за пара было буквально невозможно что-то разглядеть! Испарения горячей воды били в нос терпкими ароматами древесины и едким запахом листьев. Каэёма издревле славилась своими банями; и ныне местные бани не сделались ни на толику хуже.

Глава 26

— Ньянь! — вдруг крикнул кто-то из гущи испарений. Синься, таща Ваэнгу за собой, пробрался сквозь пар и моющихся к обладателю голоса. В самой середине парилки в большом тазике сидели три гитии: одно с длинными, свисающими из тазика аж до пола волосами и серыми льдистыми глазами, другая с доходящей лишь до верхней оконечности шеи мокрой шевелюрой и несмотря на голод пухленькими щёчками, третий с яркими карими зырками и волоснёй, собранной в высокий растрёпанный хвост — Рёхо.

— Ого, Ваэнга, ты жива! — обрадовался Рёхо, увидев Лаё. — Это моя жена Лёу и наше кимори Ацамини.

— Лезьте к нам в тазик! — предложила Лёу, охотно двигаясь в сторону Рёхо и освобождая место для Синься и Ваэнги.

— Мы сейчас, сполоснёмся хоть немного, а то грязные ведь, как черти, — Ньянь утащил Лаё мыться. Через четыре йнэ они вернулись сидеть с гитиями в тазике; Рёхо предложил зайти к ним с Лёу и Ацамини после бани. Кто такие Синься и Ваэнга, чтобы не согласиться?

Гитии жили в так называемом Огненном районе города, гитийском местечке Каэёмы, в общажном доме. В таких домах всегда было несколько этажей, каждый этаж делился на квартиры по три или четыре комнаты, двери из которых выходили в общий на весь этад коридор. Этажи логично соединялись лестницей. Рёхо, Лёу и Ацамини жили на третьем этаже такого четырёхэтажного дома, окружённого высокими деревьями. Из окон квартиры гитий можно было чуть ли не рвать с веток листья. Соседи Рёхо, гостеприимные и весёлые, буквально не знали, что значит жить поотдельности: все двери на этаже всегда были открыты, коридор являлся оживлённым межквартирным трактом, в противоположном лестнице конце этажа был организован общий склад. На другие ярусы постоянно кто-то бегал, не забывая поболтать с каждым встречным.

Когда Синься, Лаё и Рёхо с женой и кимори полнялись на этаж, к ним тут же подошли аж три гитии: парнишка лет шестнадцати, пожилая женщина и какой-то не похожий на гитию чёрт в лохмотьях ростом под 76 бзы [76 бзы ≈ 190 см]

— О, у вас гости! — обрадовалась женщина. — Заходите ко мне, я достала у нечисти с окраин чицы и испекла чицэйари, а Кимой обещал принести лойовоммы к вечеру! [чицы — мелкие кислые плоды, похожие на яблоки; чицэйари — такая вкусная гитийская штуковина из чицы вроде зефира]

— А у нас мать на рынок сходила к приезжим из Яэ, купила мешок жаэ! — перебил паренёк. — Гоми их приготовит к вечеру, приходите жаэ есть! [жаэ — крахмалистые плоды, по вкусу похожие на картошку]

Только чёрт в лохмотьях промолчал.

— Слушайте, не пугайте Ньяня и Ваэнгу! Представьтесь хоть для приличия, Ваэнга вас вообще впервые видит! — привела всё в порядок Лёу.

— Я Варнё, — назвался паренёк.

— Я Угшу, — представилась женщина. — А он Шатарёй, его Ярьянэннэ из Илюа притащила. Ярьянэннэ — это вайто, которая временно у нас живёт. Ну, мы пойдём. Всего вам дивного!

Шатарёй понуро опустил голову в подобии кивка. Выглядел он странно, не по-тшатийски, вообще не был похож на представителя какой-то эзийской расы. У него были два светящихся круглых глаза — правый красный, левый жёлтый, бордовые волосы были по всей окружности головы перечерчены зелёной полосой, идущей перпендикулярно оси симметрии тела Шатарёя, когти просто немеренной длины позволяли безвольно свисающим с сутулых плеч рукам доставать почти до полы тряпки, обмотанной в обхват тазобедренных костей. Верхнюю часть тела прикрывала только истёршаяся чуть ли не в верёвку тряпка, висящая на одном плече Шатарёя. Только жалкий вид этой уставшей, истощённой нежити уже вызывал сочувствие. Может быть, когда-то Шатарёй был силён — сейчас же он еле волочил ноги по ступеням лестницы, плетясь за Угшу. Ваэнга посмотрела вслед уходящим и повернулась к оставшимся:

— Может, пойдём?

— Пойдёмте, — согласилась Лёу. — Варнё, идём к нам?

Варнё охотно согласился, и они всей толпой пошли в квартирку Рёхо.

В квартире было светло и прохладно. Голые ветви деревьев лезли в окна, сыпля на пол нападавший на сучья снег. Ацамини разожгло огонь, и все уселись вокруг очага, грея прозябшие на улице конечности.

— Вы слышали, что на праздник Вайоγоŋ на главной плошади будет большой фестиваль? — спросил Варнё.

— Весь город только об этом и говорит! — презрительно фыркнул Ньянь. — До него ещё три да, а он меня уже задолбал!

— Ой, да зря ты так! — отмахнулась Лаё. — Не часто в Каэёме фестивали устраивают, сходить стоит!

— В газетах пишут, что там будут бесплатную еду раздавать, — облизнулось Ацамини. — Сходить точно стоит.

— Да, кстати, давайте газету почитаем, — Рёхо вынул откуда-то мятый газетный листок и стал читать вслух рандомную заметку:

— Вчера, в четвёртый день до начала Лицыхэнхо, на берегу реки Ваэрвайтит видели пляску аланиŋ. По словам очевидцев духи пели что-то про голодную смерть. Скучно, что там дальше пишут? В храме богини Ветты совершено жертвоприношение... Вайто съели члена парламента... Иллюхэ Рацэ Каэёма совершил покушение на жизнь члена парламента Ярэшвэ Ярэшта. А вот это уже интересно. Со слов сестры Ярэшта, Ярэшвэ Вэррэ...

— Она же мертва?! — в шоке воскликнули Синься, Лаё и Рёхо.

Глава 27

Шёл тридцать восьмой день Тэйостиманхо. От вод Ваэрвайтит, окутывая Мёртвый район Каэёмы, поднимался густой туман.

Где-то в пустом переулке вайтовских окраин встретились трое: огненный дух в венке из вэрэнэ, вайто, закутанный в многослойную тёплую одежду, и существо неизвестного поисхождения без правого глаза, ведущее за собой на цепи какую-то высокую тощую нечисть в лохмотьях. Они встретились случайно и сошлись во взглядах на настоящее. Вайто Гаэо Вардаи сказал, что умирает от голода, неизвестное существо Ярьянэннэ воскликнула, что так быть не доожно, огненный дух Гаиго Мхара решил, что нужно устраивать восстание. Нежить Шатарёй промолчал. Так и началась кровавая Каэёму даэмара.

В первый день Лицыхэнхо, в праздник Вайоγоŋ, Каэёмский народ из всех уголков города стекался на главную площадь, чтобы поучаствовать в обещанном фестивале.

Было весело. На площади пели и плясали, на площади устраивали соревнования по поеданию рыбного пирога. Организаторы празднования раздавали разную рыбу, всевозможные рыбные рулетики, коврижки, жаэваю и прочие блюда из рыбы. [жаэвая — такой типа холодец из рыбы и жаэ] Жрецы читали молитвы. Всё шло просто прекрасно.

— Вот видишь, а ты не хотел идти, — сказала Ньяню Ваэнга, поедая очередную порцию жаэвайи. — Не жалеешь ведь, что пошёл?

