Алексей Тарасенко

Внутри Круга

Часть 1, Глава 1.

Тарасенко Алексей

Внутри круга

Размещен: 26/01/2016, изменен: 26/01/2016. 963k. Статистика.

Аннотация:

Геостратегическая комедия. Февраль 2009-го года. Mein Herz Мне снятся большие, красивые, готические, высокие, деревянные, полыхающие огнем с искрами башни. Мне снится, что в борьбе я сокрушаю булавой сталь. Мое сердце! Ты вынесло все! Я сжимаю кулак и вижу, какое ты - мое сердце! Стальное, бьющее кровью в вены, дающие живительные соки моему обезумевшему мозгу. Кого ты оплакивало и на что ты было готово, мое сердце? Почему ты многократно разрывалось от смертной тоски, страха, боли и печали потерь, но все равно стучишь? Кого ты мне дало пережить? Погибших родственников, возлюбленных, боевых товарищей, хороших и добрых руководителей, гуманных недругов, снисходивших к моей вражде с ними? Ты очерствело, но ты не умерло и даже не устаешь, не требуешь себе передышки. Ты все выдержало и ты все выдержишь. Потому что нет покоя для безумных, идущих в ночи наугад среди опасности от врагов. Нет покоя тем, кто постоянно и методично ищет приключений на свою непоседливую задницу. Нет покоя тем пытливым умам, которые, имея работающие жизненные механизмы, желают вникнуть в их суть и все нахрен раскурочивают! Нет предела тебе, человек! Потому что как море глубоко, как небо высоко, как горизонт широко раскинулось над землей твое безмерное и ничем не ограниченное безумие!!! И все перенесет сердце, бьющиеся в такт истории. Все перенесло мое сердце. Все выдержало. Не выдержало оно лишь один раз

Алексей Тарасенко.

ВНУТРИ КРУГА

(третья икона Сатаны)

Геостратегическая комедия

Это тебе сам Сатана подсказал, что меня Шикльгрубером зовут!

Посв. С.Т.Н.

МОСКВА 2009 г.

Часть 1-ая.

"Национал - социализм с человеческим лицом".

Глава I.

Падение самолета.

Ах, sir, вы совершенно правы относительно моей неправоты, и Ваша грубость утончённа и весьма к месту.

11 декабря 2116 года, пятница.

Я выбегаю из машины:

― Йохан? Где ты? Йохан?

Но Йохан всегда здесь и от меня не отстает... Он, как всегда, тащит с собою наш лэптоп, на ходу то роняя его, то пытаясь вынуть из его корпуса спутниковую, облаченную в пластмассу телескопическую антенну...

Боже мой! Перед моими глазами предстаёт картина колоссальной трагедии...

Но...

Что-то здесь не так...

Я спрашиваю Йохана, не видит ли он

Что здесь не так?

― Пока не вижу!

Мы бегом пересекаем заснеженное поле, мы приближаемся к упавшему здесь полчаса назад пассажирскому авиалайнеру. Йохан настраивает связь с Интернетом, пытаясь одновременно с этим дозвониться столичному начальству...

Навстречу мне бежит пожарный и размахивает руками:

― Это - вы? Это - вы?

Кто - я?

Я еще не вполне понимаю, о чем он, когда мы уже втроем продолжаем бежать к самолету...

Я знал его, я знал его... я знал о нем... его "вели", когда отказал двигатель, мы с Йоханом были на военной базе...

Ах...

Спецы по авиаавариям, предотвратители катастроф, которые уже лет восемь не видели в глаза настоящей авиакатастрофы. Босс и его приемник. Бюргер. В правой руке - стеклянная бутылка с пивом, в левой- сосиска.

Как будто специально, напоказ, с лайнера снята, как скальп, обшивка - аккуратно сверху.

Это - для того, чтобы мы видели и чувствовали боль... Черные кости, с которых пеплом спадает сгоревшая плоть, и сладковатый запах жаренного человеческого мяса. Кто-то "прогорел" полностью, кто-то - нет.

Мертвые тела, картина, не снившаяся и Босху. Грешники, стройными рядами выстроившись в очередь, идут в ад. Их тела испепелены и дымятся, и над всем этим, как насмешка, их вещи из багажного отделения. На дереве висят - черный, белый, зеленый, цвета морской волны - лифчики! Их еле - еле шевелит ветер.

Какой-то пожарный разворачивает брандспойт, но потом не может ответить на мой вопрос, зачем ему это надо. Пожара уже нет, и отдельные (кажется, что ими никто не руководит) пожарные пеной тушат последние язычки пламени, которые еще долизывают слегка то, что осталось от пассажиров и их вещей.

Всеобщий шум и гам, крики пожарных, какие-то указания в мегафоны кажущиеся сейчас совсем неуместными, всеобщий гвалт совершенно не соответствует трагической торжественности момента, и моя память воспроизводит * * ** * * Бетховена, навязчиво прорезая восприятие происходящего, немного снимая негатив эмоций от увиденного, вводя в соответствие "картинку" и "звуковое сопровождение".

Но...

Йохан?

Что-то здесь не так!

Йохан наладил соединение с Интернетом, дозвонился в Берлин правительству, которое уже оперативно на ногах, и первое что они нам выдали, так это карту местности, где мы находимся!

** вашу мать! Да я и так знаю, где я нахожусь!

Я кричу Йохану, чтобы он срочно, подтвердив полномочия, связался с "German Airlines" и узнал, сколько пассажиров летело этим рейсом...

* * *

Летчики повели себя героями. Самолет падал на город - они отвели его от города, спасая жителей. Самолет падал на лес - они отвели его от леса, спасая пассажиров...

За это Господь смилостивился над ними и они не горели...

Хотя, что там?

Им почти это удалось...но...

Йохан, твою мать!

Что здесь не так?

Во мне еще колобродит выпитое на американской авиабазе пиво...

Йохан!

* * *

Лайнер пропахал заснеженное поле, он тормозил, оставляя за собою глубокую борозду - вперемешку снег, землю и камни!

Камни!

Пахнет авиационным керосином. Баки вспыхнули - но не взорвались, полупустые баки топлива. Был недолгий пожар, частично оставшееся топливо вытекло и теперь маленькой речушкой устремилось вниз под откос этого оврага.

Ах, если бы не овраг! Корпус лайнера аккуратно, как змей, прополз брюхом по полю, и потом так же аккуратно по оврагу... Здесь-то и треснули баки. Лайнер надломлен в нескольких местах, но все равно не распался на куски...

Йохан? Скажи мне - что же здесь не так?

Пожарник кричит, что ему был дан приказ - слушаться во всем меня, что меня уже назначили руководить операцией...

Но что за операция? Мы никого уже не можем спасти. Никого!

Говорю ему о топливе, которое стекает в овраг, о том, что надо рыть каналы - отводить керосин подальше и потом поджечь! Предупреждаю о камнях, спрашиваю, нет ли у пожарных пластмассовых лопат - чтобы работать без искры?

Я поворачиваюсь и смотрю на старое и большое, уже поваленное дерево, толстая ветвь которого "сняла скальп" с пассажирского салона... Зачем это? Как айсберг - "Титаник", но айсберг погубил "Титаник", а здесь... как будто бы кто-то очень жестокий хотел показать нам, что может статься с человеческим телом. Зацепившись крылом, от чего то сдеформировалось, самолет несколько провернулся вокруг этого дерева, прежде, чем дерево упало, обнажив корни, которые как чьи-то исхудалые руки тянулись к небу в немой и бессмысленной мольбе.

Бренно все...

Во мне колобродит "Будвайзер", борясь с остатками плохо пережеванной сардельки...

* * *

Вприпрыжку, время от времени проваливаясь ногами в дыры истлевшего, еще дымящегося пола салона, барабанным треском отзывающимся на каждый наш шаг, держась за перепачканные человеческим осыпающимся пеплом пассажирские кресла, мы направляемся к кабине летчиков, которую я открываю универсальными для всех кабин всех авиалайнеров ключами... В обожженный замок ключи еле-еле входят, застревают там, потом усилие - и дверь отрывается вместе с петлями.

* * *

Теперь я понимаю - я чувствовал это! Кто-то должен был выжить. Странно лишь одно - каким-то сверхъестественным образом мне казалось, что выживет всего один. На секунду мне кажется, что тем, кто был в кабине это удалось, но...

Пока мы с начальником пожарных команд философически (на самом деле нас просто как пыльным мешком по голове огрели) смотрим по сторонам, мой молодой друг и подчиненный Йохан быстро осматривает лежащие здесь тела: летчика, его помощника, штурмана и стюардессы. Да... они заслужили, более почетную, но все же смерть! Йохан смотрит на меня и качает головой:

― Нет! Они все мертвы...

Но это совершенно не соответствует тому, что я чувствую:

― Йохан! **я буду! Живые есть и они в опасности! Надо искать!

Йохан получает информацию по пассажирам из "German Airlines" и выбегает в салон считать трупы:

― Со сгоревшими стюардессами их должно быть сто пятьдесят восемь!

Мы с пожарным выбираемся наружу - лицезреть, как пожарные еле сдерживают натиск бюргеров...

Ах, мой милый бюргер! В правой руке - бутылка с пивом, в левой - вилка с сосиской!

По диагонали истоптанного поля бежит пожарный с металлической трубой от брандспойта.

Я говорю начальнику пожарников, что спасательной операции не будет, и поэтому сейчас очень важно не дать бюргерам затоптать след, пропаханный самолетом, потому как это очень важно для расследования катастрофы.

Пожарный отвечает, что у него для этого слишком мало сил, но потом, взяв где-то мегафон просит бюргеров разъезжаться, потому как они мешают, и их помощь не нужна.

Послушные, всегда очень послушные бюргеры быстро садятся в свои машины, дешевенькие старенькие "опели" и "пассаты" и сваливают по домам, но только лишь для того, чтобы уже через полчаса вернуться и "помогать" всем, кто здесь будет из официальных служб. Бюргеры привезут горячий кофе, булочки- пончики, грибные супы из пакетиков и одеяла...

Я спрыгиваю из проема отвалившейся при падении двери самолета, напоследок взглянув на сгоревший труп женщины (замечаю это по силиконовой груди, голубым блеском "скрашивающим" общий здесь черный), держащую у себя над головой испепеленную ... наверное все-таки женскую маленькую сумочку.

Что там у нее? Что такое она могла вознести - показать небесам в последние секунды своей жизни? Что там за драгоценность, что ее можно так вот держать (и в такой момент!) над головой?

Золотая вставная челюсть пра-пра-пра-бабушки? Семейная реликвия?

Что?

Я неловко падаю на землю, и на меня тут же наваливается, вопя, американский, так же как и я, не вполне протрезвевший полковник - тот, с которым мы только что пили пиво на американской военной базе...

― Что?

Он орет будто я глухой... хотя... небольшая оглоушенность и есть... Трупы...шок... пиво... сарделька! Американский полковник спрашивает меня, чем может помочь и сообщает, что вслед за ним - только немного медленнее, едет автоколонна с его ребятами, которых там около роты...

* * *

― Будете создавать второе кольцо оцепления! - ору я в ответ этой башке, на которую зачем-то надета каска, а на каске, за резиновую ленту зачем-то засунута американского типа армейская рация. От этого каску намного перевешивает в бок, и полковник время от времени ее поправляет.

― Только не давайте своим солдатам смотреть на это, - показываю я в сторону рухнувшего самолета, откуда, как можно и издали хорошо разглядеть, виднеются сгоревшие, иногда до костей, трупы.

Американец посмотрел в ту сторону, и, не переставая жевать жвачку тихо ответил: "Угу!".

* * *

Но... Йохан!!! Что же здесь не так?

Через полчаса американские солдаты с авиационной базы, на которой нас так напоили американским пивом "Miller" (убеждая, что в Америке оно самое лучшее), уже стояли во втором кольце оцепления вокруг самолета, не давая нашим сердобольным гражданам помогать мне разбираться на месте со все еще льющимся из треснувших баков топливом...

Тогда бюргеры дают себе волю вдоволь позаботится об американских солдатах - чуть ли не насильно одевая на них одеяла и потчуя горячим кофе из термосов. Едва же заметив проходящего рядом с ними, но с другой стороны оцепления немца бюргеры, перебивая друг друга, начинают кричать о том, что могли бы принять участие в происходящем в качестве добровольных помощников.

Где-то над нами начинают кружиться несколько американских вертолетов, потом один из них садится, оттуда выбегает лейтенант- помощник полковника, бежит к нему, полковник машет ему в мою сторону...

Господи! Я даже знаю, что будет дальше...

Американское навязывание помощи!

Чем же их занять? Вру, что трупы из кабины самолета нужно срочно вывезти в ближайший госпиталь - в морг!

Пожарники слили топливо в овраг, направили его куда подальше и там подожги сигнальной ракетой. Никакого взрыва. Топливо просто вспыхнуло и немного погорело...

--Вот, как и первые несколько баков - сказал Йохан...

Что здесь не так?

Опасность миновала, и теперь хоть немного, но можно расслабиться. Постепенно на больших "BMW" подъезжают полицейские и заменяют американских солдат. Закутанные в одеяла, с пластиковыми стаканчиками дымящегося кофе в руках они садятся в армейские машины для перевозки людей. И что же? У наших бюргеров теперь есть возможность заботится о ком-то еще!

* * *

Но все равно что-то не так... Йохан посчитал трупы и...

Я так и думал - одного нет...

Я это чувствовал! Нам есть чем заняться! Все начинают рыскать. Нужно всего одно тело... тело... тело...

А я почему-то совершенно уверен, что этот кто-то - жив!

Бюргер! Обо**авшийся, наложивший в штаны... он прячется в туалете авиалайнера, его, по счастливой случайности не опалило огнем... Он, дурак, зажал в правой руке бутылку с пивом, в левой - вилку с сосиской, как * * **ку своей жены, он о* * ** * *ся, но он - жив! От него пахнет * * ***ом, но...он будет жить! Теперь и за всех остальных! Обязан!

Но пока это только лишь мои фантазии... хотя и очень яркие. Полулысый, жирный бюргер, в очках, конечно, с жемчужными вставными зубами, в клетчатой рубашке и в джинсиках, на ногах, конечно, кроссовки, хотя на дворе и снежная, холодная зима.

Живи, дурачок!

Ну, где же ты, * * **ка?

Небось со страху, от напряжения, так стиснул бутылку, что она разбилась- порезала тебе руку, но ты не можешь остановиться и все рано машинально пьешь - только теперь собственную кровь? Вот почему ты молчишь?

В левой руке - сосиска, которую ты давно сожрал, но не можешь остановиться со страху - и теперь ешь собственное запястье, изглодал его до костей?

Тут такие же, как ты, бюргеры - сгорели... вот одна женщина с силиконовыми * * ** * *ми над головой подняла дамскую сумочку, прежде, чем умереть...

А ты жив, и теперь просто обязан жить за всех за них...

Ну, где же ты?

Я уже почти готов стать мягким и пушистым. Как там у американцев? "Кити- кити-кити-кить"?

* * *

Йохан, что-то тут не так?

Мы считали тела...

А может он, теперь с сосиской и пивом - сидит и смотрит новости по телевизору и ухмыляется?

Меня терзают подкрадывающиеся сомнения - может, мною уже обожаемый бюргер просто не полетел? Положил чемодан в багаж - и все. А там...

Но нет! я слишком ярко представляю себе бюргера! Я уже слишком поверил в то, что он где-то рядом - и жив! Да и самолет-то упал не потому, что взорвался. Отказал двигатель, потом второй, неудачная попытка сесть, попытка уйти от города, от леса... последнее поле...