Синься хотел ответить, что не жалеет, но не успел. Вдруг раздался оглушительный грохот. В центр площади упало что-то очень тяжёлое и тут же взорвалось, разбрасывая во все стороны огонь и острые осколки металла. Всё укуталось дымом: невозможно было разглядеть буквально ничего. Народ инстинктивно разбегадся подальше от места взрыва, но многие не успевали убежать и падали замертво, пронзённые осколками или сгорающие на бегу. Везде слышались крики, визг, стоны, шёпот, грохот, лязг, шорохи, шаги, дыхание, плач... Один осколок попал в ногу Лаё; он был горячий и острый, рана, оставленная им, тут же приобрела ещё и название ожога. Нужно было убегать, ибо Ньянь и Ваэнга находились почти в самом эпицентре царящего на площади хаоса, но в то же время бежать было невозможно: Лаё просто не могла даже стоять на раненной ноге. Синься потащил Ваэнгу за шкирку подальше от бушевавшего в центре площади пламени. Наконец их нашли Минхэ и Рёхо с семьёй и вытащили с площади. Дальше идти было просто бессмысленно; надо было отдышаться, оказать Лаё первую помощь, в конце концов, посмотреть, что будет дальше. Внезапно Ваэнга различила в пожаре до изжоги знакомую фигуру в чёрном плаще и венке из вэрэнэ. Шайгэма стоял на возвышении среди пылающего со всех сторон огня с горящим знаменем в руках и говорил что-то. Все, кто делал попытки убежать подальше, застыли в страхе. Маното, Гоэрэго, Замада... Гаиго Мхара вернулся! Слов духа было не слышно, но он будто установил телепатический контакт с каждым находящимся на расстоянии гжы от площади; теряющаяся в пламени речь била по мозгам каждого, словно танцуя в головах революционный танец: "Так больше не может продолжаться! Дояталю умирают от голода, а вайто не имеют права даже на ничтожный шанс выжить!"

Огонь, крики, треск, грохот, речь, мысли, боль — всё смешалось воедино. На площадь вскоре пришли военные, стали разбираться с происходящим беспорядком. С окраин сюда стали сползаться голодные вайто, надеявшиеся утолить нехватку ирр кровью жертв взрыва. Вскоре просто беготня и крики перешли в сплошную драку: аэма сражались с вайто, вайто отбивались от аэма, вода гасила огонь, огонь испарял воду... В какой-то момент на площади появилась тощая фигура с разными горящими глазами — Шатарёй. О, нет, он выглядел совсем не так, каким его привыкла видеть Лае! Шатарёй был уже не той уставшей тварью, помогавшей Угшу носить тяжёлые пакеты с базара — он стал будто одержим рээрии, он явился миру гордым, сильным и неуязвимым, словно полубог!

На следущее утро в газете написали целую статью про терракт на фестивале. Синься, Минхэ, Рёхо и Ваэнга читали заметку с ужасом и благодарностью богам за то, что выжили. А где-то в Мёртвом районе Каэёмы иллюхэ Каэёма читал эти же новости своим товарищам: шата Яймо, вайто Рё, Гаэмори, Амаэту, полукровке Сёитхе и рээре Вамэнэ. Вайто внимали Рацэ с надеждой: вдруг зачинщикам терракта всё-таки удастся выбить у парламента права для бесправной расы? А Яймо и сам Каэёма чувствовали облегчение, будто вчера кто-то напрямую отомстил за Имгу и Оэрон.

Глава 28

Третий день Лицыхэнхо начался тихим морозным утром. Температура, наверное, уже опустилась ниже отметки в минус двадцать риша. Ветра почти не было. Чистое светлое небо, ночью исторгшее из себя треть нормы осадков в нхо, теперь не закрывалось ни единым облаком. Белое холодное солнце пригашенно сияло над Каэёмой. Туман не вился даже над Ваэрвайтит. Мёртвый район, ещё не до конца оправившийся от событий праздника Вайоγоŋ, был кладбищенски-опустошённо безмолвен. На улицы не выходил никто; только трупы замёрзших насмерть или умерших от голода изредка попадались в снегу.

Мхара сидел на берегу Ваэрвайтит. Утренний заснеженный город ещё спал; было тихо и пусто. После терракта на фестивале Ярьянэннэ всесте с Шатарёем перебралась из гитийского района в вайтовский, нашла какую-то потрёпанную жизнью однушку в гиэмрами и стала жить здесь [гиэмрами — буквально эзийская хрущовка, но четырёхэтажная]. И Маното ныне обитал с ними. Сказать по правде, Замада устал от отсутствия крова над головой, от одиночества, от бесправности, от боли, даже от жестокости... да он просто устал от жизни. Подумать только, эта душа износилась в пепел меньше, чем за 29 лет! Может быть, она уже много раз была душой таких, как Гоэрэго? Кто знает...

— А-стэайлюуп, Мхара-шу, — на обрыв на расстоянии ша от Роанысё — Гэманысё опустился пришедший Шатарёй. — Вернее, к тебе, наверное, надо обращаться а-гйэайлюуп, ты же хочешь умереть...

[а-стэайлюуп — тш. приветствие, буквально "долгих лет тебе". а-гйэайлюуп — "коротких лет тебе", "недолгой тебе жизни"]

— А-стэайлюуп, Шатарёй-хэ, — ради приличия бросил в ответ Замада.

Ещё йнэ просидели молча: Шатарёй смотрел в даль на Каэёму, Маното погружался всё глубже в свои депрессивные мысли. Наконец Мхара спросил:

— Чего молчишь?

— Не хотел мешать, — ответствовал нечистый.

— Я не делаю ничего важного, — сказал Гоэрэго. — Можем поговорить, если хочешь.

— Как ты думаешь, зачем иллюны сожгли склад с гэши нхо назад? — немного поразмыслив, спросил Шатарёй.

— Я не думаю, я уверен, — отрезал Мхара.

— И почему? — недоверчиво переспросил нечистый.

— У иллюн тоже голод, год ведь был неплодородный, — объяснил Замада. — Просто из-за голода парламент собираться, чтобы, что-то менять, и не подумает. А если сделать что-нибудь усугубляющее ситуацию, может быть, парламент соберётся и придумает что-нибудь, чтобы выкрутиться из положения. Имга и Оэрон сожгли склад. Парламент собрался, убил их. А потом, как мне рассказывал Вардаи, парламент собрался ещё раз и позвал аэма из других городов с просьбой привезти в Каэёму еды.

— То есть у иллюн получилось?

Шайгэма кивнул.

— И наша даэмара работает так же: мы устраиваем терракты, убиваем много народу, но этим сподвигаем парламент собраться и пересмотреть что-нибудь, — добавил дух, немного погодя.

— У вас тут такие логичные восстания. А я из Илюа, у нас и парламента нет, — вздохнул Шатарёй. — Хочешь чего-то добиться — убей всех, кто против.

— Тоже вариант, на самом деле, но мы не имеем столько сил, — пожал плечами Роанысё — Гэманысё.

— Я сейчас вернусь, — нечистый встал и быстрым шагом удалился в сторону города.

Через йнэ он действительно вернулся, неся с руках иглу и моток лески.

— Надо зашить тебе сосуды, не свет вот так вот рваным ходить, — объяснил Шатарёй, вдевая кончик лески в ушко иглы.

— Ты сгоришь, псих! — испугался Гоэрэго. Шатарёй ответил, что не сгорит, ибо является аланих полувайто-полушата и обладает сверхбыстрой регенерацией.