Уже почти получилось - и тут такое!

Как же все несправедливо на земле!

Я смотрю распечатку, информацию по пассажирам - тут одних только детей тринадцать штук! Боже!

Какая-то молодая мамаша с младенцем...

* * *

Если гениальному д* * ** * *у Йохану (в чем-то он уже гениальней своего учителя) все время твердить о том, что ты хочешь узнать, то Небо, услышав глас твой, твой вопрос, ответит тебе через р* * ** * *яя Йохана, да так, что он сам и не заметит, как стал проводником божественного ответа!

Бюргера нет...но он есть...

Я не обоняю его п* * **жа, но это совершенно не значит, что он не о* * ** * *ся...

Просто он...

* * *

Боже!

Йохан тычет пальцем в небо:

― Босс! Смотри!

С неба к нам приближается...

Теперь я все понял, что мне казалось, было не так - у самолета не было...

Меня смутил вопрос самому себе про сортиры...

У самолета не было...

Прямо на нас опускается, правда еще далеко

У самолета не было...

* * *

Хвостового оперения! А они имеют возможность самостоятельно планировать! Хвост с куском пассажирского салона! Вот! Мои предчувствия оправдались - вот оно! Там... метрах в трехстах от земли парит последняя, еще не достигнувшая поверхности планеты Земля часть этого борта. Там-то, в хвосте, и расположены туалеты, в одном из которых притаился мною чувствуемый, обо* * ** * **ся и обо* * ** * **ся, с бутылкой пива в правой руке и с сосиской - в левой, мой замечательный, тот, который теперь будет жить за всех погибших на полную катушку, а получив от "German Airlines" деньги компенсации - так и на все сто катушек...

бюргер.

Йохан говорит, что по рации кто-то ляпнул о прибывающем сюда "экстренном" психологе.

* * *

Следующие полчаса мы занимаемся тем, что набившись в джип- "Hammer" американского полковника, несемся по заснеженной пустыне, туда, где, как нам кажется, должно приземлиться хвостовое оперение сгоревшего самолета. Рычит мотор джипа, напрягая двигатель заставляя двигаться машину по кочкам, колеса перемешивают снег с землей и камнями, а в кабине два спеца по авиакатастрофам, американский полковник, медик, психолог и пожарный пытаются доказать всем присутствующим, что хвост самолета летит туда... куда он летит.

Самый трезвый из всех здесь присутствующих, это - мой Йохан. Он по рации связывается с окрестными экстренными службами, убеждая их как можно скорее предупредить местное население о грозящей, медленно приближающейся с неба опасности.

Но сколько этот хвост будет еще сам собою планировать?

Мы смотрим вверх, поочередно выхватывая друг у друга из рук военный мощный бинокль полковника. Полковник, ведя машину, связывается по рации со своими "вертушками", приказывая им идти на перехват.

― Может... того? - спрашивает полковник меня, и я сразу понимаю - по его интонации и хитроватому прищуру, что он будет предлагать дальше, - сбить этот "хвост" на х**н?

В принципе это неплохой вариант, и я бы согласился на него тут же, но...

― Мы сможем сбить его настолько аккуратно, что он упадет там, где вы скажите!

Но я сомневаюсь...

Я все еще вижу перед собой обо* * ** * ***ся бюргера, которого мы не досчитались, и теперь очень четко все мои предчувствия сходятся в одном - он там.

Бюргер спрятался в туалете и плачет.

Мы будем ждать, пока хвостовое оперение не упадет на землю, мы будем на месте настолько скоро, на сколько это только возможно - и спасем его!

* * *

Но мои "предчувствия" о бюргере быстро меняются. Еще минут пятнадцать назад я думал о нем, как об обычном человеке, но теперь... да, он выглядит как обычный бюргер,

пиво в правой...

Но при этом он... необычный! Это или очень святой человек, рыгающий пивом в сортире авиалайнера, или, может быть, гениальный художник, который еще не нарисовал свою гениальную картину, так что Небо теперь столь благосклонно к нему, или это писатель, или поэт, или даже... политик, который изобретет спасительную для человечества формулу мира во всем мире... Кто угодно, но - избранный, я принципиально отказываюсь думать, что там что-то серое и ординарное, хотя...

Может, там и нет никого!

* * *

Через десять минут преследования уж очень медленно снижающегося хвоста самолета, мы, раскрыв рты наблюдаем следующую картину:

Хвост как бы застыл в небе, так, что на секунду показалось что он недвижим, а потом, развернувшись на сто восемьдесят градусов, стал планировать в обратном направлении!

― Боже ж мой! - ору я, - а я ведь знал, что и такое может произойти!

Итак, развернувшись, мы несемся по уже созданной нами колее обратно, снова возвращаясь к месту столь трагичной гибели самолета. Мы снова смешиваем снег с землей, но на этот раз уже в несколько другой пропорции - там больше земли!

Мы возвращаемся к самолету, а над нами уже кружат боевые американские вертолеты, "сикорский" и "ирокез", сильными лучами белого света прожекторов выхватывающие наш опознанный летающий редкоприсутствующий в небе объект из вечерних сумерек. Лопасти винтов режут воздух, вдаряя мощными басовитыми волнами по ушам, разрезая звуки вокруг нас на части, не давая возможности слышать их целиком, так, как они есть на самом деле.

Я кричу американскому полковнику, чтобы его люди ни в коем случае не стреляли, иначе они будут ответственны за гибель пассажира, и полковник смущенно так улыбается мне в ответ, по всему видно, что ему сегодня обломали весьма долгожданный им кайф...

Йохан спрыгнул на ходу из снизившей скорость машины, и побежал со всех ног к толпящимся бюргерам, убеждать их быстрее разъезжаться по домам и прятаться по подвалам.

Полковник командует нам выгрузку, и пока мы еще недоумеваем, зачем это надо, к нам подлетает, сняв массы снега с земли, медицинский легкий вертолет.

Теперь мы можем загрузиться туда более основательно, и наш небольшой междусобойчик- клуб для избранных распадается. В вертолет тут же влетают медики с носилками, все та же "за тридцать, без мужа" женщина- психолог, пожарный и его помощник, а так же я. Последним - как в фильмах про вьетнамскую войну- на лыжи вертолета, держась за поручень и долго опасно не залезая внутрь к нам присоединился полковник, держащий указательный палец свободной левой руки вверх. Взлет!

* * *

А я снова о бюргере...

ты один - из ста пятидесяти...

Кто ты? Я уже хочу его видеть просто потому, что мне любопытно. Он - избранный в моих глазах! Я даже не сомневаюсь в том, что это- мужик...

Мы преследуем планирующий хвост, держась от него на почтительном расстоянии. Значительно ближе - боевые двухместные вертолеты, "стреляющие" в последнюю ошметку пассажирского авиалайнера мощными лучами прожекторов. Нам все видно.

Полковник спрашивает, у кого его бинокль. Женщина - психолог отдает полковнику бинокль и тот еще долго разглядывает из бинокля наш объект.

* * *

Затем он кричит, что видит нашего человека, передает бинокль мне, кричит, где человек, что делает, но потом все начинает жутко трястись, хвост снова делает "финт ушами" на сто восемьдесят градусов, мы пролетаем в опасной близости, в рацию полковника запрашивают, не сбить ли объект, я кричу вместе с полковником громовое:

No!

Я так ничего и не разглядел, а еще через десять минут все, кто был в вертолете, несутся со всех ног к наконец-то упавшему, аккуратно в чистом поле, хвостовому оперению с куском салона потерпевшего катастрофу самолета.

Впереди всех - человек, для которого пять километров бегом за пятнадцать минут - это норма, то есть наш американский полковник. Позади всех - женщина- психолог, на ходу отдающая стремительно от нее удаляющимся санитарам с носилками инструкции о том, что пациенту надо вколоть сначала, что - потом, и как не переборщить с дозой, а то будет аллергия...

С**нь господня!

Полковник, словно ловкая обезьяна карабкается по ошметкам самолетных конструкций вверх к "палубе" пассажирского салона для бедных, туда, где вопреки всем моим предчувствиям не в сортире, а в кресле, аккуратно пристегнутый сидит, нет, не бюргер, каким я его себе представлял, а довольно таки худой и длинный молодой человек с бородкой.

На лице, на волосах и на бороде - изморозь. Парень вцепился мертвой хваткой в свою модного фасона сумочку и...

Ну, хоть что-то от мною представляемого бюргера-

Трясется мелкой дрожью!

* * *

― Ба! - вопит полковник и бросается обнимать этого парнишку, после чего полковника чуть ли не за шиворот отволакивает в сторону женщина- психолог.

В следующую минуту в этого парня вцепились все, кто только мог, и все дружно стали вопить про носилки, которые, конечно, находятся внизу, потому как санитарам тащить их наверх в салон было не с руки. Затем парня быстро осматривают, и, определив отсутствие видимых повреждений, ну, разве что он замерз, но это не повреждения, спускают под руки вниз (а он еще и сам пытается встать!), быстро водружают на носилки, накрывают одеялом, и тут, видимо уже осознав, что спасен, парень перестает трястись.

По его бледному лицу видно, что он обессилел, мы бежим рядом с носилками, но потом на несколько секунд останавливаемся. Страшная гримаса коверкает его лицо, и, напрягши последние свои силы, парень выдавливает- выхрипывает из себя:

― Стойте! Там еще один есть! - и тогда уже теряет сознание.

Один из санитаров тогда довольно покачивает головой, и пока есть пауза, вкалывает "пациенту" успокоительного.

― Хорошо! - говорит санитар своему напарнику, - хорошо, когда они вырубаются! Делай с ним, что хочешь, спасай его, как сам знаешь - он тебе не помешает!

Еще один осмотр, более тщательный, того, что дополнительно от основной части аэробуса рухнуло на землю, хвостового оперения и части салона с ним, не дает никаких результатов. Больше никого, живого или мертвого, мы не нашли.

* * *

Вскоре мы оказываемся в специально приготовленном больничном отделении в стационаре на территории бывшей американской военной базы в Альсфельде.

"Пациент" (видимо, сказывается его молодость) быстро приходит в себя, особенно после уколов, и от вертолета до специального автомобиля его уже везут на кресле- каталке. Опять- таки в кресло это вцепились все, кто мог, хотя и тех, кто "мог" стало немного меньше - к месту падения самолета "обратным рейсом" на американском военном медицинском вертолете отправляются санитары, пожарный, его помощник и полковник.

Полковник на прощание жмет мне руку, желает удачи и говорит, что ему нужно вывести до конца своих солдат из оцепления.

Я связываюсь с Йоханом, приказывая быть на месте за меня. Йохан спрашивает, что делать с прибывшими журналистскими телевизионными бригадами, я отвечаю ему, что слать, естественно, их на **й.

Через пятнадцать минут вижу в экране висящего в больничном коридоре телевизора лицо сильно рассерженного Йохана, громко, на всю Германию, заявляющего журналистам, снимающих его:

― А ну пошли все на **й!

Я закрываю лицо руками, поводя головой в стороны, туда- сюда...

Вслед за этим диктор успокаивает телезрителей, что авиационный керосин, остававшийся в баках упавшего авиалайнера, слит на землю и опасности воспламенения нет. Толпы бюргеров кормят полицейских из оцепления сосисками и поят пивом.

В левой руке - сосиска, в правой-...

* * *

Все складывается более чем удачно и уже через полчаса после обследования "психологиня" получает разрешение "познакомиться с подопечным". Парня ведут в специальный кабинет, он уже переодет в пижаму и на ногах у него мягкие тапочки, а мне разрешают осмотреть его вещи. Как бы то ни было, я тут за главного и могу взять с собой все, что сочту нужным.

Так вот, найдя во внутреннем кармане пиджака этого молодого человека справку о замене паспорта, я эту справку перекладываю во внутренний карман пиджака своего.

Еще чрез полчаса из кабинета выходит эта женщина- психолог, и едва завидев меня - (я подхожу к ней, чтобы узнать как дела) бросается мне на грудь. Она говорит, что этот парень чувствует себя очень хорошо, у него озноб, небольшая температура, но на этом - всё.

― Как он чувствует себя...- я еле выговариваю слово, - пси-хо-ло-ги-чес-ки?

― Думаю, лучше, чем мы с вами вместе взятые...

У него нормальная для такого случая временная "подвижка кровли". А так... все о"кей.

12 декабря 2116 года, суббота.

Затем мы ждем вместе рассвета и пьем кофе, утром "психологиня" уезжает в Берлин, а я встречаюсь с Йоханом и мы колесим по Альсфельду в поисках той самой пустующей школы, где на протяжении двух недель будет штаб, и где в огромном спортивном зале мы с созданной правительством экстренной командой будем собирать воедино обломки самолета.

Как только мы эту самую пустующую школу на задворках, более похожую на тюрьму, находим... нас вызывают обратно в Берлин, сказав, что на месте собирать улики будет местная комиссия, а мы должны как можно быстрее в столице с компьютерными базами данных определить, что же стряслось с самолетом.

― Этот airbus - основной наш самолет, понимаете? - шипит больным и усталым голосом в телефон министр пассажирского транспорта, - сейчас его снимут со всех рейсов и "German Airlines" капут!

Мы всё понимаем и с радостью на машине возвращаемся в Берлин, потому как перспектива шастать по заснеженным полям в поисках обломков самолета, когда уже и так все ясно, и ничего не изменить, да еще и на холодном ветру - нас не прельщает. Гораздо радостнее мною воспринимался теперь теплый поток от автопечки, обдувавшей мне ноги и корпус.

Я пью пиво и ем сосиску. На какой-то момент мне даже в голову закралась крамольная мысль взять бутылку в руку левую, а сосиску...

Но это я так... не серьезно.

Я думаю о том, что значит жить сразу за всех сто пятьдесят семь погибших, быть привилегированным человеком.

* * *

Три часа пути на повышенных скоростях по автобану и мы пребываем в свой большущий, на двоих, кабинет, смотрим мимоходом на секретаршу, очень огорченную не тем, что погибло столько народу, но тем, что в выходной приходится выходить на работу, смотрим как в факсе кончилась бумага потому что он был "на автомате" и нас в эти часы просто забомбили факсами, смотрим на переполненный ящик электронной почты и слушаем звонки...

Мы разговариваем с министром пассажирского транспорта, с президентом государственной "German Airlines", с замом канцлера, с "чрезвычайщиками", со всеми, кто как один, и я уверен, что они все не сговорились, намекают нам на то, что "airbus" разбился не потому, что он плохой, а по причинам чрезвычайным...

Только официально это должны озвучить мы... И если что-то подобное еще раз с тем же типом самолетов повториться, мне и Йохану не сдобровать.

Я ставлю телефон на запись разговоров.

* * *

Итак, с журналюгами и шишками разговаривает Йохан - ему, бедному, сейчас труднее всех нас, так что я принес ему несколько стаканчиков кофе и отдал половину своих бутербродов.

Я пытаюсь придумать хоть что-то, чтобы в назначенное по инструкциям время выдать "предварительную" версию.

Но в голову ничего не идет. Это ж надо! Восемь лет я не видел ни одной катастрофы вживую! Только учебные пособия, методички...

Мы разъезжали с Йоханом по всей Германии и инструктировали авиадиспетчеров, летчиков, штурманов, стюардесс, повторяли им то, что сами вычитали из инструкций, учебников и пособий...

В перерыве наших лекций - кофе с пончиками и можно покурить. После семинара наши "ученики" в специальных бланках поставят нам оценки. Тогда мы позволили курить, пить кофе и есть пончики прямо во время занятий. Все равно этим людям все и так без нас известно. На нас посыпались пятерки. За всю свою карьеру в качестве такого вот лектора меня только один раз спросили - молодой такой там парнишка был, в чем смысл моей работы?