— Сейчас будет больно, зато потом будет лучше, — предупредил полукровка сразу и воткнул иглу в кайму одной из порезов Маното на запястье. Несмотря на то, что когти на пальцах Шатарёя достигали длины чуть ли не в шесть бзы, аланих шил довольно быстро и проворно. Что до Мхара, то ему ли привыкать к боли? Проблемы возникли с сосудами на плечах: Шайгэма и Шатарёй принадлежали к разным гендерам, и Замаде обнажать плечи считалось неприличным. Хотя в принципе, аланих это не сильно волновало.

Через ита Мхара оказался полностью заштопан.

Глава 29

Следующий терракт произошел в четвёртый день Лицыхэнхо в юго-западном районе города. Приспешники идеи даэмары подожгли дом, огонь быстро расползся по ближайшим деревянным избушкам, за ита превратив квадратный гжы Каэёмы в пожарище. И без драки не обошлось! Юго-западный район по-другому назывался Охотницким, ибо здесь жили, как ни странно, охотники: от тех, кто убивал илюртов, чтобы делать шубы, до тех, кто преследовал вайто-убийц. Тут когда-то был спуск в пункт сожжения. В этом месте обитали жуткие существа... Рассказывали, в юго-западном районе когда-то жил маскирующийся под аэма вайто, который подрабатывал охотником за вайто-убийцами. А потом оказалось, что он сам вайто-убийца...

С того дня терракты участились. Теперь они происходили чуть ли ни каждый день, при чём всегда жестокие, смертоносные, кровопролитные. Газеты просто не успевали за даэмарой и теперь, не заморачиваясь с подробным описанием происшествия и списком жертв, писали только одну строчку внизу первой страницы: "Вчера снова произошёл терракт там-то и тогда-то".

Шёл седьмой день Лицыхэнхо, он же седьмой день даэмары. Ярьянэннэ и Вардаи повели приспешников устраивать терракт, а Мхара с Шатарёем остались в убежище прорабатывать план дальнейших действий.

Через два ита в квартирку вбежал уставший, измотанный Гаэо. Шайгэма спросил, что случилось и где Ярьянэннэ, на что Вардаи ответил, что не знает, и упал спать в угод комнаты. Дух и аланих посчитали, что Ярьянэннэ ещё не закончила с делами в городе, и продоожили прорабаиывать план.

А Ярьянэннэ в это время висела в цепях где-то в подвале одного из домов северного района. Её повесили сюда и ушли; она провисела здесь уже ита, про неё будто забыли! Забыть про наполовину рээра! Это же просто непростительно! Цепи натирали запястья. Об освобождении не могло быть и речи.

Наконец в подвал спустилась какая-то нежить, внимательно разглядела пленницу и пафосно-насмешливо изрекла:

— Я голодна, но ты бессмертна, поэтому воспринимай это как пытку! Я — Окаи Ваэтэ, и я буду мучать тебя, потому что я так хочу!

Пытку? Ну, в принципе, ничего другого ожидать было нельзя. Ярьянэннэ прикрыла единственный глаз и попыталась максимально расслабиться, чтобы предстоящая боль не казалась слишком острой.

— Отпусти меня, ывартышу, — спокойно вполголоса ответила полурээра.

— Ывартышу? — возмутилась Ваэтэ. — Я член парламента, чтоб ты знала!

Окаи выглядела не просто плохо — ужасно. Тощее тело облачено в грязную вэрэновую рубаху как у Мхара, лицо, шея, выглядывающее из-под одежды острое истощённое плечо покрыты глубокими кровоточащими язвами, зрачок есть лишь в одном глазу, левом, от тёмных русо-зеленоватых волос будто просто оторвали половину длины и оставили так, печать на лбу, только частично сохранившаяся под ранами, слабо мерцает, пальцы и запястья изрезаны тонкими глубокими шрамами от лезвия. Да неужели она — член парламента?! Не может такого быть! Да она на бахру похожа больше, чем на доята!

Быстрым движением подрагивающих от голода пальцев — не по-вайтовски бледных и ужасно грязных — Ваэтэ разрезала тело Ярьянэннэ от горла до поясницы. Из раны потекла кровь. Засунув руку в разрез, Окаи вырвала из-под ребер правое лёгкое и жадно впилась в него своими острыми зубами. Пленница тихо застонала от боли и унижения. Рэзэ отомстит этой шизичке за сестру! Она ещё попляшет в руках рээры судьбы! Пускай узнает, как жрать внутренности сестры Рэзэ! Но реальность не изменишь. Цепи не давали ничего сделать, и оставалось лишь ждать, пока эта психопатка сожрёт все внутренности... Или пока прийдёт кто-нибудь... Хотя это вряд ли.

Ваэтэ доела лёгкое, вывернула несколько рёбер полурээры и укусила сердце Ярьянэннэ, наслаждаясь металлическим привкусом тёплой артериальной крови. Не пытаясь сдерживаться, жертва через стоны прокричала:

— ПЕРЕСТАНЬ, НИЧТОЖЕСТВО!!!

Окаи заткнула Ярьянэннэ рот кулаком, не желая отрываться от трапезы. С ненавистью всадив клыки в тонкую воспалённую кожу кисти руки садистки, мятежница продолжала постанывать одними голосовыми связками. Из проткнутой вены на кулаке Ваэтэ в глотку Ярьянэннэ брызнула кровь. Кровь дояталю другая, это точно не доята! И не вайто, у вайто кровь больше на ртуть похожа. У иллюны или гитии были бы синеватые или рыжие глаза, а у этой какие-то грязно-зелёно-жёлто-серые, сумасшедшие. Ну, или если она дояталю, то точно какая-то ненормальная. Да это полукровка какая-то! О γ ар ри о рээрии, да она даже видеть Ярьянэннэ не достойна, не то что жрать! Окаи Ваэтэ, вайтоэгортэ... Чтоб её рээрии так расчленили и сожрали, как она это с Ярьянэннэ сейчас делает! Аих!!!

Глава 30

— В смысле расчленёнка, и без меня?

Окаи скосила взгляд, Ярьянэннэ приоткрыла зажмуренные до этого глаза. За спиной Ваэтэ стоял Мхара и издевательски улыбался. Психопатка, скалясь, нехотя вытащила заляпанную кровью пленницы голову из грудной клетки Ярьянэннэ. Окаи слышала о Шайгэме, но ни капли не боялась его; и сейчас ей казалось, что Замада ей не ровня. Засунув башку обратно, Ваэтэ абстрактно махнула ножом за спиной; Роанысё — Гэманысё отпрыгнул в сторону. "Гихтитх, Мхара-шу, ну не медли, промто сожги эту шизичку и дело с концом!" — мысленно стонала пленница. Гоэрэго ткнул Окаи в спину тыльной стороной меча, чтобы побесить. У духа получилось это сделать даже лучше, чем он ожидал; вторично вылезя из внутренностей полурээры, Ваэтэ полностью повернулась к Маното и вынула из ножен меч, чётко намереваясь прирезать его. Только она не успела сделать ни одного движения: вдруг откуда-то сверху свесился Шатарёй, так что его психопатская улыбка скалилась всего за у от лица Окаи, и приставил серп лезвием к тыльной стороне шеи Ваэтэ. Спрыгнув на пол, аланих встал рядом с Шайгэмой и несколько раз выжидающе крутнул орудие в когтях.

— Боишься? — усмехнулся Мхара, подливая масла в огонь ненависти Окаи.

— Тебя ли мне бояться, ничтожество?! — в край взбешённая Ваэтэ наконец ударила Замаду мечом в дифрагму. О, если бы там ещё было, что резать! Нечистые ждали этого момента. Роанысё — Гэманысё за две ниу сгорел перед глазами шокированной Окаи; в следующее же мгновение за спиной психопатки раздался голос:

— Думала, меня так просто убить, хах?