Но и это парень в опросном листе поставил мне пять...

Я думаю о том, что произошло с самолетом, Йохан на несколько фронтов отбивается от журналюг, посылая их на * * * (это у него хорошо пошло), и от чиновников, что труднее, потому как я требую, чтобы он избавил меня от этих, а чиновники очень настырно все хотят переговорить именно со мной. Приходится подключить секретаршу к несвойственной ей работе - и вот, оказывается, неожиданно, что ей-то достался фронт наиболее интересный!

Она вбегает в кабинет и кричит, что у выжившего не нашли никаких документов!

― Нет! Это не так! - кричу я ей в ответ, и, отвернувшись к спинке своего офисного кресла на колесиках (а на него накинут мой пиджак), достаю из внутреннего кармана бумагу того парня... это временная справка, которая выдается всем, у кого "делается" паспорт. Так... код 01-75... что это?

Звоню в полицию - код "01-75" означает, что паспорт меняется на новый по причине смены фамилии.

Снова вбегает секретарша и кричит, что парнишка тот совсем сошел с ума, утверждает, что он - Гитлер! Я разворачиваю бумагу с кодом 01-75 и улыбаюсь...

Я представляю себе, как стюардессы предлагают всем желающим перейти в соседние салоны более лучшего, и, соответственно, дорогого класса. Эконом класс - может пойти в бизнес. Бизнес - в люкс...

И только один богемный юноша сидит на своем месте в хвосте самолета, где самые дешевые места, и не поддается на предложения стюардесс:

― Можно, понимаете? Можно!

Рейс такой-то, до Франкфурта - на- Майне... там пересадка, настоящий авиа- автобус! Время полета - один час двадцать минут.

Все остальные - переходят вперед и гибнут. Он - сидит на своем месте и остается в живых. Один! Живи теперь, парень, за тех остальных, что погибли. Живи на всю катушку!

* * *

Вбегает Йохан - что делать? Кто выжил? Все хотят знать фамилию того, кто выжил, родственники надеются на то, что выжил кто-то из их близких...

Я разворачиваю бумажку, и в воздухе повисает пауза. Даже телефоны не звонят...

Родственники! Я-то их знаю! Через двенадцать часов - успокоение, принятие того, что случилось как данности... мужчины думают о новом браке, женщины тоже. Психология! Всего двенадцать часов!

Молодые женщины, потерявшие детей и мужей начинают думать, как и от кого они родят еще...

Я разворачиваю эту бумагу...номер кода ноль - семнадцать. Йохан смотрит на меня вопросительно.

― Шикльгрубер - говорю я. - Фамилия единственного выжившего - Шикльгрубер.

Как-то странно все это, но именно в этот момент как будто бы кто-то отверз мое сознание, и я понял, что сгоревшая женщина, о которой я думал, что она в последнюю секунду жизни как дура подняла над головой дамскую сумочку с бабушкиной вставной челюстью, на самом деле, еще, видимо, на что-то надеялась, подняла вверх своего двухмесячного ребенка.

Глава 2

Глава II.

Допрос Шикльгрубера.

Начало - беда лихая, История учит нас тому, что она нас все время учит.

24 декабря 2116 года, четверг.

С момента падения самолета прошло уже около двух недель, и пока мы укладываемся в установленные правилами сроки: через сутки мы уже выдали предварительную версию того, что произошло, затем была еще пара бумажек, которые пошли в правительство, но не предназначались для прессы, и примерно через неделю мы должны выдать еще одну, более детально проработанную версию авиакатастрофы.

Предварительная версия была нами с Йоханом высосана из пальца, но да кто ж нас проверит?

У самолета отказывает один двигатель, но от того, что самолет сделан в Германии, а не в России какой-нибудь, где главное- безопасность пассажиров, за первым двигателем синхронно отказывает второй. Двигатели-то синхронные! Самолет резко начинает терять скорость, и если до этого момента он как раскаленный нож сквозь масло проходил (благодаря скорости) через все встречные воздушные потоки и воздушные ямы, то, потеряв скорость на такой высоте, замедлившись, встретившись с сильным, идущим от земли теплым воздушным потоком, он, все равно, что человек получивший удар под дых, переламывается.

Где тонко - там и рвется.

Но это - только наша версия, которую мы высосали из пальца. И чем дальше - тем только хуже.

На днях нам передали трехмерную компьютерную модель полета самолета. Затем врачи дали данные по погибшим. Вот эта кучка пепла - господин такой-то, вот эта кучка пепла- фрау такая-то... Все это запросто определяется по ДНК.

У нас есть только один выживший свидетель, с показаниями которого мы так и не смогли ознакомиться, прежде всего потому, что не хотели.

* * *

Вы спросите - почему же мы так не спешим связаться с господином Шикльгрубером? А вы когда-нибудь имели дело со свидетельскими показаниями? Если бы я имел власть - то давно бы отменил их к чертовой матери! Почему мы должны принимать это в расчет? Два человека, которым "посчастливилось" видеть одно и то же происшествие, подчас дают абсолютно противоположные, взаимоисключающие показания!

Думаю, что в случае с Шикльгрубером все будет так же... то есть другого, кроме него, свидетеля у нас нет, чтобы противоречить Шикльгруберу, но ему я, как и любому другому, до конца не поверю все равно. Он обязательно что-то преувеличит, что-то уже забыл, что-то для красного словца приврёт. Зачем мне всё это?

А если он еще будет противоречить нашим сделанным на основе показаний приборов выводам? Вот проблем не оберешься! Все, что он ни скажет, я отмету напрочь, сославшись на сильный эмоциональный шок, пережитый Шикльгрубером.

Поэтому мы и не идем в полицейский департамент, когда нас вызывают. Мы больше доверяем показаниям радиолокационных служб, черным ящикам и компьютерным моделям. Вот только совместим трехмерную модель полета самолета с трехмерной моделью воздушных потоков - и увидим, как выдуманный нами поток теплого воздуха с земли и выдуманная нами воздушная яма- аккуратно появятся, чтобы в реальности, которая уже произошла, подтвердить наши выдумки.

Удар под дых самолету...

* * *

А два дня назад мы были на встрече с адвокатами "German Airlines". Эти **ки, зная, конечно, о верхней планке выплат родственникам погибших в авиакатастрофах, зная, что много, очень много, платить им все равно не придется, изображают скорбь и печаль. Наши слова гулким эхом отдаются к конференц-зале основного офисного здания кампании .

-Самолет...- говорю я им. - Рейс GCA-2254 B-FnM.

-Да что там самолет! Людей жалко!

-Выплаты...

-Да что там выплаты! Пропади они пропадом - людей жалко - не вернуть!

Но я-то знаю, что цели этих обязательных по инструкциям встреч - уговорить нас не заявлять о снятии с полетов основной тягловой силы "German Airlines"- базового лайнера, обслуживающего всю Германию на протяжении уже более чем двадцати пяти лет.

Но я непоколебим. Если надо, если факты будут говорить о необходимости снятия этого типа самолета с рейсов, я, не смотря ни на что, буду говорить о такой необходимости. Но что делать дальше - решат уже на самом верху и без нас.

* * *

Входит Йохан и протягивает мне бумагу из полицейского департамента. Я читаю большую, набитую готическим шрифтом надпись: "Повестка". Затем я комкаю этот листок бумаги и пытаюсь им попасть в мусорную корзину, находящуюся в противоположном от меня углу нашего кабинета. Вокруг корзины валяется уже относительно не малая кучка скомканных листиков.

Йохан, как заправский футбольный вратарь ловит на лету эту бумагу и со словами:

-Ты что! Это же пропуск в департамент. Без нее нас не пустят! - возвращает мне ее обратно. - Забыл, что ли? Это уже третья повестка, так что мы уже не можем не идти. Теперь мы просто обязаны.

Ах, ну я совсем уже и забыл... пятнадцать минут до окончания рабочего дня и я надеваю пальто. Вслед за мной - Йохан. Мы выходим на улицу, идем в ближайшую пивную, и там стоим за столиком на длинной ножке и пьем "Пепси".

Йохан снова "проигрывает" ситуацию с самолетом, пытаясь состыковать то, что состыковаться не может. Он настроен на то, что мы, как всегда, часа через пол пойдем уже не стоять, а сидеть в соседнее кафе и там просидим еще часик.

Но мне по мобильному звонит Анна Стерн - женщина- экстренный психолог, первая оказавшая психологическую помощь Шикльгруберу и я иду "пересекаться" с ней - сегодня мы с ней наметили поход в кино.

Напоследок Йохан говорит, что заедет за мною утром.

-Хорошо, - бросаю я ему в ответ, - как раз и позавтракаем вместе...

* * *

После фильма, сюжет которого забылся сразу же, как только мы вышли из кинозала, я пошел провожать Анну до ее дома. Затем она пригласила меня зайти к ней домой, где мы сидели и пили кофе:

-Боюсь, что я сегодня не засну - то ли намекая на что-то, то ли просто имея в виду кофе говорила Анна.

А я спрашиваю ее о Шикльгрубере - что он говорил во время их первой беседы?

-Говорил, что он - Гитлер.

Это я знаю, в этом нет ничего странного - за неделю до катастрофы Шикльгрубер подал документы на смену фамилии...

-Говорил что из эконом - класса пересел в бизнес...

Но потом..

-Но потом к нему подошел ангел и уговорил его пересесть в хвост самолета. Помните? Он говорил, что с ним "еще один есть"?

Я вспоминаю, как после этих слов Шикльгрубера с полковником бегом обследовали упавшую с неба хвостовую часть авиалайнера..

-На самом деле, не вполне отдавая себе отчет в том, что происходит, он имел ввиду это свое странное видение.

Я говорю, что, наверное, Шикль - сошел с ума, но Анна смеется и отвечает что это вполне стандартная реакция человеческой психики на чрезвычайные происшествия.

-Наверняка, поняв, что из всей массы пассажиров выжил только он один, этот молодой человек, может быть даже просто на уровне подсознания, начал искать ответ на вопрос - почему я? Стал искать причину свершившейся на его глазах несправедливости. И вот, его подсознание придумало, и выдало "на гора" ему историю про ангела.

-То есть это его выдумка, но он думает, что это все происходило в реальности?

Анна еще не знает. Ей трудно сказать что-либо:

-Простая защитная реакция человеческой психики. Примерно такие же истории выдумывали раньше солдаты, которые, не смотря на свою самоотверженность, не погибали в бою, когда рядом с ними гибли их товарищи. Это особенно свойственно тем, кто "выжил один из полка".

-Да...- говорю я, - когда гибнут дети, младенцы, все время задаешься вопросом о справедливости происходящего.

Анна, наверное, что-то хочет, но я настолько уже устал и от одиночества, и от очень несерьезных связей, что стараюсь хранить наши начинающиеся отношения от слишком быстрого "разворачивания сюжета". И, по-моему, на сколько я могу судить, она это поддерживает. Я хочу чего-то серьезного, и извините за старомодность, верного, и долгого, поэтому просто встаю и делаю вид что ухожу.

Отходя от подъезда смотрю в ее окна - она смотрит мне во след и машет рукой. Я машу рукой в ответ.

25 декабря 2116 года, пятница.

Пока мы с Йоханом едем в полицейский департамент, по мобильному телефону связываюсь с метеорологической службой насчет трехмерной карты воздушных потоков в том самом месте и в то самое время, как лайнер развалился на части. Молодой человек, делающий трехмерную карту потоков говорит, что карта будет готова только через день, то есть послезавтра, и просил немного набравшись терпения подождать. Я говорю, что ждать нам очень сложно, дескать, поторопитесь, но когда отключаю телефон, мы вместе с Йоханом начинаем блаженно улыбаться, бьем, по-спортивному, друг друга ладонь в ладонь, радуемся и смеемся, что завтра на работе нам будет делать совершенно нечего.

* * *

В полицейском департаменте мы знакомимся со следователем и его помощником, психологом, наблюдающим за Шикльгрубером во время его бесед со следователем, платным консультантом полиции...

Я неприятно удивлен, но психолог - не Анна Стерн.

Психолог - вот он! Тот самый бюргер, с лысиной, бородой и усами, в кроссовках, с бутылкой пива, только без нее. Вот кого я хотел спасти, несясь сломя голову, и рискуя этой головой на американском джипе по заснеженной земле в компании таких же, как и я, психов - фанатиков человекоспасания!

Но теперь я немного даже рад тому, что мы спасли, извлекли из того, что осталось от самолета не такого вот дядьку, но, судя по всему, весьма утонченного, и, наверное, не глупого юношу.

Следователь отводит меня в сторонку "для разговора" и говорит о эксцентричности "господина Гитлера".

-Как? Он уже?

-Да! Со вчерашнего дня у парня новые документы с новой фамилией...

Финиш... Ну так вот, следователь спрашивает меня - не кажется ли мне, что то, что произошло с самолетом - теракт? Еще он спрашивал, возможно ли, скажем, теракт подстроить, но при это все рассчитать таким образом, что будучи одним из пассажиров - выжить?

Я понимаю, к чему он клонит...

-Почему вы не приходили раньше?

-Если мы были вам настолько крайне необходимы, то, насколько я знаю инструкции на этот счет, вы могли бы выслать все три повестки одновременно!

Господин следователь замолчал.

-Мне нечего ему предъявить, а эта сука психолог говорит, что Шикль... то есть

Гитлер вменяемее всех нас вместе взятых.

Я думаю, зачем следователь хочет что-то повесить на Шикльгрубера? Ну, повезло парню, ну что тут такого?

Деньги? Сделать так, чтобы "German Airlines" не платили этому выжившему компенсацию?

Но если пострадавший- душевнобольной, сумма удваивается... Или они сговорились? Но нет, следователь думает о теракте, а не о душевной болезни Гитлера:

-Я так думаю, - следователь как-то слишком много моргает, - этот мог сделать все что угодно, больно болезненно самовлюблен.

* * *

Через полчаса я убеждаюсь в том, что следователь - пусть он и издерганный весь, и нервный такой вот - но не так уж и не прав.

Гитлер - самовлюблен до крайности. Я сижу радом со следователем в комнате для допросов, а за толстым, пуленепробиваемым зеркальным стеклом, в соседнем кабинете, сидят Йохан, помощник следователя и психолог.

С порога Гитлер начинает засыпать следователя упреками - дескать, его отвлекают от дел, он с таким трудом зарабатывает себе на хлеб, его заставили подписаться о невыезде из Берлина, это расстраивает его дела...

Затем он требует сигариллу, а следователь может угостить его только ароматными папиросами.

* * *

Итак, следователь начинает, а я немного смущен, что присутствую при том, как человек вынужден выдавать информацию о себе конфиденциального свойства.

Год рождения, день-месяц, место.

Ваш пол? - смешной вопрос не правда ли?

Адрес проживания.

Наконец Гитлер спрашивает следователя:

-У вас теперь новый помощник?

-А? Нет... - следователь смущается и представляет нас друг другу, хотя я-то и должен быть представлен Гитлеру, а вот его мне можно и не представлять.

В принципе, Шикльгитлер мог бы подать в суд на следователя, но по всему видно что ему все равно, кто и что о нем знает, кажется, что он слишком занят для того, что бы ходить на эти встречи со следователем и хотел бы только того, чтобы от него все поскорее отстали.

За сим следователь перестает задавать положенные протокольные вопросы и переходит к делу. Он просит Адольфа (вместе с фамилией Шикльгрубер поменял еще и имя) снова изложить все по порядку, как он помнит- произошедшее с ним..

Тогда Гитлер говорит, что уже устал повторять одно и то же. Следователь же утверждает (об его инструкциях я не знаю ничего, совершенно) что по делам такой серьезности у любого свидетеля берут показания минимум три раза.

-То есть вы должны повторить свои показания три раза. Протокол ваших вторых показаний будет сверяться с протоколом первых. Протокол третьи- с протоколом первых и вторых...

Гитлер говорит, что был у свидетеля уже не три, а восемь раз!

-Да, но при этом вы рассказали нам все от начала до конца всего два раза! Поймите меня, Адольф Алоезович, я устал не меньше вашего и хочу поскорее все закончить. Давайте договоримся, что вы сегодня еще раз все рассказываете - и на этом наши с вами встречи заканчиваются раз и навсегда.

Гитлер, кажется, сломался. Он говорит, что у него срочные дела в Кёльне и ему нужно туда, а подписка о невыезде его держит.

* * *

Итак, все по порядку. Гитлер, видимо, уже привык к следователю, но мое присутствие его напрягает.

Сейчас он будет говорить что-то, что его смущает...

Итак, Шикльгрубер сел в самолет. Примерно через двадцать минут, ввиду того, что пассажиров в бизнес-классе и люксе было очень мало, стюардессы позволили другим пассажирам занять там пустующие места. Шикльгрубер то же пересел, но время от времени ходил в хвост самолета - подымить в курительном салоне student - класса. Затем дали еду и напитки, а еще минут через пять стали показывать детский мультфильм - на телемониторах в креслах впереди сидящих пассажиров. Потом Шикльгрубер попытался уснуть, и вот в тот момент, как он подумал, что уже спит, он увидел ангела.

Ангел толкает Гитлера в бок (книга Деяний Апостолов, гл. 12, стих 7 - прим. авт.) и приказывает идти, следуя за ним. Думая, что видит сон, Гитлер с легкостью соглашается, идет, а потом, как и ангел- садится в одно из кресел в задних рядах хвостовой части лайнера, и пристегивается. Еще через какое-то время ангел исчезает - едва Гитлер моргнул, до этого не сводя глаз с этого... существа, а еще через несколько минут слышится страшный скрежет, хвостовое оперение с куском салона отрывается от остальной части фюзеляжа - и летит дальше, в то время как вторая часть самолета со всеми оставшимися в нем пассажирами камнем устремляется вниз.

-И в этот момент я как бы проснулся! Понимаете? До этого я принимал все за сон и подчинялся ангелу, просто желая узнать, что же будет дальше!

Я прошу Гитлера показать траекторию движения части лайнера с остальными пассажирами - Гитлер машет рукой, при этом, видимо, для придания большей правдоподобности своему жесту, все это озвучивает:

-Вот так вот! - воу!!! - и я удивляюсь схожести жеста этого парня и траектории падения самолета, что видел на компьютерной модели.

* * *

Потом идут, наверное, стандартные для таких ответов вопросы.

-Принимали ли вы наркотики?

-Пили ли вы спиртное?

Ну и т.д. и т.п.

Затем начинается перерыв, и следователь приглашает меня в комнату за стеклом, где живо что-то обсуждали помощник следователя, психолог и Йохан.

Следователь говорит, что все вопросы ничего не прояснили, а потом я еще раз выслушиваю лекцию психолога о том, что уже слышал от Анны Стерн - о защитной реакции психики человека после каких-то там произошедших с ним кошмаров.

Следователь спрашивает меня, нет ли у меня к господину Гитлеру еще вопросов. Я отвечаю, что нет:

-Тогда, - говорит следователь - как только господин Гитлер появится снова в кабинете, я сообщу ему, что он свободен от подписки о невыезде, и что мы с ним встречаться больше не будем.

* * *

Мы стоим с Йоханом у входа в департамент и курим, а через какое-то время из дверей почти вместе весело так и стремительно, почти выбегают, но каждый в свою сторону, Гитлер и психолог.

У Гитлера - какая-то большеформатная папка, которые обычно носят с собой художники, у психолога - большой и толстый коричневый саквояж.

Психолог обут в кроссовки, и, кажется, что он вот-вот достанет откуда-нибудь бутылку пива. Он улыбается и кивает нам на прощание, сделав почтительный поклон. Мы так же отвечаем доктору улыбками и машем руками ему на прощание:

-До свидания, господин доктор!

-Не дай бог вам, ребята, быть моими пациентами - отвечает нам он.

Мы улыбаемся и даже немного смеемся, а потом мне на мобильный звонит Анна.

Высоко в небе летит- гудит самолет, но даже с такого расстояния я могу определить по силуэту, что это именно тот самый тип авиаавтобуса (буквально так, да!) - что и тот, который недавно разбился.

У меня перед глазами снова появляется сгоревшая мать, поднявшая к небу сгоревшие руки с обугленным ребенком.

4 января 2117 года, понедельник.

Через некоторое время у меня возникает желание встретиться с Гитлером с глазу на глаз и без свидетелей. Все дело в том, что во время встречи с ним в полицейском департаменте следователь меня смущал и я не мог сосредоточится. Но теперь уже что-то есть...

Меня интересует, почувствовал наш выживший перед тем как самолет развалился тряску или вибрацию...

Как человек причастный к расследованию, я, минуя полицейский департамент выясняю адрес господина Шикльгитлера и предварительно созвонившись с ним, иду в гости.

По дороге покупаю большой пакет белого вина "Либфраумильхь". Гитлер живет в мансардном этаже старого такого, недавно отреконструированного дома.

* * *

На мой мобильный поступило три вызова, на которые я не обратил внимания, потому что был отключен звонок и вибровызов. Мне звонила Анна, а так же психолог, работавший со следователем, который снимал показания Гитлера. Анна звонила два раза.

Я перезваниваю всем, а психолог сообщает мне, что по заданию следователя должен прислать мне факс со своим окончательным заключением о психическом состоянии Шикльгрубера. Анна просто предлагает встретиться.

Психолог говорил, что звонил на мой рабочий номер, а там мой помощник (Йохан), вместо того, чтобы нажать на факсе кнопку "START" и спокойно принять всего два листика отчета, сказал, что не совсем уверен в том, что в этом факсе есть необходимость, и что без моего разрешения факса принять не сможет.

Я звоню Йохану, спрашиваю его, что это такое, и прошу перезвонить психологу и принять факс, а Йохан отвечает, что уже принял всю информацию по электронной почте и в факсе нет необходимости. Я начинаю немного нервничать, потому как передача факса - это официальное дело, которое фиксируется техникой и которое, в случае чего, может стать основанием в обвинении нас в халатности или преступном бездействии.

Йохан же говорит, что на документах нет грифа "прочесть обязательно", на что я отвечаю, что вполне возможно, что в текстовом файле, посланном нам по электронной почте, этого и нет, а на листе факса это есть. "Прочесть обязательно", в конце концов, некоторые ставят после распечатки текста на принтере специальными печатями.

* * *

Пока я выясняю все эти вопросы, незаметно для самого себя подъезжаю (я взял такси за служебный счет) к дому, где живет Гитлер. Я вхожу в подъезд через закрытую на магнитный ключ калитку, предварительно связавшись с Гитлером по домофону. Он открывает мне, я вхожу, затем лестничная клетка, пять этажей вверх и открытая дверь, в которую я не звоню, а сначала решив попробовать не открыта ли она, дернув ручку вниз, оказываюсь в полумраке квартиры- студии молодого художника.

Итак, я немного мнусь и громко, демонстративно вытираю ноги о половичок при входе, пока, наконец, через полминуты не догадываюсь открыть входную дверь еще раз и громко ею хлопнуть. И это срабатывает! Через совсем немного времени я слышу какую-то возню в глубине квартиры, а затем и голос хозяина:

-Вы уже здесь? Так чего же вы ждете? Идите сюда!

* * *

Итак, через коридор, на который были последовательно нанизаны три небольшие комнаты и кухня (все такие под офис отделанные, светлые, белые стены, море ненужного, но все равно включенного света), я попадаю в такой полузал - полугостиную, переоборудованную под творческую лабораторию или что-то типа того.

Гитлер как раз работает, фотографируя какую-то модель, девушку, наверное, известную (мне она показалась знакомой) на фоне этакой странной хреновины, выглядевшей как старый, в классическом духе выполненный фонтан. Ясное дело, что все это бутафория, но сделана она очень мастерски.

Завидев меня, Гитлер говорит модели о перерыве, и, ни слова не сказав, та, на ходу закуривая длинную дамскую сигарету, уходит куда-то в направлении коридора, из которого я только что, так сказать, выполз.

Гитлер то же закуривает, у него в руках сигарилла, и та, тлея, наполняет пространство вокруг вкусным пряным ароматом шоколада.

Я достаю из пакета вино.

-Ах вот оно что! - Гитлер улыбается, а потом некоторое время рассматривает большой прямоугольный пакет с вином, крутя его в руке. Секунд через пятнадцать я начинаю уже думать, что Гитлер такого не пьет, богема и все такое, но он меня успокаивает сам, крикнув модели, что бы она принесла из кухни какую-нибудь посуду.

-Эльза! Эльза, черт тебя побери, где ты! - совершенно так беззубо - беззлобно несколько раз прокричал этот молодой человек, после чего, едва он поднялся со своего большого такого, и, насколько я понял- подранного кошками и пыльного дивана, для того, видимо, чтобы принести посуду самому, слышится, как где-то в глубине квартиры кто-то спустил воду в унитазе, затем послышалась возня с туалетной дверью, и вот, наконец, на ближнем конце коридора, который ведет от порога квартиры к гостиной, показалась Эльза.

-Ты что-то хотел, я не расслышала? - тихо спросила она, но как только Гитлер ответил ей, что, дескать, ничего, он сам, Эльза зачем-то повернулась на сто восемьдесят, пошла по коридору, удаляясь от нас, а еще примерно через минуту принесла два фужера и большую, чистую, но не оттертую от всякой там искусственной краски от пакетиков с чаем кружку. Кружку Эльза берет себе, мне достается такой фужер- цилиндр с небольшими такими напылениями синего стекла и с маленькой, еле заметной полосочкой со следом чьей-то помады.

Гитлеру достается большой бокал, похожий на пузатую рюмку, но увеличенную раз в десять, нужную, судя по разным там фильмам, для того, чтобы посмотреть, есть ли у красного вина "дамские ножки", да там еще покрутить его и понюхать. Нормальные люди такие вот штуки используют для орешков или попкорна.

Мда, но я принес вино белое....

Вполне возможно, что у этих молодых людей просто нет другой посуды в доме. После совместного распития вина Эльза использует свою кружку как пепельницу, а Гитлер знакомит меня со своими работами.

-Я создаю рекламу - мне передают через стол альбом с фотографиями, - это пока все, что у меня есть, но, с другой стороны, мне кажется что и этого уже не мало.

И это на самом деле так. Кроме множества флаерсов различных клубов я вижу фотографии, которые в разное время видел в центре Берлина на каждом углу. Я спрашиваю, придумывает ли Гитлер подписи под фотографиями сам, или его только фотографии.

-Когда как - отвечает он, - но в этих, как я их называю, "больших" работах, все- моё, от начала до конца- и даже шрифт. Кстати, один мой шрифт у меня как-то купили некие фирмачи, потому как он им очень понравился.

Очарованный какой-то такой до сих пор мною не встречаемой творческой атмосферой, я через некоторое время совершенно забываю о цели своего визита.

Затем Эльза в приказном порядке отправляется пару раз на кухню. Сначала за консервами и хлебом (хлеб- половина зачерствевшей и слегка заплесневевшей французской длинной булки), а потом - за полбутылки какого-то ликера.

Пока Эльза туда ходит, Гитлер говорит, что нашел ее в Кельне, что она чуть ли не бывшая шлюха, и вот теперь они пытаются как-то вместе устроиться в Берлине.

-Эльза очень беспорядочный и ленивый человек - сказал со вздохом, как мне показалось, искреннего сожаления, Гитлер. - Ей совершенно невозможно доверить вести хотя бы часть домашнего хозяйства, и по- этому многое мне приходится делать самому.

Я делаю вид, что сочувствую и понимаю, качаю головой, хотя мне на это и глубоко наплевать.

Затем происходит пауза, так что я, временно отвлекшись, смотрею по сторонам, а Гитлер, как оказывается, разглядывет меня.

-Посмотрите-ка сюда! - неожиданно вдруг сказал он. - У вас такое лицо! Что-то в нем есть. Что-то такое... особенное... Взгляд, мимика... глаза..

Я смущаюсь, и, наверное, начинаю криво улыбаться. Во всем этом, наверное, есть что-то гомосексуальное и оттого неприятное, но Гитлер развеивает мои сомнения:

-Кого-то вы мне напоминаете?

Он делает несколько моих фотографических портретов, я слегка пьян и оттого соглашаюсь. Затем Гитлер снимает нас вместе с Эльзой, а еще через какое-то время я вспоминаю об уговоре встретится вечером с Анной..

Но Гитлер вошел в раж, он просит меня задержаться хоть еще на немного:

-О, господи! - говорю я - я что? Модель, что ли?

Гитлер просит меня улыбаться, а я отвечаю, что не модель и что левый клык у меня - фикса.

-Золотого цвета? А? Нет?! Металл...Ну так это же отлично! Как раз очень кстати - у часовой коллекции, для которой я вас снимаю, дизайн выполнен в серебряном металле. Даже не надо будет редактировать - настолько это кстати!

* * *

Уже когда я оказываюсь снова в коридоре квартиры Гитлера, он мне сообщает, что если фотографии с моим участием "пойдут", то мне будут причитаться деньги.

-Нет, - отвечаю я, - спасибо большое, но мне совершенно не нужны деньги. Мне достаточно того, что платит государство за мою деятельность в расследовании катастроф.

Тут Гитлер немного смущается, и я начинаю внутренне корить себя за то, что, видно напомнив об авиакатастрофе, сделал ему больно.

-Извините! - я завязал второй шнурок и выпрямился. Протягиваю руку.

-Ничего...- Гитлер протягивает мне руку в ответ.

И тут я, наконец, вспомнив о цели своего визита, спрашиваю не ощущал ли это молодой человек какую-нибудь вибрацию или тряску в салоне самолета за некоторое время до того, как тот развалился?

Нет, он конечно ничего такого не помнит, а меня словно за язык кто тянет - "Уже не по работе - говорю я - а так, для себя- как выглядел тот самый ангел"?

-Знаете, я и сам был очень удивлен, но именно так, как обычно изображают ангелов в детских книжках по библейским сюжетам, ну разве что без крыльев. Даже не знаю, что еще можно было бы сказать...бред какой-то...

Видя, что совершенно не желая того, я смутил в общем-то хорошего, как мне показалось, человека, я начинаю немного поторапливаться.

-До свидания!

Гитлер и вправду очень симпатичный парень, и пока я не захожу в лифт (вниз я уже решил не спускаться пешком, ноги немного подкашивались) он ждет, смотрит на меня, и мы совсем уже на прощание обмениваемся с ним парой ничего почти не значащих фраз.

5 января 2117 года, вторник.

На следующий день, придя на работу, я первым делом знакомлюсь с факсом, присланным к нам в офис психологом, присутствовавшим на всех "беседах" Гитлера со следователем. В факсе очень кратко, зато по делу, было примерно описано то, что произошло с нашим молодым другом - художником. Главное - как Гитлер оказался в спасительном для собственной жизни салоне стьюдент - класса для курящих.