Пока Гоэрэго отвлекал Ваэтэ, Шатарёй расковал Ярьянэннэ и утащил соратницу наружу.

Окаи снова попыталась хотя бы задеть Мхара лезвием. Дух снова сгорел, и на этот раз появился в верхнем углу комнаты, опирающийся о стены руками и ногами. Ваэтэ, уже не знавшая, что делать дальше, метнула меч в угол, где висел Гоэрэго, но попала в стену в уз от левой стопы духа.

— Я был о тебе лучшего мнения! — Маното спрыгнул на пол. Вокруг того места, где Шайгэма касался пола, тут же, горя, расползся орнамент из веточек вэрэнэ. По полу, потом и по стенам пошли трещины. Вскоре и потолок стал обваливаться. В подвале были деревянные вещи; они загорелись, превращая подземелье в свалку горящих руин. Замада медленно приблизился к Окаи, вынуждая её прислониться к пока ещё целой стене, лечь на пол, вжаться в угол. Добившись своего, дух вынул из под полы плаща мхиэма нэару и насмешливо произнёс:

— Мне так нравится, когда только что гордые, пылающие боевым духом, становятся такими жалкими и беспомощными. Ты же понимаешь, что я собирвюсь сделать? — Мхара покрутил перо в пальцах, акцентируя на нём внимание своей новой жертвы.

— Не надо... Шайгйойвани... Не надо, — Ваэтэ ещё сильнее съёжилась, прикрывая голову руками. [шайгйойва'ниэ (от гит. шаи- — словообразовательный префикс, 'гиой' — огненный, 'ваниэ' — дух) — огненный дух; шайгйойвани — звательный падеж]

— Встань, — приказал Маното. Окаи повиновалась. Гаиго понюхал её, поводил острым концом пера по обнажённому плечу и изрёк наконец:

— Да уж, по таким язвам писать — никакого удовольствия! Если ты умудришься отсюда выбраться, я убью тебя, когда на твоём теле не будет язв.

Ваэтэ устало опустилась обратно в угол.

— Только ответь мне на один вопрос перед смертью, — попросил Шайгэма. — Я чувствую, что ты не совсем доята. Запах не тот. Кто ты?

— Я доята, я тшатэ, — дрожащим голосом возразила Окаи. Дух опустился перед ней на корточки и повторил:

— Если ты и доята, то с тобой что-то не так, у тебя даже расового признака нет. Что с тобой?

Ваэтэ всхлипнула.

— Не надо меня бояться, я уже сказал, что не буду тебя убивать! — произнёс Мхара и попытался улыбнуться, но вышел только страдальческий оскал психопата под пытками. — Я мучаюсь не меньше тебя, и мне ничего, кроме информации, от тебя больше не нужно.

— Я больна, — ответила Окаи.

— Конкретнее? — попросил Маното.

— Язвы, нехватка ирр, приступы кровавого кашля, — перечислила Ваэтэ. — Я не могу есть ничего, кроме живых органов, а то будет больно и язв будет больше...

— Ясно, — встав, дух повернулся и направился к выходу.

— Шайгйойвани-шу! — Окаи вдруг встала и, шатаясь, последовала за ним. Шайгэма остановился.

— Из-за болезни меня исключили из парламента, но я знаю некоторых лиц оттуда и хорошо ориентируюсь в здании, где проводятся заседания. Я могла бы быть полезна даэмаре...

— Ты хочешь плату за это, я угадал? — уточнил дух.

— Я хочу помощи... Шайгйойвани-шу, ты же знаешь, чем я больна и что с этим делать! — взмолилась Ваэтэ.

— Знаю, — кивнул Мхара. — Хорошо, мы примем тебя в круг восставших, если остальные согласятся. Ты владеешь информацией. Идём отсюда, я тебя выведу.

Окаи поплелась за Замадой по руинам подземелья.

Глава 31

На окраине Мёртвого района, у самого леса жили вайто по фамилии Арэицы. Шайгэма не придумал ничего лучше, чем оставить Окаи у них.

— Ацы-фэй, можешь смазать и перевязать вот этому существу раны, пожалуйста? — попросил Мхара, заглянув в хижину Арэицы. — Ей очень нужна помощь.

— О γ ар ри! — увидев Ваэтэ, всю в язвах и ожогах, Ацы только всплеснула руками. Подойдя к выходу из хижины, вайто взяла Окаи за руку и повела внутрь.

После этого Ваэтэ постоянно жила у Арэицы. Ацы была женой Вардаи, у них имелись двое детей, дочь Ютту и сын Каоба. Все были важными личностями для даэмары. Молодое поколение активно помогало матери лечить Окаи, пока Гаэо был в городе.

Мхара часто заходил к Арэицы, чтобы узнать, как там Ваэтэ, и рассказать, что делать дальше. Часто с ним был и Шатарёй, который приходил поболтать с Ютту и Каоба. Дети любили Шатарёя за его истории из жизни; бывало, молодое поколение Арэицы по несколько ита расспрашивало аляних об Илюа, а тот во всех красках расписывал им, какие нигилисты черти.

Сказать по правде, Замада любил это как собственные мечты. С Ацы и Вардаи он был знаком буквально с рождения, и между ними троими существовали не самые худшие отношения. Да и после смерти Шайгэмы Ацы не перестала быть такой же доброй — например, иногда она просто не пускала Маното на стычки, говоря, что ему надо передохнуть после предыдущего бунта и вообще ему нельзя больше страдать. Шатарёй, рассказывающий Ютту и Каоба свои истории, напоминал Цанэ Йиргу, пятое воплощение Арахи. Ещё сильнее Йиргу, правда, напоминала полулежащая в углу Окаи; Араэнамэих предполагал даже, что у неё та же болезнь, что у Цанэ, только с дополнительными осложнениями от голода и аллергии. Когда Мхара смотрел на Ваэтэ, у него сначала сердце кровью обливалось от неприятных воспоминаний, а потом становилось будто легче на душе от того, что этому существу он сможет помочь, что Окаи точно не умрёт, как Йирга. Сейчас Ваэтэ выглядела как непонятно что, но всё же лучше, чем на момент их первой встречи с Замадой: из под бинтов были видны только стопы, кисти рук, волосы и левый глаз. Ярьянэннэ, кстати, довольно быстро регенерировалась после расчленения, но ещё долго не принимала тот факт, что Окаи вступила в даэмару; в прочем, Ярьянэннэ никто и не спрашивал об этом.

В хижине Арэицы всегда царила такая уютная, домашняя атмосфера, что слёзы на глаза наворачивались. Здесь любили всех независимо от расы, от грехов и от внешнего вида. Сюда приходили отдохнуть и излечиться от душевной боли.

После случая с вскрытием Ярьянэннэ Роанысё — Гэманысё стал замечать, что боль от существования стала не такой острой — так же, как после случая с зеркалом в пункте сожжения. Дух часто думал, от чего это зависит, но всё не мог найти никакой закономерности.

Даэмара шла своим чередом. Терракты происходили по всей Каэёме, при чём регулярно. Мхара был убийцей по природе и очень страдал от того, что уже второй год не занимался изощрёнными убийствами... Дух даже немного завидовал Окаи, которая не так давно расчленяла Ярьянэннэ! Оооо, как хотелось снова вырезать вязь аэма на тёплой, живой коже, как хотелось снова вкусить артериальной крови, как хотелось снова слышать чужие стоны... Маното просто не мог больше терпеть!