Итак, психолог предположил, что Гитлер, пересев вместе со всеми остальными пассажирами в класс получше, после несколько раз ходил курить в салон для курящих, который располагался рядом с туалетами в хвосте самолета. В конце концов он решает сесть снова в стьюдент- классе, а потом происходит то, что происходит, и подсознание Гитлера, оставшегося в одиночестве, пока он планирует вместе с хвостовым опереньем самолета и куском задней части фюзеляжа, в котором располагается стьюдент- класс, придумывает ему замечательную историю про ангела, и эта история теперь дает ему моральное облегчение и ответы на вопросы о несправедливости жизни, типа: "почему я выжил, а они- нет?"

Я думаю, следовательно, что Гитлер - не плохой человек, раз он так вот способен, по мнению психолога, мучаться совестью, выжив в одиночестве в авиакатастрофе, и затем, к своему удовольствию отметив, что у факса нет грифа "прочесть обязательно", даже исходящего номера- и то у него нет, я комкаю этот лист бумаги и бросаю (очень редкий случай, но получилось метко!) в мусорную корзину.

* * *

Казалось бы на этом все, но, прежде чем моя фигура полностью выполнит свою историческую миссию, пусть и не зная того, пройдет еще какое-то время.

Итак, на следующий день после недельного ожидания ответа на все наши запросы наконец-то у нас в офисе появляется молодой человек, который создавал трехмерную модель воздушных потоков (как мы говорим- "завихрений") на том самом месте, и в то самое время, как произошла катастрофа нашего несчастного авиалайнера.

Все дело в том, что до этого момента метеорологи присылали нам эту самую модель, но совместить ее с трехмерной моделью полета самолета нам не представлялось возможным, ввиду того, что две эти модели были созданы в разных программах и имели разный, несовместимый друг с другом формат файлов.

Итак, по нашему запросу этот молодой человек переводит трехмерную модель воздушных потоков в другой файловый формат и совмещает свою модель (это уже сидя у нас в офисе) с моделью полета самолета.

-Не может быть! - вдруг восклицает он, как раз в тот момент как мы с Йоханом уже было стали забывать, что этот парень сидит с нами в одной комнате, потому как больно тихо он сидел, да и мы считали, что снабдив парнишку пончиками и кофе свое дело выполнили так, что теперь этот молодой метеоролог не имеет просто никакого морального права к нам приставать.

Мы с Йоханом подбегаем к компьютеру, за которым сидит этот парень и не можем сдержаться от выражения бурной радости ввиду того, что совмещение двух компьютерных моделей абсолютно подтверждает нашу взятую с потолка теорию!

Итак, самолет, после того как у него отказали двигатели на левом крыле, встречается с потоком теплого воздуха, восходящего от земли, и затем начинает разваливаться...

В десятку!

И только одно "но" - молодой человек, который только что наложил эти две модели друг на друга, абсолютно отрицает, что его трехмерная модель воздушных потоков соответствует истине:

-Вчера в этом временном промежутке обозначалась совершенно другая картинка! - говорит он нам, попеременно смотря то на меня, то на Йохана и обиженно так, как-то по- детски хлопая глазками. - Что-то произошло с моей программой, сбой какой-то!

Ввиду же того, что разбирательство "что там не так" и задержку с выводами по показаниям компьютерных моделей теперь мы можем смело свалить на метеорологическую службу (а это еще три-четыре дня безделья ), мы достаточно спокойно и даже с радостью отпускаем молодого человека обратно к себе перепроверять данные. Еще через день с нас начинают настойчиво требовать "предварительные окончательные" выводы по крушению авиалайнера, отговорки не принимаются, и министр транспорта настаивает на том, чтобы мы передали свои выводы по катастрофе вместе с той трехмерной моделью, которая у нас есть.

20 января 2117 года, среда.

Еще через несколько дней правительство официально озвучивает сделанные нами выводы перед прессой как окончательные, наш парнишка- метеоролог куда-то запропастился, и мы с Йоханом, получив премию, кладем эту историю в архив.

* * *

Уже весной я окончательно решаю развеять все неясности в отношениях с Анной, и как-то раз, после работы, попросив Йохана довезти меня до ювелирного магазина, покупаю там вполне такое приличное (по цене, прежде всего) кольцо с нехилым таким изумрудиком. Мы договорились встретиться с Анной, и в тот день она была несколько удивлена тому, что в этот раз я ее повел не в какой-нибудь (как это было обычно) - кабак, или кино, где есть бар, а в очень даже недурственный ресторан. Анна все лепетала, что, дескать, знала бы куда я хочу ее пригласить, одела бы вечернее платье...

-А оно у тебя вообще - есть?

-Купила бы!

Но затем, видимо о многом догадавшись, смирилась.

Она улыбается и немного похожа на сияющее солнышко.

А я твердо решаю сегодня переспать с ней. И не потому, что уже года полтора не был с женщиной, и мне типа теперь сильно приспичило. Нет, просто у меня к ней сегодня серьезное предложение и если все будет так, как я предполагаю, сегодня мы спим вместе.

* * *

Выйдя из ресторана мы видим, как ночные рабочие рекламных служб вывешивают на большом рекламном щите по частям, из отдельных матерчатых кусков, рекламу новой модельной линии часов очень известной швейцарской фирмы.

Там, конечно, есть и моя рожа...

Анна начинает громко кричать и чуть ли не прыгает от восторга, а потом требует, чтобы я не останавливал такси ровно до тех пор, пока рабочие не наклеят все изображение.

А Гитлер молодец! Абсолютно неподготовленного человека снял и преподнес так, что я выглядел как такой мужик- модель, изображающий несколько немного уже поседевшего одинокого волка - мачо.

Затем мы целуемся, я дарю Анне кольцо и делаю предложение. Мое сердце сжимается от страха - а что если она скажет, что будет думать? А сколько думать? Неделю? Или две?

Все это время я буду обречен находится в таком напряжении, что сойду с ума...

Я смотрю на слоганы рекламы, частью которой являюсь сам:

Не прийти на свидание

Не ответить на звонок

Порвать старые связи

Пройти мимо, не заметив

8 апреля 2117 года, четверг.

Но Анна Стерн не такого состава человек. Мы едем к ней, потому что она отвечает мне: "Да" - и даже не мнется ни секунду! Мне кажется, что после долгих поисков и одиночества, и одиночества в отчаянии, да таком, что и не искал уже, может быть, сам Бог послал мне Анну.

Через полтора часа мы уже просто лежим у нее на диване в гостиной ее квартиры, пускаем в потолок дым, и, очень пьяные, время от времени беспричинно смеясь, вспрыскивая смехом, допиваем дорогущую бутылку коньяка, купленную на последние - в первый раз совместные , вместе сложенные деньги.

Затем она засыпает, а я, еще какое-то время не погружаясь в сон, обнимаю ее и нежно целую несколько раз почему-то в лоб.

Спи, дорогая.

* * *

Примерно через месяц мы поженимся, а Йохан будет свидетелем на свадьбе.

Помните, как я доверяю свидетелям?

Ну, теперь это все просто шутка. Через несколько лет у нас с Анной родится сын, Йохан будет крестным отцом, а еще лет этак через двадцать пять наш сын станет кавалером четырех железных крестов на полях новой большой европейской войны.

Пока я же просто обнимаю, засыпая, Анну, совершенно при этом и не подозревая, что так вот совместно в обнимочку нам предстоит (с небольшими перерывами) почти каждую ночь спать еще более тридцати лет.

Умрем же мы в один день - как настоящие пожизненно влюбленные, и даже в одно мгновение.

Рядом с нашим домом разорвется мощная английская авиационная бомба, сброшенная стратегическим бомбардировщиком в ходе очередного налета на Берлин.

Глава 3

Глава III.

Шикльгрубер ждет звонка.

(Избранные выдержки из дневника, содержатся в 4-ом томе материалов по проекту "Серебряный круг". Гриф "секретно". Мюнхен, архив Большой Национальной библиотеки Германии - прим. авт.)

Частная жизнь несчастных и ненасытных: очень сложно жить молодому человеку, когда вокруг него все такие странные.

2 ноября 2115, суббота.

Иногда я даже думаю о реинкарнации. То есть задумываюсь над этим, но скорее не всерьез, что ли, а, скажем, для развлечения ума, тем более что в последнее время у меня много времени для того, чтобы думать и гулять.

Работы нельзя сказать что нет совсем, но ее настолько мало, что я и Джули еле сводим концы с концами, впрочем и то, что есть, уже для нас хорошо. Еще недавно у меня не было не только хоть немного денег, но и времени, потому как приходилось целыми днями бегать по разным конторам в поисках хоть каких- либо заказов. Занимаясь этой беготней, я только терял деньги на дорогой общественный транспорт, а взамен ничего не получал. То есть я фактически работал, ища работу, сильно при этом изматывался, прежде всего морально, но при этом никакого толку от этой работы не было.

Затем появилась надежда на пару заказов, которые, даже если нас почти как всегда обманут и заплатят всего половину (по договорам полагается аванс) обеспечат нас деньгами надолго.

Я тут же заплачу за квартиру на полгода вперед (черт знает, когда еще придется), куплю еды, которая хранится долго... да и много чего еще.

July просит одежду, дам и ей на ее дурацкие тряпки.

9 ноября 2115. сб. Сегодня сделал, плотно позанимавшись, оба заказа, а до сдачи еще остается время. Я сижу, курю, и размышляю на полюбившуюся в последнее время мне тему. Подумать только! А ведь еще совсем недавно у меня не было даже на сигареты!

Все эти проблемы с деньгами, проблемы, о которых, как я полагаю, настоящий творец и не будет задумываться, серьезно подрывают мой авторитет у July и.

Когда деньги есть, и особенно - когда я их только что принес и их много, так что она думала, что будет меньше- а вот- раз !- и их раза в два больше, чем она ожидала- July становится просто ласковым котенком который....(неразборчиво) даже * * *ет.

Но когда денег нет, и даже не в этот момент, а чуть раньше, в преддверии того, как они закончатся совсем, и мы снова будем вынуждены шарить по своим карманам в поисках хотя бы мелочи, Jul может стать просто невыносимой!

В прошлый раз, когда у нас осталась последняя сотня марок, она обещала уйти от меня, и при том к моему давнему, более успешному врагу и конкуренту, имя которого я не буду упоминать просто потому, что абсолютно уверен, что рано или поздно чего-то достигну, эти мои строки обязательно опубликуют восхищенные потомки, и, с одной стороны, я не хотел бы выглядеть в их глазах мелочным, а с другой стороны, не хотел бы чтобы имя этого ремесленника вошло вслед за моим в века!

13 нояб.

Странное дело, но оба заказа приняли сразу, без претензий и переделок, а первый,- тот, где реклама мыла и я снимал подругу Джули за одну только возможность покрасоваться в женских журналах (то есть даром!) вообще пошел просто на ура. Подруга July надеется, что ее заметят модельные агентства. Ну что ж ...все может быть, она ничего себе, хороша собой, правда грудь теперь в моде маленькая, но я думаю, любители на не совсем модную грудь найдутся всегда. Итак, фотография подруги Джули, где она вся такая в белом (July сшила специальное, "ангельское", платье и фату из платья купленного ей на блошином рынке в Нюрнберге) заказчикам очень нравится, и мне тут же выдают оставшуюся по договору сумму денег. Самое приятное в этом деле конечно то, что я понравился главному рекламщику этой фирмы, и теперь есть надежда на продолжение сотрудничества...

Второй заказ так же приняли (просто гора с плеч!), но положенные деньги обещали поместить на пластиковую карточку.

Ну это вряд ли... насколько я знаю, это типичная схема обмана, но, если, скажем, набраться смелости и подать в суд, на карьере фотографа- рекламщика можно будет поставить крест. Отсудить положенные деньги можно и даже вполне реально, да только после такого финта ушами вас запишут в первым номером в списке тех, с кем никогда и ни за что нельзя иметь дело... Даже свои друзья- художники и фотографы перестанут помогать, потому как испугаются.

Доносительство художников друг на друга сегодня- самое обычное дело.

15. Пятница.

Вчера ходили на (далее неразборчиво).

19.н.вт.

Сегодня бродили с July и по всяким там дешевым и бесплатным современным выставкам, а когда July захотела мороженного, оказалось, что у меня нет при себе наличности.

Странное дело! Тупо, совершенно не надеясь ни на что, сунул в банкомат свою карточку- и...о! чудо! Деньги за второй заказ мне все-таки перечислили.

Я сразу купил J десять порций мороженного- всучил ей, и сказал, чтоб она подавилась. У моего конкурента, который еще недавно пытался увести у меня Джули дела пошли совсем в раскоряку, что, впрочем, неудивительно при его склонности к употреблению искусственных химических стимуляторов, и теперь я всякий раз, когда хотя бы начинаю думать, что July желает покапризичать, говорю ей, чтобы шла на **й к нему, своему воздыхателю. Она затыкается и после долго молчит.

Чтобы она не особо расслаблялась, время то времени, нарочито делаю вид, что интересуюсь другими девушками. Не знаю, на долго ли, но пока чаша весов перевесилась в мою пользу... Прикольно, но в последнее время она повадилась особо аккуратно, и даже можно сказать остервенело так делать мне (неразборчиво) минет. Я ору уже на нее- Шлюха, дура! Хватит из-за бабла, * * **ь, изображать из себя * * * знает что, ведь это не главное! Она же смотрит на меня каким-то особо тупым и не понимающим взглядом, и, гордо выпрямившись, голая, как мне кажется, специально, демонстрируя свое тело (думает, что я возбужусь?) уходит спать в гостиную.

А может быть дело и не в этом, а в том, что я боюсь, что не * * **у ей в глотку.

23.

Сегодня July узнала, что будет большая и довольно- таки раскрученная выставка всякой там фотографической молодежи, и что там будет много рекламщиков из разных контор. Участие в выставке будет стоить мне почти всего того, что у меня осталось, но, с другой стороны, за квартиру заплачено (мудро) вперед на год, подработать, может как и раньше- вывезет, из долгов мы худо- бедно вылезли , так что я подумываю над тем, чтобы рискнуть. С другой стороны я знаю, что особо на выставку из моих коллег никто не стремится, многие говорят, что в основном туда пойдут мелкие фирмы- объединения фотографов, а так же компании по три- пять человек, которые купят право участия в складчину. Я же так не могу...

27 (перечеркнуто) 26.

А иногда на меня находит... Я с большим нетерпением дожидаюсь утреннего ухода своей (не важно какой) подруги на работу, и как только за ней захлопнется дверь, вскакиваю с постели и бегу одеваться. А до этого я притворялся спящим, или хуже того- ворчал на свою девушку, чего это она так долго возится.

И вот я бегу в тот бесконечный, бездонный город, шатаюсь целый день по разным художественным выставкам, старым и не очень, по музеям, по галереям современного искусства, трачу кучу денег на билеты и наслаждаюсь вдруг нахлынувшим на меня чувством одиночества. Я прячусь в тенях античных строений древнегреческого храмового комплекса, накрытого стеклом, помещенного в специально построенное для этого помещение. Дома внутри дома...

О, люди, придумавшие огромные пространные залы выставок и позабывшие о местах для сидения! Как же я благодарен вам! Блуждания не позволяют мне терять время, быть все время на ногах, идти, а не смотреть часами в одну точку на выбранном фрагменте какой-нибудь картины ...

Прохожие на улицах кажутся восковыми, механически заведенными, шагающими манекенами, мертвыми и лишенными души. Их глаза кажутся стекляшками, а волосы - копнами цветной тонкой проволоки...

Часам к пяти я возвращаюсь домой на ходу жуя какой-нибудь обед из фаст- фуда и начинаю пить кофе. Я смотрю туда, где сходятся, подпираемые современными деревянными конструкциями плоскости скатной крыши над моей головой и пускаю туда клубы табачного дыма... Желтый оттенок- у дыма, который ты вдыхал, а сизый- у того, который ты просто набрал в рот -и тут же "выплюнул"...

Тяжело жить в этом бесконечном, пустом, холодном мертвом городе...

11 декабря. Среда.

July временно переименовывается в Эльзу, а потом и вовсе заменяется Эльзой. На комиссии по приему работ на выставку (вот ведь! Хоть я и должен заплатить, но меня все равно будут досматривать- допускать или не допускать до выставки) мне дали добро, глядя на всех моих "замерзших невест", "девочек в гробу" и "русалок в ванной". Сказали: мрачновато, но дело ваше.

Понятное дело, они не хотят допустить до выставки тех, кто может заплатить, но при этом непрофессионален, так что особенно после того, как меня все- таки допустили, я перестал возмущаться по этому поводу.

13 дек. Птнц.

Сегодня July - лихая девочка из Лондона, возвращается обратно к себе. Мне немного жаль, но хочется пожить- увы! без постоянного понимания, что в случае чего ее богатенькие родители нам подкинут денег и тогда она будет изображать из себя не бог весть что.

Я делаю стенд: сверху- вниз, три свои самые- самые черно-белые фотографии, и в назначенный день монтирую его на своем месте на выставке. Поняв, что немного лохонулся с делом достаточно простым и не требующим особого ума- не сделал флаеров, чтобы положить их на столик рядом со своими фотками, и побежал домой, предварительно по быстрому проверив правильную ли табличку рядом с моим стендом крепят выставочные рабочие.

Флаерсы создаются быстро- на компьютере и так же по быстрому, с плохим качеством печати печатаются на принтере.

Я возвращаюсь из дома на выставку, и засыпая в метро вспоминаю свои давние мысли о реинкарнации. Я думаю о библейском смысле, но затем все как-то странно перемешивается. Я думаю о людях, которые подобно царю Навухудоносору исполнили волю Божью, даже не зная Бога и не ведая о Его воле. Если такой человек и достоин адских мук за свои злые дела, то за исполнение воли Всевышнего - райского счастья! Не веря в Бога человек не может подняться на небо, но, будучи инструментом в руках Божьих он волей- неволей становится кем- то своим Богу.

Его душа после смерти тела зависает между небом и землей. Не может ли эта (как бы сказать?) субстанция войти в иное тело и овладеть им?

14-е.

Был на открытии выставки с Эльзой. У Эльзы с July и (а они, сами понимаете, до какого момента были большие подруги) есть еще одна, общая подруга Сюзан. Джули называла Сюзан "Сьюзи", а Эльза- "крошкой Сью" или просто Сью. Сью недавно фотографировалась у нас, как раз тогда, когда Джули специально сшила к этому делу платье.

Ну так вот, пивной и медиа- спонсор выставки в день открытия объявляет конкурс на три самые на их взгляд лучшие работы. Художники- фотографы чрезвычайно возбуждаются, начинают интенсивно пыхать своими модными сейчас трубками с модными опять- таки субстанциями вместо табака, более похожими на кальян. После объявления о конкурсе спонсор зачитывает имена членов жюри. Художники возбуждаются еще больше, я же просто стою в сторонке и злорадно улыбаюсь.

Далее следует довольно длинный список давно списанных старых пней и ветхих метелок, главным направлением деятельности которых, как мне кажется, является "попса". Фото - попс- арт. Заинтересованность художников главным образом определяется размером премиальных. Да... мне бы то же эти денежки не помешали бы, тем более что за участие в выставке пришлось платить последнее.

Остаток дня мы провели в пивном тумане, потому как сразу после открытия выставки пивной спонсор пригласил всех участников в буфет, который в этот день был специально перекрыт для художников и там подавали бесплатное пиво. Члены жюри и представители спонсорской фирмы, естественно, нас всех вскоре оставили, а примерно часа за полтора до закрытия художники, естественно, подрались. Один художник, находясь в невменяемом состоянии, посмел схватить за жопу жену другого художника, отчего и случилось это недоразумение. На самом же деле (я все наблюдал!) первый художник просто по пьяни немного перепутал задницы, и, желая схватить полужопие своей подружки, промахнулся.

Ну... случилось, что случилось.

Совсем уже к уходу нас покидает Сью, которой удалось прямо на месте сойтись с каким-то полупидораснутым малым, и мы ей помахали ручкой.

15.

Первый, безо всяких там официальных мероприятий, "рабочий" день выставки прошел на удивление удачно (я имею в виду, конечно же, прежде всего себя). Ко мне подходили какие-то люди, иногда даже восхищались моими работами, брали флаеры, оставляли визитки. Может быть это потенциальные работодатели? Хрен их знает! Так это или не так, мы будем узнавать еще целый год, единственное, что можно было бы сказать точно- так это то, что даже если эти люди мне предложат какой-нибудь рекламный заказ, - все это будет чем-то мимолетным, с не ахти какими деньгами- и дальше все, я буду беспокоится о том, чтобы в очередной раз раздобыть заказ, а там...

В середине дня приходится посылать Эльзу домой - распечатать еще как можно больше флаеров, она сильно задерживается, а когда приезжает, оказывается, что ей пришлось бегом бежать в магазин за новыми картриджами, а когда она было уже вылетала из дому, на наш городской номер позвонили из полиции и сказали, что прошедшей ночью кто-то зверски убил Сью.

16-ое.

Был совершенно суетным днем, полным беготни, но и пустым и бессмысленным. Нас вызывали в полицию, допрашивали, мы давали показания. Мы достаточно быстро сумели помочь полиции составить фоторобот парня, с которым ушла Сью, мы обменялись визитками со следователем, он как бы между прочим проронил, что есть вакансия на фотографа, который бы снимал места преступлений в его отделе расследования особо тяжких преступлений, совершенных с отягчающими обстоятельствами. Я говорю, что подумаю, и мы с Эльзой снова бежим куда-то, бежим...

Быстро забежав на выставку, сделав несколько снимков людей, изучавших мои работы, мы отправляемся домой. Эльза на ходу плачет.

17дек.вт.

Меня снова вызывает следователь и говорит, что предлагает мне работу в полиции. Фотографом, конечно. Затем он показывает мне фотографии замученной до смерти Сюзан и говорит, что виновный уже найден. Это парнишка, у которого, не зная того, Сьюзан некогда увела бой-френда. Как мог замаскировав свою сексуальную ориентацию, зная легкий нрав Сью, он находит девушку, они вместе много общаются и пьют, а потом едут к ней.

Пока следователь выходит покурить, дав мне некоторое время на раздумье насчет работы, я беру фотографии с места преступления, и, не нарочно даже, а как-то автоматически, повинуясь какой-то творческой волне, пронизанной неким глубоко, видимо, таившимся во мне садизмом- прячу их к себе в портфель.

Работать в полиции я соглашаюсь. Это хоть какие-то, но деньги, с голоду не сдохнем если что, а Эльза с ее приличными премиальными в мебельном салоне будет платить за жилье. Плюс (очень удобно)- мое дежурство это всего неделя в месяц, но без выходных. Особый отдел выезжает по вызову то же не часто, так что более- менее спокойная жизнь есть, разве что позвонить и вызвать могут в любую минуту в любое время дня и ночи и тогда хочешь- не хочешь, вынь да положь, надо быть на месте. А если глубокой ночью? Вызывать такси?

Мне дают специальную корочку, по которой муниципальное такси меня обязано довести к месту преступления бесплатно, а я обязан расписаться у таксиста в особом журнале и из машины по рации связаться с диспетчером.

Совсем поздним вечером, в тот момент, когда я обрабатывал в специальном редакторе отсканированные фотографии убитой Сью, снова звонил следователь и сказал, что дело со Сью приобретает неожиданный оборот- судя по всему, Сью перед смертью не пытали. А просто убив, затем обезобразили ее труп. Кроме того, педерас, с которым ее видели выходящей из здания выставочного центра - ни в какую не берет на себя вину.

18.

В последний день выставки, утром, еще минут за тридцать до её открытия для посетителей, я прибегаю на свое купленное творческое место, и, отпугивая своим экспрессивным поведением, чуть ли не расталкивая их локтями - тесню членов жюри, которые как раз уже приближались к моему стенду.

Итак, я вешаю на стену новый стенд из трех фотографий, а старый, разобрав, ставлю в сторонку.

В этот момент ко мне подходит директор выставочного центра и спрашивает, не желаю ли я продать старые фотографии, потому как в здании выставки есть ресторан с несколькими vip- кабинками, их кончено больше, чем три, но хоть на стены некоторых (он говорит, что повесит одну фотографию и в совей любимой кабинке) фотографии можно будет взгромоздить.

Но это было еще до того, как директор увидел мои новые фотографии. Дальше у нас начинается очень вежливый, но все равно на повышенных тонах спор о том, что на стену обратно нужно повесить старые фотографии, а об их продаже поговорить тогда уже после окончания выставки. Но я то же зажат обстоятельствами, и снова нуждаюсь в деньгах. Я соглашаюсь тут же продать свои работы, ни в какую не соглашаюсь вешать их снова на стену, но директор хочет чего-то большего- по его мнению, мы должны на специальном художественном совете подписать договор об "уникальности" моих работ без права их снова печатать. То есть распечатанные мною фотографии навсегда останутся у директора, а я не буду иметь права их воспроизводить (на продажу).

-Тогда цена снимков резко возрастает! - говорю я, ну а директор согласен, что может заплатить хорошо.

Затем идет спор о цене (директор ориентируется на известных фотографов, да только их "уникальность" фотографии- это тираж чуть ли не в 500 экземпляров!).

Ну, в общем, минут через пятнадцать я уже иду за директором в направлении его кабинета и несу свои фотографии. Все хорошо, но держится только на честном слове сторон. Я обещаю пока, до подписания бумаг в художественном совете не тиражировать работы, а директор обещает заплатить "без всяких". Денег у него мало, так что сразу он мне дает 300 марок, плюс обещание уговорить жюри дать мне поощрительную премию- еще 300, а затем, после подписания соглашения в худсовете- мне дадут уже по официальным каналам еще 300. Итак, за каждую работу- 300 марок, правда, все это в перспективе. Такова цена спешки и того, что у меня нет денег и они нужны. Так бы, выдержав паузу, мог бы требовать больше. Но я не фордыбачусь.

Напоследок директор спрашивает, почему я заменил эти работы на другие, на что я откровенно рассказываю все как есть.

-Ну так это же федеральная собственность, права на использование которой вам никто не давал! - восклицает он, а я в ответ начинаю рассуждать о "праве художника".

19 декабря. Четверг.

Утром Эльза говорит, что в квартире у Сью оставались кое- какие наши вещи. Сью всегда была барахольчицей и ей, в обмен на право использования, по ее усмотрению, всегда можно было передать на хранение не очень нужную, но могущую пригодиться в отдаленной перспективе вещь. Знакомым Эльзы вдруг вот так вот запонадобилась клетка для кота, которая как раз лежала в кладовке у Сьюзан. Сьюзан жила в отдельном родительском коттедже в предместье, а родители находились в Африке, в зоне (такое еще бывает!) недоступности для спутниковой связи, пытаясь, уйдя очень далеко от цивилизации, наладить отношения и добиться перемирия двух жутких африканских племен (в свое время об этом много говорилось и писалось).

Итак, Эльза уходит на работу, а я звоню следователю, спрашивая разрешения зайти в дом к Сьюзан и забрать от нее собственное шмотье. Следователь говорит, что я очень кстати позвонил, потому как он как раз находится у нее дома и я мог бы прямо сейчас приехать, тем более еще есть маленький разговорчик.

На месте оказывается, что следователь всего- навсего хотел бы, что бы я съездил в департамент и восполнил свои аппаратурно- фотографические недостатки вещами из фотоотдела. Как раз там сегодня дежурит фотограф, который производил съемку в доме Сью.

Когда я спросил следователя о том, как движется расследование убийства Сьюзан, он говорит, что вскоре передаст это дело в другой отдел- другому следователю.

-Это, наверное, ритуальное убийство- говорит он, а после представляет мне как раз того самого следователя из "отдела по ритуальным убийствам".

Мне протягивает руку уже немолодой человек лет пятидесяти, седой , но с обильной такой шевелюрой, на нос поцеплены толстостекольные очки, здороваясь со мной, особенно в момент рукопожатия, он как-то так слишком, что ли, кланялся, а его мечущийся из стороны в сторону взгляд, пройдясь по глазам, зацепив их, на некоторые доли секунд заставлял цепенеть от странного такого холода, засевшего где-то в глубинах его зрачков.

Оккультист (так я сразу прозвал этого человека) протянул мне свою визитку, но все его уговоры о том, чтобы я дал ему свою остались безрезультатными, потому как у меня мои давным-давно кончились. Пока прижав к стене половину отодранного листа формата А4 я пытаюсь там карандашом кое- как накалякать свои координаты, Оккультиста отвлекают, ему приходится отойти с одним полицейским в сторону, и пока они там оживленно беседуют, я уже начиная думать что Оккультисту не нужны мои координаты, и бросив недописанный лист в мусорную корзину я ухожу.

В полицейском же департаменте, в фотоотделе, дежурный фотограф, едва мы с ни поздоровались начинает укорять меня за то, что не оставил своих контактов Оккультисту:

-У него для вас наверняка дело найдется- говорит фотограф, с которым, стало быть мы теперь вместе несем одну вахту, но выходим в разные смены- он тут уже два раза звонил, предупреждал меня, что бы вам напомнить.

Ну... я отвечаю что "гуп", и, набрав в фотоотделе под расписку казенного добра- в основном штативов разных форматов, ну и плюс еще два объектива (они мне нужны были давно, да вот цена их уж больно "кусалась", так что в конце концов я так и не решился их купить), показывая свои новые "полицейские" документы, в одном из отделов попросив дать мне на время компьютер с интернетом, сидя за которым поглядывая на визитку Оккультиста я пересылаю ему на электронную почту свои контакты.

22 декабря. Воскресение.

Итоги выставки пусть и довольно скромные, но лучше хоть что-то, чем ничего. Три- четыре мелких заказчика, окупленность участия пусть и с небольшой, но прибылью (за счет продажи снимков директору выставочного центра). Заказчики уже звонят и мне приходится ехать к ним.

Всё это мелкие фирмы, иначе у них бы был дизайнерский отдел со своими художниками- фотографами... Хотя есть некоторые даже крупные фирмы, где своих-то как раз и не держат, нанимая все время фотографов, художников и дизайнеров со стороны, устраивая между ними конкурсы, в общем, все время держа руку на пульсе времени, интересуясь всем самым последним и модным.

Примерно в пять часов вечера звонит директор выставочного центра и сообщает мне (хоть я и сам был об этом прекрасно осведомлен), что завтра состоится церемония вручения премий победителей прошедшей выставки, что директору, дескать, удалось выклянчить мне поощрительную премию в 300 марок, плюс после всех этих вручений мы могли бы с директором посидеть у него и окончательно договориться насчет моих фотографий, которые уже висят в ресторане выставочного центра.

Затем, минут через пятнадцать, звонит Оккультист, то же с предложением о встрече. Тяжко вздохнув (судя по всему предстоял напряженный день- с утра надо было к двум незначительным заказчикам поехать), я предлагаю ему встретиться в кафе при выставочном центре. Приходится рассчитывать время.

Весь день бегать!

23 декабря.