Это было похоже на какое-то тяжёлое психическое расстройство. Гоэрэго бросало в дрожь от запаха крови, стенания вперемешку с криками "хватит!" мерещились ему в шелесте листьев цыхэцы у берега Ваэрвайтит! Невозможно... Невыносимо... Мхара был готов расчленить кого угодно, хоть Шатарёя! Почему у Ваэтэ язвы? Почему?! Почемуууу!!!???!!?? Два года без убийств, два года без убийств, два года без убийств... Один раз Шайгэма просто заперся в душе, вырвал себе артерию, изодрал её до неузнаваемости и сожрал. Всё равно это было не то! Было больно. Замада не хотел страдать, Замада хотел причинять боль другим. Замада хотел убивать!!!

Глава 32

Семнадцатый день Лицыхэнхо. Тихое утро. Кровавая заря.

Ваэнга стояла у окна, разглядывая город. Где-то далеко что-то горело. Дым поднимался вверх по диагонали, сносимый ветром. Было тихо и спокойно.

Вдруг снизу раздались голоса, послышался непривычный шум. Лаё вышла в коридор, чтобы посмотреть, что там происходит, и застыла в немом ужасе. На лестничной площадке лежала бомба с подожжённым фитилём.

Нельзя было терять ни мгновения; Ваэнга открыла окно и выпрыгнула наружу. Приземлившись на камни, аэма огляделась, ища глазами место, где можно было бы спрятаться.

В ту же ниу бомба взорвалась. Гиэмрами, где Лаё находилась только что, загорелся, обрушаясь на узкую улицу. Огонь быстро передался на соседнее здание, оттуда ещё на одно, ещё на одно; всё ломалось, всё падало, всё пылало. Откуда-то доносились крики. Ваэнга побежала по дороге, надеясь попасть на более широкую улицу, но прямо перед ней, завалив каменными обломками дорогу, упал горящий кусок стены. Возвращаться было бессмысленно: там дорога тоже была завалена. Лаё оказалась в тупике, окружённая огнём.

Вдруг она заметила в руинах тёмную фигуру в плаще. Здесь есть ещё кто-то живой! Сквозь смертоносное пламя пробился лучик надежды. Ваэнга сложила ладони рупором и прокричала:

— ПОМОГИТЕ! КТО-НИБУУУДЬ!!!

Силуэт в огне внезапно исчез. Лаё подумала, находящегося в руинах придавило обломком стены, но тут сверху раздалось:

— Ваэнга? Какся встреча.

Аэма запрокинула голову и увидела Замаду, сидящего на огромной каменной глыбе. Лаё с Шайгэмой столько пережили вместе, может быть, он поможет?

— Замада-шу! Молю, выведи меня отсюда! — взмолилась Ваэнга. Маното спрыгнул на дорогу, оказавшись рядом с аэма. В первую ниу ему правда захотелось помочь Лаё, вывести её отсюда... Но через мгновение обонятельные нервы Гоэрэго различили в воздухе запах крови. У Гаиго тут же будто помутился разум; на лицо наползла жуткая, похожая на оскал улыбка, глаза вспыхнули ярко-красным огнём. Бросило в дрожь. Убивааать... Ну наконец-то есть такая возможность! Продолжая психопатски скалиться, дух зловеще-насмешливо процедил:

— Помочь? Да ни за что!

В этот момент все надежды Ваэнги мигом рассеялись, будто пепел. Заговорив с Шайгэмой... Нет, просто увидев Роанысё — Гэманысё аэма обрекла себя на максимально мучительную смерть.

Дрожащая рука Замады вынула из-под полы плаща мхиэма нэару. Убивааать... Главное не сжечь жертву раньше времени... Теперь у Ваэнги в разуме Мхара не было даже имени — это была жертва... Просто безымянная жертва... Скелет с кровью... Убивааать...

Лаё отошла на пару шагов назад, двигаясь параллельно медленно приближающемуся к ней убийце. Дальше отступать было некуда. Ваэнга не придумала ничело лучше, чем лечь, одновременно с этим скинув верхнюю одежду. Быстро стало холодно, но аэма понимала, зачем она делает это: облегчив работу Замаде, Лаё уменьшит свои муки.

Мхара опустился рядом с Ваэнгой на колени. Ледяной кончик мхиэма нэары коснулся обнажённой шеи жертвы. Убийца, конвульсивно подёргиваясь и дрожа, надавил на перо. Лезвие наполовину вошло в ткани выи. Из горла вылетел крик, из раны забила фонтанчиком артериальная кровь, обрызгав Шайгэме лицо. Кровь... Ну наконец-то... Высунув свой длинный острый язык, Гоэрэго стал жадно лакать бьющую из артерии жидкость. В глазах Ваэнги начало темнеть.

Вдоволь напившись крови, Маното вонзил мхиэма нэару в другое место, в плечо Лаё, и аккуратно вывел какое-то слово. Ещё одно... Штрих, завиток, петля, штрих... Пробел... Ваэнга стала считать тройки в числе 1,(3), чтобы хоть немного отвлечься от мучений; боль не давала состредоточиться на цифрах, выливаясь из горла кровью и стонами. Свежие раны обагряли светлую одежду; Мхара рвал ткань пером там, где она мешала письму, и продолжал выводить на коже текст. Ваэнга не понимала, что пишет убийца. Петля, штрих, завиток, петля, дуга, штрих, точка... Пробел... Штрих, петля, хвост, завиток... Кровь течёт по коже. Последняя из Каэёмского рода Лаё тоже умирает от рук Шайгэмы. Красная лужица под Ваэнгой расползалась по камням, кровавя серую рубашку убийцы. Мхара исписал уже всю переднюю часть тела жертвы до пояса. Перо протыкало кожу, рвало капилляры, оставляя за собой кровоточащий бордовый след. Мхиэма нэара... Теперь Ваэнга действительно знала, почему оно так называется! Замада был измазан в крови почти целиком; теперь он подключил ещё огонь, выжигая части орнамента коврика из текста. Хочешь делать — делай идеально. Наконец Лаё потеряла сознание. Душа завилась из ран дымком насыщенно-синего цвета, стремясь наверх.

Гаиго провёл за работой ещё два ита. Уже ночью Шатарёй нашёл убийцу лежащим в обмороке рядом с обугленным трупом Ваэнги. Мхара очнулся на руках аланих, не помня, что сотворил, но больше не чувствуя жажды крови.

Глава 33

Шёл двадцать пятый день даэмары. Гаэо Вардаи бежал по переулкам Каэёмы, петляя, чтобы запутать след. За ним гнались воины закона — своеобразная каэёмская полиция — вместе с некоторыми дояталю, решившими помочь.

Наконец вайто оказался около гиэмрами, где обитали зачинщики восстания. Дёрнув дверь, Гаэо выяснил, что она заперта, и стал шарить по внутренним карманам плаща в поисках ключей. Преследователи приближались, а ключ будто украл кто-то — ну нигде его не было!

— ЯРЬЯ!!! — позвал Вардаи, сложив руки рупором. Распахнув окно на четвёртом этаже, высунувшаяся оттуда Ярьянэннэ крикнула вниз:

— ВАРДАИ, НИГИКО!!! — и кинула из окна длинную толстую верёвку. Гаэо схватился за конец верёвки и пополз по стене, опираясь на выпирающие камни. Юркнув в окно, вайто скрылся где-то за горами хлама.

— РЭХТИЦЫДИ ВАШТАЙИ НИИ ЗИДАШТ ЗИДИ!!! — прокричала Ярьянэннэ кому-то в даль.

— РЭШТЭ! — ответил ей кто-то сзади. Ярьянэннэ захлопнула окно и убежала. Обернувшись, воины увидели два тёмных силуэта, стоящих поодаль. Один высокий, тощий, ссутуленный, в лохмотьях, с двумя серпами в когтистых руках, другой пониже, гордо выпрямленный, в длинном чёрном плаще, с надетым на голову венком из вэрэнэ и горящим у ног огнём.