Итак, с утра посещаю заказчиков, потом возвращаюсь домой, сижу часа два, осмысливаю новые заказы, пью кофе, вручную на акварельной бумаге цветными карандашами делаю предварительные эскизы.

Увлекшись, не заметил, что пора уже выходить. Итак, бегом бегу на вставку, где опять стечение народа и мне под жиденькие аплодисменты в основном членов жюри (как я уже говорил старых пердунов и пердюних) в бледно- голубеньком конвертике выдали денежную "поощрительную" премию в 300 марок... Затем, когда еще не кончилась вся эта тусня- бузня (а большинство "художников" опять ждали бесплатного пива от спонсоров) меня подозвал директор выставочного центра, и мы отправились с ним в его весьма удаленный от залов, даже можно сказать потаенный кабинет. На стене- одна из моих фотографий.

Директор спрашивает, когда я буду свободен пойти с его порученцем в художественный совет отдел фотографии.

-Там нужно заранее записываться, понимаете?

Я отвечаю, что относительно свободен ближайшие две недели... Затем звонит Оккультист и я намереваюсь прощаться с директором.

Я спускаюсь в кафешку при выставочном центре ("Акварелька"- по-моему она так называется), беру себе кофе, и, сидя за отдаленным столиком в полумраке угла большого зала кафе, с презрением глубокомысленного философа разглядываю огорченные ограниченным количеством пива лица "художников". Выставка закончена и пивной спонсор решил особо не тратиться на пивные акции по такому немного печальному поводу.

Затем, немного поблуждав выслушивая по мобильному телефону мои наводки, приходит Оккультист. Пока он ходит стоять в небольшой очереди к барной стойке за чашечкой кофе, мне звонит директор и просит спуститься в полуподземное помещение ресторана, у него типа опять ко мне есть разговор. Я отвечаю что сильно занят и директор говорит, что дает мне пятнадцать минут на то, что бы прибыть. Я надеюсь быстро развящзаться с Оккультистом и успеть к вновь назначенной директором встрече , для чего иду стоять в очереди вместе с Оккультистом.

Оккультист же все крутит- вертит. В принципе, через минуты три разговора я начинаю понимать, к чему он клонит. Он говорит, что подозревает, что преступлений, в том числе и тяжких, связанных с различными оккультными обрядами (его епархия) в Берлине совершается значительно больше, но только вот ему об этом не всегда сообщают. Итак, он берет меня на работу к себе фотографом в обмен на то, что я буду ему передавать фотографии с мест преступлений, которыми занимается отдел по особо тяжким преступлениям. Вот и все. Странным является только то, что он особое внимание просил меня заострить на тех случаях, когда тело убитого находится внутри круга. Притом круг этот какой-то особенный, созданный электричеством. Следы обугленностей предметов, покрытия пола, паласов и т.д. и т.п. в виде ровного круга. Я спрашиваю про искусственно начерченный круг:

-Пентаграмма?

-Нет конечно, такое преступление сразу и так пойдет ко мне без проблем и я об этом буду знать...

Ну да ладно. Я отвечаю, что помогу, чем смогу, хотя и не вполне понимаю, что от меня требуется.

Тогда снова звонит директор выставочного центра и уже довольно- таки настойчиво требует, чтобы я как можно скорее был в ресторане. Директор говорит, что здесь в одном из vip- кабинетов находится замечательный человек и друг директора, фамилию которого я упоминать не стану ввиду того, что пока мой дневник не стал книгой обязательной к изучению в школе он может быть использован кое- кем против весьма влиятельных и хороших людей... Скажем так- Большой Босс. Фамилию Большого Босса я произношу вслух и тогда Оккультист, услышав её тут же приходит в сильное такое возбуждение и просит меня познакомить.

Ладно, мы с Оккультистом спускаемся вниз в ресторан, где нас встречает директор, который всячески мимикой (пока Оккультист не видит) пытается меня "спросить без слов" что здесь делает этот. В ответ я тихо, (чтобы не слышал Оккультист) говорю, что этот со мной.

Директор проводит нас внутрь одного из vip- кабинетов ресторана, и затем, представив нас друг другу, что-то говорит на ухо Большого Босса. Выслушав, ББ просит своего помощника пообщаться с Оккультистом, и те вместе выходят из кабинета, а мы оставшись втроем- я, Большой Босс и директор выставочного центра, начинаем кое что обсуждать.

ББ- это большой, и, скажем так, в меру грузный человек с приятным, как кажется, добрым лицом и очень пронзительными, но так же добрыми глазами... Он курит сигару, развалившись (но так.. без выпендрежа- не знаю, как это описать) в большом диване из искусственной кожи. Меня угощает сигариллой, к которым я тут же пристрастился наверное на всю жизнь...

Минуты через три возвращается помощник Большого Босса и усаживается в большое кресло напротив него. Директор еще некоторое время беседует попеременно ни о чем то с ББ, то со мной, время от времени многозначительно глядя на меня, и мне почему-то ясно, на что такое его взгляд намекает. Поняв через некоторое время, чего такое он имеет ввиду - видимо, небольшой гонорарец от меня за контакт, я ему подмигиваю, и тогда он, видимо очень довольный, уходит.

Я мысленно прощаюсь с оставшимися 300 марками за фотографии, и тут ББ спрашивает, что я хочу заказать перекусить. Я отвечаю, что закажу то-то и то-то, выслушав, что сказал его Б Босс, из vip - кабинки выходит помощник.

Большой Босс просит меня ни о чем таком особо не распространяться, но он предлагает мне работу на неонацистов. Мне- ни холодно, ни горячо. ББ говорит, что занимается финансами организации, которая стремиться объединить всех разрозненных неонацистов в Германии.

-Нам нужны профессиональные художники- он указывает на мою фотографию, висящую в этом кабинете - для осовременивания на новый, так сказать, лад нацистской эстетики. Вы могли бы взяться?

Ну как ж...

Вся загвоздка, конечно, как и всегда, в оплате. Чтобы не возбудить подозрения властей неонацисты не могут прокручивать внутри своих с таким трудом разрешенных организаций значительных сумм. По-этому, мне предлагается работать по определенным, весьма низким ценам, в обмен же Большой Босс будет мне подкидывать различные заказы весьма респектабельных фирм. Парфюм, то да се...

Возвращается помощник Большого Босса с едой, и, поставив все на стол, передает ББ визитку Оккультиста. К моему удивлению Большой Босс визитку не выбрасывает, а так, немного почмокав, читая ее, аккуратненько кладет ее во внутренний карман пиджака.

-Вот ведь- говорит он после непродолжительной паузы- вы, молодой человек еще не успели с нами связь наладить, а уже дали нам контактик с берлинской полицией!

Все смеются.

Затем мы быстро обедаем, потом я, естественно, пытаюсь выпендриться и достаю из кармана (демонстративно как бы нечаянно показывая Большому Боссу) свои 300 марок- и хочу расплатиться за себя с официантом. ББ снова смеется (он вообще оказался по жизни человеком веселым), говорит, что я "богатей", похлопывает меня по плечу и за все расплачивается сам. Теперь следует "демонстрация" содержимого кошелька с "той стороны", и она значительно более впечатлительная...

Итак, я оставляю Большому Боссу, вернее, его помощнику, свои координаты, но как на зло у меня нет своих визиток, впопыхах и волнуясь (а ББ поторапливает- он уже спешит) я забываю номер своего мобильного телефона, так что быстренько на обрывке бумажной салфетки отдаю этим ребятам только номер своего домашнего телефона.

Расставшись с Большим Боссом я иду к директору спросить, чем смогу его отблагодарить за "контакт", и тот говорит, что в обмен на услугу просил бы меня напоминать ББ о том, что выставочный центр всегда к услугам Большого Босса насчет проведения всяких там художественных мероприятий.

Я отвечаю ОК. Во всяком случае 300 марок, с которыми я уже было распрощался, снова замаячили предо мной желанной небесной манной.

26 д. чт.

Оформлялся на работу как внештатный фотограф в отделе Оккультиста. Он снова напоминал мне о наших прежних "договоренностях", которые я в принципе подтверждаю. Да, теперь все фотографии "подозрительных" убийств, которые произошли в Берлине, и которыми будет заниматься отдел особо тяжких убийств, будут ложиться на стол Оккультисту. За это - премия помимо зарплаты.

Затем Оккультист зачем-то посвящает меня в несколько меня обескураживающие тайны, и говорит, что в Берлине действует группа бывших археологов, которые совсем недавно при неких раскопках обнаружили специальное устройство, так называемый "Круг", при помощи которого наши древние предки умели отсылать людей в параллельные миры.

-Вся суть только в том, что у наших предков не было электричества , им приходилось строить высокие башни с громоотводами и всякий раз "ловить" нужный момент во время грозы...

-Дааа? И что дальше? - внутренне я смеюсь, меня вся эта ситуация весьма забавляет...

Он говорит что не знает.

-Судя по всему эти ребята сейчас активно экспериментируют.

Затем на гора он выдает такое, от чего у меня волосы на голове от жути зашевилились: оказывается наша с Эльзой подружка Сью была как-то замешана во всем этом...

Оккультист с большим трудом "отбил" дело об её убийстве себе, забрав его из отдела по особо тяжким убийствам.

-В ее компьютере была обнаружена переписка с неким анонимусом, который предлагал ей за деньги на открытии выставке в выставочном центре сойтись с задержанным после этим пэдро, и отвезти его к себе домой... так что когда кто-то поместил Сьюзан внутрь круга, врубил электричество и она умерла, все выглядело так, будто ее шлепнул этот парень. Да и все улики против него!

Я спрашиваю Оккультиста, будет ли он теперь искать виновников, но он говорит, что такое дело ему придется замять, на сколько только это возможно в его власти:

-Под суд пойдет этот педомальчик, тем более что сейчас в тюрьмах все по принципу одна камера- один заключенный строится... дело закроют, мне дадут премию, зато у меня есть еще одна ниточка, ведущая к тем ребятам, которые обладают этим странным устройством.

Теперь только я начинаю понимать, что Оккультиста в полицию занесло не желание ловить преступников, а нечто иное- по определенным признакам он фильтрует "преступления", находит то, что ему нужно, ищет организаторов, но от них ему нужно лишь найденное ими на раскопках древнее устройство.

Приписка от 2138 года.

P.S. После всех этих событий было еще очень много чего. Какие-то люди уходили, какие-то приходили. Кто-то, кого я считал фигурой незначительной, становился большим и важным и наоборот, тот, о ком я думал, что он птица высокого полета исчезал, как тень. Большой Босс свел меня с неонацистами, с людьми соединившими все разрозненные группировки в одну мощную силу, и я, как один из первых "партийных" художников через какое-то время стал в новой политической партии (по началу никак не выдававшей своей истинной ориентации) серьезным человеком. Лет через восемь мне удалось полностью перейти на партийную работу в качестве оратора и забросить всё это сильно к тому моменту опостылевшее художество.

Директор художественной выставки будет жить так, как сам того и хотел- Большой Босс в здании выставочного центра будет устраивать многочисленные неонацистские и не относящиеся к политике художественные выставки, и директор с этих дел много чего поимеет себе в карман.

Большой Босс- тучный мужик, всегда спокойный и веселый умрет примерно через десять лет после нашей первой встречи с ним. Всегда выглядя так, как надо, он много работал, напрягался, бегал, а весь негатив, не желая, чтобы его соработники это видели- держал в себе. То есть все на нервах -нервах- и в конце концов сердечный приступ, так что Босса не откачали даже самые лучшие врачи Берлина.

Оккультист - впоследствии станет Магистром всяких там оккультных наук, но это, к сожалению, все серьезно. Перед смертью он передаст все свои "знания" другому человеку, которого так же все за глаза будут называть Магистром.

Поняв через год, что, видимо, слишком много людей ввел в курс дела, он решит избавиться от всех, которые ему помогали в нелегком деле поиска загадочного, как он говорил, "Круга", с помощью которого наши предки некогда отправляли людей в параллельные миры. Он, убрав нескольких человек, попытался убрать и меня, мне не известным способом, но я точно уверен- что во всем виноват именно он, именно он устроил так, что я попал в авиакатастрофу. Я выжил чудом. За несколько минут до того как самолет развалился, ко мне подошел ангел, мой ангел, и приказал мне пересесть в хвостовую часть самолета.

Как только у меня появилась возможность, я тут же позвонил Оккультисту и пригрозил ему, что если он не оставит своих попыток убрать меня, то я расстрою его дела с Большим Боссом- они как раз в тот момент особенно сблизились, и Оккультист, уйдя из полиции стал работать исключительно на свою науку, получая деньги из только что воссозданной, тогда еще подпольной НСДАП.

Эльза, наскучив мне через четыре года ушла, и в этом мне помог на тот момент уже не враг, а друг и партнер Оккультист.

В конце 2119-ого я ухожу из полиции, потому как у меня уже не остается времени на работу в полиции, слишком много заказов, которые достал Большой Босс, да и разные там забавные дела в НСДАП...

Оккультист (через некоторое время все откроется) окажется не только тем, кто расследовал страшные, связанные с всякой там магией и сатанизмом убийства, но и тем, кто их устраивал. При том зачастую сам же потом их и расследовал. Так вот, вскоре этот парень станет известным на всю страну, разоблачив группу бывших археологов, активно изучавших "Круг". Отправив всех этих парней и девушек за решетку, уговорив молчать о "Круге", он постепенно избавляется от них, а сам, никому ничего особо не сообщая (официальным властям, во всяком случае) начинает свои эксперименты с питающимся электричеством "устройством "Круг".

Глава 4

Глава IIII.

Танковая атака индейцев.

Если в ночной тишине долго прислушиваться, услышишь тех, кого давно с нами нет. Тихо подкрадываясь к нашим дверям, они что-то нам шепчут, но, едва мы просыпаемся, предпочитают исчезнуть.

2 декабря 2147 года, суббота.

Сегодня утром по электронной почте пришло сообщение из Министерства людских ресурсов о смерти родителей. Ночью английской авиацией был совершен очередной налет на Берлин и они угодили под раздачу. Как сообщает министерство, одиночный бомбардировщик, оторвавшийся от своей эскадры в 400 самолетов, получив несколько повреждений, прорвался через систему огня берлинских ПВО, и, отворачивая назад , пытаясь нагнать остальных наобум сбрасывает свой смертоносный груз на жилые кварталы.

Я все понимаю. Наш многоэтажный дом, в большом жилом районе Шпандау, наверное, сложился, как карточный домик...

* * *

У меня начинается истерика... я знаю ее - копится какая-то муть в глубине истерзанной и исстрадавшейся страхом души, а потом будет взрыв. Но сначала все тихо...

Еще вчера мы переписывались с отцом с помощью интернет-пейджера, работали веб- камеры, я видел его лицо, картинка обновляется раз в пять секунд, отец шутки ради время от времени корчил мне смешные рожи...

Он говорил о перебоях с электроснабжением, о том, что горячую воду еще не отключали ни разу, но вот назвать эту воду горячей можно только с большой натяжкой..

"Раньше мы грелись в ванной, когда с отоплением были перебои, а теперь там можно дуба дать!" - отец опять улыбается, но не как раньше - весело, а с натяжкой, видимо он не хочет огорчать меня своими проблемами.

― Самое главное, когда открываешь кран горячей воды - это сразу руки не подставлять! - лицо отца снова замерло на пять секунд, кадр был схвачен веб-камерой как раз в момент, когда он моргнул, - а то иногда оттуда прям кипяток течет! Можно сразу в чайник наливать... но это продолжается недолго.

Мать так недавно обожгла себе руки. Открыла кран - и вот...