— Узнали? Ха, уверен! — засмеялся голос, ответивший Ярьянэннэ. Аэма окружили участников даэмары и стали постепенно сужать круг. Мхара ударил носком ноги о землю и по дороге начал расползаться орнамент, вспыхивавший, едва появившись на поверхности. Шатарёй сразу вступил в драку с кем-то из воинов. Рука об руку Гаэо и Ярьянэннэ вылезли на крышу и спрыгнули на поле битвы сверху, получая преимущество в силе.

— О таорит! — крикнул вдруг кто-то в самом центре драки. — Зачем мы делаем это, ведь всё равно ничего не добьёмся?!

Стычка, будто замороженная этими словами, остановилась. Взгляды скрестились в источнике голоса — маденькой девочке из гитии с чёрными прядями на голове и светящимся рыжим серпом.

— Против Шайгэмы-шу и Шатарёя-хэ ни у нас по отдельности, ни у нас вместе нет ни единого шанса, так зачем мы снова дерёмся с ними? — продолжила гития, дождавшись тишины. — Лучше...

— Меня зовут Гаиго Мхара, — перебил Замада.

— Гаиго Ютшу, приятно познакомиться, — улыбнулась девочка. — Предлагаю поступить так: я сражусь с Вардаи, и кто победит, тот и выскажет свои требования к проигравшей стороне, которая должна будет их выполнить.

Раздались крики одобрения.

— Вардаи-шу, сразись со мной, — Ютшу подняла серп над головой. Толпа расступилась, освобождая место для поединка. Огонь орнамента погас, оставив от себя только золу.

Вардаи с мечом в руках вышел из гущи народа и тут же атаковал противницу, Гаиго увернулась. Гаэо напал ещё раз; гития снова уклонилась от удара, в свою очередь попытавшись ударить вайто в грудь тыльной стороной серпа; Вардаи увернулся и проткнул Ютшу живот. Как только Гаэо выдернул меч, из раны брызнула кровь, но это, вопреки ожиданиям Вардаи, ничуть не пригасило боевой дух Гаиго. Высоко подпрыгнув и перевернувшись в воздухе, гития приземлилась на ноги за спиной вайто всадила серп ему в диафрагму. Гаэо повернулся к ней; противники долго фехтовались. Наконец Вардаи упал на землю, а Ютшу поставила ногу ему на грудь, прислоняя серп к горлу побеждённого врага. Из толпы послышались радостные вопли.

— Вардаи-шу, рэрт, — прошипел Шатарёй в отчаянии.

— Он боролся против Серпа Ярэшвэ, у него было немного шансов, — одёрнул его Маното. — В прочем, подожди...

— Выходит, даэмара должна выполнить наши требования? — переспросил Онмэ, вождь воинов закона. Ютшу протянула руку Вардаи, поднимая вайто с земли, и удивлённо покосилась на него:

— С чего бы это?

Гоэрэго прикрыл рот рукой, пряча ухмылку.

— Погоди, ты же победила? Ты сказала, что кто победит, тот даст своей стороне право требовать у проигравшей стороны, — не понял Онмэ.

— Ну да. Я на три четверти вайто, я за даэмару.

Роанысё — Гэманысё взглянул на Шатарёя, еле сдерживая смех.

— Братва, так у нас получилось, выходит? — радостно изрекла Ярьянэннэ, подошедшая к остальным зачинщикам бунта.

— Позовите Ярэшта, за законы здесь он, — вздохнул Онмэ, понуро отходя в толпу.

Ютшу подняла серп на уровень глаз и негромко чётко произнесла: "Мёртвый район пятьдесят третий гиэмрами приходи быстрее".

Глава 34

— Он убил меня, он убил моих соратников! Я пыталась ему помочь хоть чем-то, Ярэшт, ну зачем он это делает? — плакала в колени Ярэшта сиреневая душа мёртвой иллюны. Аланих молча перебирал её бесплотные волосы, глядя в даль зоркими пустыми глазами. Эта иллюна приходилась ему сестрой. При жизни их невозможно было даже представить поодиночке — где Ярэшт, там Вэррэ, где Вэррэ, там Ярэшт. Их разлучила смерть. Ярэшт был похищенным; двести восемь лет назад жизнь брата истлела в анарме, и Ярэшт, продав гитиям душу, стал марионеткой серпа Ярэшвэ и Каэёмской конституции. Вэррэ нашла себе шестерых товарищей: двух сирюкё Синься Гекю и Синься Ньяня, тшатэ Ваянай, аэма Ёиру, шата Яймо и иллюну Иу Маймэ — и они стали ловить в окрестностях Каэёмы духов неизвестного происхождения; так сестра мстила рээрии за брата.

Прошло много лет, и вот, они снова были вместе: оба мертвы, оба одиноки.

— Полно, скорбеть о себе грех, а стоит ли огорчаться о смерти лишь двоих твоих товарищей, тем более, что Имгу убил не Шайгэма-шу? — попытался успокоить сестру Ярэшт.

— Тебе легко так говорить, у тебя никогда не было друзей! — воскликнула Вэррэ. — Чтоб ты знал, третьего дня Ньянь погиб во время терракта, а вчера труп Минхэ нашли в Мёртвом районе расчленённым! А Имгу убил ты, и это для меня ещё тяжелее!

— Съвэро лергхим, иррэо лэргхимь, — вздохнул Ярэшт.

— Бездушная тварь, — обиженно прошипела душа.

— Прости, мне надо идти, — аланих встал и ушёл в Каэёму.

Около гиэмрами зачинщиков даэмары его ждали.

— Аэнаимэ. Что случилось? — скупо бросил Ярэшт, оглядев толпу.

— Поединком было решено, что даэмара закончится победой восставших, — гордо изрекла Ютшу. — Мы требуем прав.

— Ютшу, ты гития, — бросил Ярэшвэ и хотел уйти, но Гаиго воскликнула:

— Я вайто на три четверти!

— Айх... Чего вы хотите? — устало, с презрением спросил аланих. Мхара ответил:

— Нам нужны три права: право существовать, право иметь землю, право выходить из города.

— Я не буду слушать тебя, Шайгэма, — отрезал Ярэшт. — Говорила Ютшу, пускай продолжает.

Гаиго дословно повторила реплику Замады. Ярэшвэ выплюнул:

— Вам просто опасно давать права. Но, так уж и быть, в маирудаа этой мири будет собран парламент. Просто поединком ничего не решается, — повернулся и просто ушёл. Ютшу процедила сквозь зубы:

— Бездушная тварь. Ведь и не поспоришь, рэрит...

Никто не слышал, как аланих прошептал одними губами: "Пытаясь быть справедливым ко всем, я лишь навлекаю на себя ненависть народа. Я уже никогда не узнаю, что делаю не так..."

Уставшие после стычки Мхара и Шатарёй лежали на берегу Ваэрвайтит под углом 60° друг к другу. Оба смотрели в небо, видел только один. "Наверное, Араха гордится мной, узнав, что я нашёл кого-то, кто может касаться меня, и на ком даже полежать можно," — думал дух. "Как же прекрасно, когда кому-то всё равно, что я стрёмная ядовитая тварь, и он всё равно на мне лежит," — думал аланих.

— Жжёшься, — произнёс Шатарёй вслух.

— Ты тоже, — ответил Мхара.

Обоим жгло: ананих огнём, духу ядом. Только ощущение касания, видимо, было важнее. Они лежали так, лёгкий ветерок с трепетом касался их мёртвых душ. Лепестки цветущих цыхэцы опадали сверху и на Мхара тут же сгорали, едва дотронувшись до его полуматериальной кожи и одежды. Здесь, на берегу Ваэрвайтит, цыхэцы цвели круглый год. Шатарёй всегда любил эти ядовитые кусты, опушённые пышными белоснежными соцветиями. У них была какая-то своя холодная, мёртвая и одновременно с этим убивающая красота, не свойственная ничему, кроме них. Скосив взгляд, аланих посмотрел сначала на Мхара, потом на цыхэцы. Пусть Гоэрэго ассоциировался с огнём и тьмой, с сочетанием чёрного и красного, а цыхэцы со льдом, с чем-то холодным и светлым, с белым снегом и сероватым инеем, сейчас Маното показался Шатарёю таким же упавшим с ветки белым цветком: так же прекрасен, так же оторван от мира, так же одинок, так же прожжён внутри. "Если ты меня используешь, то делаешь это так изящно и безболезненно, что я не буду тебе противиться," — подумал аланих и улыбнулся.

Глава 35

Тридцать первый день Лицыхэнхо. Маируддаа.

В здании парламента редко кто-то бывает, обычно не чаще, чем раз в нхо, но в последнее время всё сильно поменялось. Всего за тридцать один день парламент был созван уже дважды, сегодня насчитывался третий раз.

Цок-цок — зазвякали металлические подошвы сапог о глянцевый пол. В зал совещаний вошёл Гамиртэри, представитель расы аэма. Пока что здесь был только Ярэшт; аланих сидел во главе стола, призакрыв пустые глаза и скрестив пальцы.

— Аэнаимэ, Ярэшт, — бросил вошедший, занимая своё место. — Выглядишь одиноким. Что-то новое случилось или всё скорбишь о сестре?

— Не напоминай, — оборвал её Ярэшвэ. Гамиртэри подошёл к нему сзади, обнял за шею, произнёс:

— Полно, не стоит. Вэррэ ведь приходит к тебе из Чертога Смерти. Вы с ней всё равно любите друг друга без памяти — стоит ли переживать о том, что вас разлучает смерть? Она так долго мстила за тебя. Ты должен быть ей благодарен.

— Я благодарен ей, даже не представляешь, на сколько, — аланих попытался освободиться, но аэма только крепче сжал руки и уткнулся носом в пушистые белые волосы Ярэшта. — Обычно она приходит раз в два да, но я не видел её с огуда этой мири.

— Сбегать из Чертога Смерти — задача не из лёгких. Или у вас что-то случилось? — заволновался Гамиртэри. Ярэшвэ ответил:

— Из её соратников в живых остались только Рёхо и Яймо, при чём Яймо пропал без вести. Она до сих пор обижена на меня за смерть Имги, а в огуда я ещё отказался мстить за неё Шайгэме.

— Не волнуйся, ты же знаешь, что всё делаешь правильно, — успокоил его аэма, продолжая обнимать. — Шайгэма искупит свою вину сам, не стоит увеличивать его страдания. Имгу ты убил, следуя законам. Не волнуйся, Лэих-Ярэшт. Можешь приходить ко мне и всё рассказывать, если хочешь.

— Гамиртэри, мы всё равно всё про тебя знаем, — в зал, шлёпая босыми ногами, вошло Ацамини, гития. За ним шёл иллюхэ Каэёма. Гамиртэри отпустил Ярэшта и сел обратно на своё место на скамейке, оправдавшись:

— Ярэшт выглядит грустным, разве могу я это так оставить?

Ацамини и Каэёма опустились на лавку рядом с аэма.

— Аэнаимэ. У вас как жизнь? — спросил Ярэшт, всё ещё не меняя позы.

— В нашем районе недавно был терракт, — сказало Ацамини. — Слава богам, наш дом не пострадал, но вот до соседних гиэмрами огонь добрался. Лёу, Угшу и Аому воду туда носили, гасить это всё.

— В обществе вайто голод всё сильнее, — произнёс Каэёма. — Позавчера умер мой товарищ Амаэт. Мои друзья из вайто общинкой живут небольшой, ранише их много было, сейчас остались только Гаэмори, Сёитха, Вамэнэ и Рё. Да ещё шата один у них живёт, Яймо.

— Про терракты, про вайто — всё обсуждать сейчас будем, — ответил Ярэшвэ. Тут в зал вполз представитель шата, Тирдза, вместе с идущими следом саних Ниэми, тшатэ Рояной, сирюкё Ве, ритху Тхихт и бахрой Лорто, которую Ниэми вела на верёвке.

— Аэнаимэ, — как обычно поприветствовал их Ярэшт. — Все в сборе или кого-то не хватает?

— Все, — ответил Гамиртэри. — Начинаем.

— Сегодня у нас два вопроса: давать ли права вайто и как прекращать даэмару, если не давать? — объявил Ярэшвэ. — Начнём с первого вопроса. Что думаете насчёт этого?

— Какие права они хотят? — уточнила Ниэми.

— Существовать, иметь землю и выходить из города, — перечислил Ярэшт.

— Мне кажется, право существовать точно можно им дать, — изрекла саних, подумав немного.

— Согласен с Ниэми, — присоединился Ве.

— На право выходить из города можно наложить ограничение: например, вайто смогут выходить только на расстояние 400 ŋ от Каэёмы, или только на мири, — предложило Ацамини. — Так им будет даже лучше, ибо в других городах ещё и не думают давать им права. Они смогут выходить из города, но не смогут ездить по другим городам.

— Вот эта идея мне нравится, — согласился Гамиртэри. — Кто-то не согласен с Ацамини?

Глава 36

Вдруг стекло из одного из окон с дребезгом вылетело, и на солнечные блики на полу приземлилась Ярьянэннэ. Встав и отряхнувшись, она произнесла:

— Аэнаимэ и сииэ. Через дверь меня не пустили. Я с предложением от участников даэмары.

— И что же вы предлагаете? — настороженно спросил Ярэшт.

— Сделайте одного из нас членом парламента.

— Зачем? Дадим вам права и будет вам хорошо, — не поняло Ацамини.

— Если вы дадите вайто право иметь землю, значит, дадите им гражданство, а из этого следует, что будете обязаны добавить в парламент одного вайто, — объяснила Ярьянэннэ. — Сделайте это сразу, так будет удобнее. Не надо будет ворошить конституцию...

— Мы можем не давать вам гражданство, — оборвал её Гамиртэри.

— Дайте вайто права, и мы перестанем устраивать терракты, — настойчиво попросила Ярьянэннэ, понимая, к чему клонится спор.

— Это опасно. Вы и бесправные много проблем приносите, — отмахнулась Рояной. — Мы пока обдумываем это.

— Я не вайто, — поправила Ярьянэннэ.

— Предлагаю просто дать место в парламенте Ютшу, — раздалось сзади. В противоположном от Ярьянэннэ углу зала стоял Вардаи.

— Ютшу на четверть, но всё-таки гития, — отрезал Ярэшт. — Если давать место вайто, то чистокровному.

— Хорошо. Просто дайте место, там уж мы сами решим, — о дверной проход облокотился Шатарёй.

— Не хватает одного, — тихо заметил Каэёма. Все выжидающе посмотрели на стену, противоположную двери.

— Кто сказал, что я не могу появляться где хочу? — вопреки ожиданиям, дух Мхара явился из огня за спиной Ярэшта. Дояталю инстинктивно сложили из пальцев молитвенный жест.

— Дайте вайто права и гражданство, — Шайгэма повторил просьбу Ярьянэннэ. — Кого отправить в парламент — решим традиционно, голосованием.

— Я буду слушать кого угодно, кроме тебя, — огрызнулся Ярэшвэ.

— Не ты ли несколько да назад отказывался мстить мне за Вэррэ? Чем же я тогда тебе так не нравлюсь? Убийствами? Я сожжён, меня долго пытали, меня продолжают пытать. Я уже искупил их. Ты же справедлив ко всем, Ярэшт. Я слышал, что ты сказал в двадцать пятый день Лицыхэнхо, уходя от пятьдесят третьего гиэмрами, — изрёк Мхара.

— Ты искупил прижизненные убийства, от посмертных тебя уже ничто не очистит, — отрубил Ярэшт.

— Не так уж их и много было, — пожал плечами дух. — Хоть сейчас всех назову. Саянэ, Лекйу, Оэрэу, Эинэи, Кеэгии, Льёнэ, Гэеноо, Иунэи, Ии, Эинмои, Таишаи, Наэна, Раинэира, Наимэ, Ираэм, Шоараи, Гимирии, Куймурёцо, Ваё, Гарморэри, Таинии, Жодо, Ёйгаи, Юнуу, Мэймаи, Йрэлоо, Ирдэгири, Ямуну, Шаувои, Вэнгаэмут, Амаа, Щирмитэрии, Нгаваэ, Роймонигу, Урйяргэрцэри, Шхоми, Онгэирдаи...

— Хватит! — оборвал его аланих.

— Возвращаемся к теме: вы дадите нам место в парламенте? — напомнил Шатарёй. Воцарилось молчание.

— Место в итоге дали, — закончил Мхара свой рассказ Ацы. — Поможешь нам с голосованием, Ацы-фэй?

— Ринигайс, — согласилась Арэицы. — Что надо сделать?

Шатарёй снял с плеча сумку и отдал вайто. Ацы заглянула внутрь: там лежали листовки с пятью написанными чернилами именами: Гаэо Вардаи, Гаиго Ютшу, Рамаи Яз, Гаэмори, Аё Уньгэ. Шайгэма объяснил:

— Это листовки для голосования, каждый вайто должен отметить одно имя. Шатарёй провёл перепись, листовок здесь на две больше чем вайто в Каэёме. На обратной стороне каждой кратко написано про каждого кондидата.. Вы тоже должны проголосовать, все, кроме Вардаи.

Ацы не задумываясь обвела чернилами имя Вардаи, отдала листовку Шатарёю и спросила:

— А ты не голосуешь, Мхара-шу? Ты ведь тоже вайто.

— Я мёртв, я не должен голосовать, — покачал головой Замада.

Ютту и Каоба ещё долго бегали по мёртвому району, раздавая листовки. Голосование длилось с тридцать пятого дня по сороковой.

Шёл тридцать седьмой день Лицыхэнхо. Туман стелился над Каэёмой. Где-то во тьме переулков Мёртвого района Яймо встретился с Мхара.

— Идём. Ты нужен в нашей общине, — тихо изрёк шата.

Шайгэма чувствовал, что что-то здесь не так, но знал, что сделал уже всё, стобыл должен. Дух молча последовал за Яймо.

Глава 37

Шата привёл Мхара в подвал, где обитал сейчас. В нос духа тут же бросился знакомый ненавистный запах — запах Сёитхи.

— Сёитха, — прошипел Маното с отвращением. — Яймо, зачем я здесь?

— Чтобы весь этот ужас прекратился, — ответил Яймо.

Никого, кроме Сёитхи и пришедших, в подвале сейчас не было. Воцарилась зловещая тишина.

— Кто ты? — спросил полукровка, медленно подходя к стене, где на крючьях висел шест для вешанья плащей.

— Неужели ты правда не помнишь меня? — удивился Мхара. Врач снял шест со стены. Дух объяснил:

— Я был самым жестоким Каэёмским вайто-убийцей, известным как Замада, Шайгэма, Маното и так далее.

— Вот именно, был, — презрительно бросил Сёитха с акцентом на последнее слово, резко прижав Мхара к стене так, что стержень оказался зажат у духа в зубах. От касаний вокруг головы Мхара вспыхнул огонь, но Сёитха держал стержень в тех местах, докуда пламя не доставало. — Ты не более, чем гаснущий язычок пламени на конце прогоревшей лучины.

Сёитха вставил стержень в предназначенные для этого крючки, и Мхара остался висеть так, на бзы не доставая когтями ног до пола. Яймо затушил единственный освещающий подполье факел, достал из-за спины лук и стрелу, натянул тетиву. Прошуршав по воздуху, стрела вонзилась в правую ладонь пленника. Шата натягивал лук до скрипа основания ещё три раза. Прострелив вторую ладонь и обе стопы Замады, Яймо просто покинул это тёмное подземелье. Сёитха тоже ушёл. Кровь не капала из ран на пол, но от этого было ещё больнее. Была бы кровь... Но крови не было. Ни капли.

Гоэрэго не знал, сколько времени прошло с того момента, как он попал сюда, но здесь дух находился уже больше четырёх да. Судя по тому, что обитатели подвала спали, наступила ночь. Казалось, что Мхара почти свободен, но на самом деле он буквально не мог пошевелиться. Стержень в зубах полностью обездвиживал верхнюю часть тела, стрелы пригвазживали к стене ладони и стопы. Чтобы просто находиться в этом положении нужно было прикладывать усилия, хотя освободиться или в принципе шевельнуться было невозможно. Боль удерживала. Бледный и охваченный огненным ореолом, Мхара испытывал безумные страдания, даже не имея возможности показать это. Признаков жизни в нём не наблюдалось уже третьего дня. Запах Яймо и Сёитхи, которых дух люто ненавидел, постоянно витал в подземелье, увеличивая муки пленника неутолимой жаждой отмщения: из-за Сёитхи Мхара потерял зрение, из-за Яймо он, собственно, оказался здесь. Но ещё больше он ненавидел самого себя и свою самоуверенность. Ну что за рээрии внушили ему, что с ним невозможно ничего сделать? Мог ведь просто не идти... "Ничтожество. Ты слишком горд, чтобы существовать," — прозвучал в голове голос Шамаэ.

Дух висел так и ждал смерти. Не освобождения, не окончания мучений — именно смерти. Он уже устал от этого ужасного бессмертия, полного боли и нервов. Ощущение незаконченности жизни во время казни подтвердилось, так может подтвердится и нынешнее ощущение завершённости? Да, Мхара уже сделал всё, что хотел. Эта история должна закончиться, при чём сейчас окончательно.

И смерть пришла. Явилась в том образе, в котором ждёт её любая блуждающая душа. Десятикрылая Ветты для тех, кто прожил нормальную спокойную жизнь; для жестоких убийц, для эталонных представителей вида, для посмертных политических преступников, повернувших мир, для страдальцев из тени, для непризнанных гениев, для таких, как Мхара — для них существует только тёмная Смерть, для них есть только троекратно оцепленный нимбами бог-изгнанник. Падшему Мхара явился Вамэнэ. Он возник из ниоткуда во всей своей красе: чёрная как каэёма ряса, глаза будто бездонные дыры, в белой костлявой правой руке с длинными чернеющими когтями зажата острая коса, вокруг головы три нимба в трёх плоскостях: горизонтальный, весь утыканный шипами — символ причины мучений, вертикальный, кровоточащий — символ результата мучений, и диагональный, распространяющий вокруг себя тьму ореолом — символ избавления. А для не имеющей зрения души Вамэнэ был ничем более острого могильного запаха, веяния заброшенных окраин или вымерших мест — ничем более конца.

— Что после смерти все равны сказал живой, — произнёс рээра, цитируя самого Шайгэму. — Ты сполна искупил свои деяния. Исчезни с миром.

Бог с размаха провёл лезвием косы по макушке духа, и Мхара рассыпался пеплом и искрами, растворяясь в воздухе.