А так... все вроде ничего. Наша авиация совершает ответные налеты на Лондон, там, говорят, ситуация не лучше, обеспечение по карточкам продуктами не идет ни в какое сравнение с нашими, отец пропадает на работе, дома ночует не всегда, у него теперь много работы.

Сейчас ему поручили изучение упавших в окрестностях Берлина английских бомбардировщиков.

Оказывается, завербованные нашей разведкой рабочие на английских заводах закладывают в самолеты еще на стадии сборки радиомаячки для самонаводящихся ракет, а англичане еще и не в курсе о том, что происходит. Самолеты "помечают" разумно, не все, чтобы никто ничего не заметил и ни у кого не возникло подозрений.

Недавно отец побывал недалеко от батареи ПВО, которую бомбили англичане, пытаясь выведя ее на некоторое время из стоя проделать в системе защиты Берлина брешь и проскочить через нее. У них почти получилось, но ситуацию спасли перехватчики. Отец зачем-то переслал мне фотографии этой бетонной крепости, которая в считанные минуты была стерта с лица земли. Затем фотографии сбитого английского бомбардировщика - вокруг него на деревьях висят трупы выпавших, не успевших спрыгнуть с парашютами английских летчиков.

И еще несколько снимков сбитых "дальних" истребителей прикрытия американского производства.

А недавно, в небе над Ла-Маншем сошлись две бомбардировочные армады - наша и английская. В бой сходу вступили истребители прикрытия, бомбардировщики обстреливали друг друга из пулеметов и пушек установленных вокруг кабины пилотов, к ним присоединились башенные стрелки, курсы бомбардировщиков пересеклись, высота полета была одной и той же, отвернуть в сторону, вверх или вниз опасно, потому как поломаешь строй, если ты в центре построения, и над тобой есть еще кто-то- то и невозможно, самолеты стали сталкиваться....

Они опадали вниз, как горящая листва, но никто не отвернул со своего курса.

Обе армады после такого столкновения пошли на запасные цели.

* * *

И вот теперь родителей нет. Я вспоминаю свое детство, как иногда проникал ранним утром к ним в спальню и смотрел как они обнявшись спят. Я тогда представлял себе, что когда вырасту, то обязательно найду себе подругу жизни, с которой буду спать обнимая ее так же нежно, как обнимал отец маму.

И вот теперь я приехал. Уже пять лет продолжается эта война, ни дома, даже родительского, ни семьи... хотя чего там? Сейчас передо мной стоят совершенно иные задачи. Выжить, например... Весь прикол в том, что теперь я даже эту свою задачу совершенно не хочу как-то решать.

Пусть будет, что будет. Сил никаких нет.

* * *

Истерика, затаившись где-то в глубинах моей души выходит наружу, как только я, попытавшись высунуться из окопа с биноклем, чуть ли не ловлю лицом пулю французского снайпера.

* * **ь! Я вышагиваю, четко чеканя шаг по пластмассовому выложенному из специальных блоков полу нашего окопа. Затем у меня начинает кружиться голова, и, схватившись за пластмассовую стенку я сползаю вниз.

Двое солдат, пробегая мимо меня, куда-то несут противотанковый кумулятивный снаряд. Сначала я думаю, что они придурки и не понимают, что делают, но потом вспоминаю, что сам вчера вечером распорядился одно из орудий перенести немного в бок, так что теперь ребята просто подносят туда тяжелые снаряды по одному - два парня на один снаряд.

Я врываюсь в свою пластмассовую, втрамбованную в землю стандартную лачугу офицера, и, схватив трубку с панели устройства управления огнем батареи приказываю открыть огонь по передовым позициям противника. Впереди - немного слава от нас - англичашки, немного справа- лягушатники, сразу за англичашками - позиции пехотной роты поддержки танков американских индейцев из племени апач. За французами - афроамериканские морские пехотинцы.

Ребята из дальнобойной артиллерии работают слаженно и уже через несколько минут позиции союзничков "антигитлеровской коалиции" становятся для нас невидимыми из-за дыма. "Дальнобойщики", видимо, подумав что нас атакуют, аккуратно лупят из своих систем залпового огня по нейтральной полосе - и только после этого запрашивают, не нужна ли нам еще помощь.

Звонит штаб, спрашивая, что случилось, и только тогда, ответив, что мне, дескать, показалось, что вражеская пехота вылезает из своих укрытий, я наконец-то успокаиваюсь и командую "отбой". У противника почему-то нет в этом месте своей артиллерии, и все, что они могут сделать нам в отчет - это только слабенько так "почесать" по нашим окопам из ротных минометов среднего и малого калибров.

* * *

Мои друзья- офицеры советуют мне уйти на несколько дней в запой, переложив все на своего помощника, но я решаю поступить по-другому. Я рассматриваю карту предлежащей перед нами местности, и на ней я обнаруживаю то, что меня смущает.

Мы располагаемся на болотистой местности, труднопроходимой для танков, позади позиций нашего противника - сплошные болота, за исключением двух "проходов", которые, судя по карте, вполне могущих выдержать танки. Один из них - узок просто дико, так что он отпадает - по нему можно разве что на какой-нибудь телеге подвозить к пехотным позициям жрачку - да и только. Второй мог бы вполне пропустить по себе сколько надо танков в одном направлении, или стать местом размещения положенной пехоте артиллеристской поддержки. Одно из двух. С другой стороны, двигать танки, да еще своим ходом, да еще и к передовой можно только при готовящемся наступлении. Готовить танковую атаку эти парни без артиллерии не смогут, так что где-то ее разместить все-таки надо. Выход один - поставить артиллерию сразу за танками, а после начала танковой атаки на машинах подтянуть ближе к передовой.

Да, но в последние две недели враг совершенно не оказывал артиллеристской поддержки атакующим нас штурмовым группам пехоты. Что это могло значить? Артиллерии или просто нет... или просто нет, то есть второго ничего не дано. Я связываюсь с начальником дальнобойных установок залпового огня и прошу его обстрелять эту узкую полосочку земли - показать противнику, что нас беспокоит это проход. В ответ на этот обстрел неожиданно даже для меня на наши позиции обрушивается шквал артиллеристского огня. Судя по данным эхометрической разведки, огонь ведется с орудий находящихся на этом проходе - но очень далеко позади позиций вражеской пехоты. А ближе к передовой? Что там?

Я думаю - танки.

Тут же докладываю в штаб, и оттуда мне отвечают, чтобы я был готов ко всему, и если что - приказал артиллерии сконцентрировать огонь на мете, где этот песчаный проход по болотам "вырывается" на "большую землю".

Ночью мне приснилось, что я маленький мальчик, у меня вот- вот должен выпасть молочный зуб. Так вот, я, схватившись за него, слегка расшатав - выдираю зуб почти что без крови и боли.

3 декабря 2147 года, воскресение.

А утром все мои сомнения рассеиваются: посмотрев в бинокль, я увидел, как вдали над землей поднимаются темные с фиолетовым оттенком выхлопы. Танки! Почему я решил что это танки? Видел такие выхлопы - давным-давно, когда я еще учился в Артиллеристском училище, и там у нас с курсантами - танкистами были совместные учения. У них - тренировка по прорыву противотанковой обороны, у нас - тренировка противодействия танкам в прорыве. Боевая ничья, но там был один момент - курсантам- танкистам выдали новенькие танки, а у них в баки был залит спирт. То есть первое заполнение баков танков - спирт. Это потом туда зальют солярку, но вначале - спирт. А когда двигатель работает на спирту - выхлопы имеют фиолетовый оттенок.

Итак, разглядев ситуацию в бинокль, я бегом несусь к рации, и сообщаю нашим "дальнобойщикам" - стоящим за нами артиллеристам с установками залпового огня, чтобы срочно сосредоточили огонь по тому самому перешейку, где сейчас скопились вражеские танки, и, как я думал, артиллерия. Уже минут через пять над нами с диким ревом полетели снаряды, а еще через пять минут все пространство в том направлении, куда устремились снаряды, заволакивает дымом от разрывов.

Думаю, что именно это вынуждает врага начать свою долго подготавливаемую атаку раньше времени, не по плану. Все вокруг начинает сотрясать рев десятков танковых двигателей, а потом расположенная (а я был прав!) за танками артиллерия открывает по нашим позициям шквальный огонь.

Но дело уже сделано, враг не застал нас врасплох, он вынужден начать атаку не тогда, когда сам хотел, а тогда, когда мы ему это навязали, безо всякого фактора внезапности...

Я приказываю всем своим орудиям ждать команды на огонь по небольшому холму, на вершине которого вот-вот должны были уже появиться танки, затем дальнобойные ракетные системы переносят свой огонь вглубь перешейка, на котором сосредоточилась вражеская артиллерия с танками - и поток огня, обрушившийся на нас через несколько минут после того как наши дальнобойщики дали танкам противника прикурить- заметно ослабевает. Но танки... безусловно никто и не рассчитывал на то, что они будут уничтожены все, но... если их так много осталось, то сколько же их было вначале?

Еще через несколько минут наши позиции начинают "прощупывать" дальнобойщики англичан редкими такими, но весьма внушительными снарядами крупного калибра. Перелет, затем еще один перелет, скоро они нас нащупают, но у них, как мне кажется, и без нас проблем еще больше - наши РС-ы продолжают обрабатывать перешеек, уничтожая вражескую артиллерию, так что английским дальнобойщикам, как мне думается, вот-вот должны дать иной приказ- нащупывать наши тыловые РС-ы, и тогда для нас опасность от их огня минует ...

Итак, на пригорок вылезает несколько танков. Это - американцы, "Абрамсы" последних моделей с броней огромной толщины, сверхстойкие к противотанковой обороне, впрочем, от этого немного неповоротливые. Не смотря на всю мощь огня, которую на них обрушили наши РС-ы, танков двенадцать, но им еще нужно развернуться в боевой порядок! Пока они еще не успели сделать этого, мы сосредотачиваем огонь наших четырех орудий на вершине холма, преодолев которую танки спускаются вниз. У меня из четырех орудий только два способны на таком расстоянии повредить такой танк, а еще два - так себе пушечки, "колотушки" для близких дистанций. Через несколько минут пальбы я приказываю "колотушкам" замолчать и открыть огонь картечью только в тот момент, когда вражеская пехота поднимется из окопов чтобы пристроиться в атаке вслед за танками. Затем я связываюсь с "дальнобойщиками", прошу их перенести огонь ракетных систем поближе, но они отказываются на том основании, что у них начинается артиллерийская дуэль с англичанами и если они не поторопятся, то могут запросто стать жертвами английской дальнобойной артиллерии.

Мы остаемся один на один с двенадцатью мощнейшими вражескими танками и пехотой, которая вот-вот поднимется вслед за ними в атаку, имея против них всего 4 противотанковых орудия. Наши позиции всегда считались находящимися не на танкоопасном направлении, так что нам не выделили ни одной противотанковой мины. Перед нами - небольшая полоса минных заграждений (там только противопехотные мины), немного колючей проволоки, да, пожалуй, и все. Танки запросто "продавят" в слабом минировании проход, если пехота попросит - так и поелозят по минам - и все, дорога к нам открыта.

* * *

Замыкающий танк "ловит" прямо в люк над местом водителя снаряд и останавливается. Еще рядом с одним - предпоследним, разрывается снаряд, перешибает гусеницу, и танк застывает на месте, танкисты выскакивают, на ходу разворачивая какой-то свой инструмент. Одна из наших "колотушек" посылает в том направлении мину с картечью - и танкисты ретируются, волоча за собой раненного товарища. Затем все танки дают - (одновременно!) залп по нашим позициям, гулко ухнув, "подавив" одну "колотушку", и поворачивают башни в сторону наиболее сильно выступающего вперед другого нашего орудия (которое не "колотушка"). Ребята на орудии поступают смело, и можно даже сказать отчаянно, зная что если их не засекли уже, то вот-вот засекут, они все равно стреляют по одному из наиболее вырвавшемуся вперед танку, снимают с него гусеницы. Перебитые гусеницы танка - это обездвиженный монстр, но это не делает его менее опасным. Проходит еще где-то секунд двадцать, и наше орудие стреляет еще раз по танку "без лаптей" - попадание в башню. Но танки "Абрамс" настолько мощные, что с башней ничего не происходит, ее не сносит в сторону, как мы уже привыкли видеть при попадании наших снарядов в танки англичан и французов, она слегка разворачивается, видна глубокая вмятина, и из башни - через верх пытается выбраться, видимо, оглоушенный, танкист.

Эх, ребята! Они пытались поджечь этот танк - и поплатились. Через полсекунды - не больше, после выстрела, их позиция вместе с тоннами земли взлетает на воздух. Сначала (как мне подсказывает опыт) я думаю, что вполне возможно, что кто-то и остался в живых побежал за снарядом, например, завернул при этом за угол окопа... но когда сдетонировали снаряды, которые были расположены позади пушки метрах в восьми, я понял, что не выживет никто.

Я приказываю по рации пехоте поддержки занять свои позиции, и заодно поднести с собой все, что могло бы пригодиться в борьбе с танками.

Лейтенант, командующий ротой пехоты, тяжело вздыхает, и сказав: "Понял", заканчивает связь.

* * *

Вслед за танками - после того, как они проползают по вражеским позициям - поднимается пехота. Французы и англичане обстреливают наши позиции из минометов, они ближе к нам, они остаются на месте, а вперед идут афроамериканцы (пипл исключительно толсто* * *ый) и индейцы (специальная рота прорыва - поддерживают, своих собратьев- индейцев атакующих в танках).

Тут же заговорила еще одна наша "колотушка", и, заставив тремя снарядами с картечью афроамериканцев залечь, на веки замолчала уничтоженная залпом из девяти танковых пушек.

В отчаянии - погибать, так погибать - я подхожу к последнему нашему уцелевшему орудию. На нас прет девять бронированных монстров, а у нас всего лишь одна пушка. Я двигаюсь окопами, которые постепенно заполняют солдаты роты поддержки, несущие на себе противотанковые мины (те немногие, которые как-то раз нам удалось взять на захваченных вражеских позициях), гранатометы, огнеметы и связки противотанковых гранат.

Подойдя к орудию я сразу же командую, чтобы заряжали кумулятивный снаряд, а потом приказываю всем ребятам прятаться в щели и "лисьи норы".

У нас очень хорошая позиция и в угаре начавшегося боя сказать что пушку обнаружат сразу - так вот запросто нельзя. Может, и обнаружат, будем исходить из наихудшего варианта. Итак, я смотрю в бинокль как три американских танка зачем-то (ослабляя общий напор) отряжены вывезти с поля боя три других -подбитых. То ли они уже считают, что нас победили, то ли еще Бог знает что. Во всяком случае я считаю что зря уж они так к нам относятся - сначала все-таки надо врага разбить- и потом расслабляться, а не во время боя... Выведенные из боя танки продолжают стрелять, то да се, но это уже не так эффективно- один лишь шум.

Я стреляю в танк, который ближе всего ко мне - он немного слева "по курсу"- и пробиваю борт (борты всегда слабее защищены) кумулятивным зарядом. Снаряд очень мягко входит внутрь танка - а дальше непонятно, что с ним. Танк, во всяком случае, не разрывает на части, не взрывается боекомплект...

Но времени нет, я думаю об ответном залпе уже не девяти, а восьми стволов, но нас, как я и предполагал, сразу не обнаружили. Значит, теперь они на стрёме - сосредоточились и глазенками своими зыркают по сторонам- думаю, со второго выстрела меня все-таки обнаружат.

Итак, я заряжаю подкалиберный снаряд, ору на наводчика, чтобы перестал мне помогать и немедленно прятался, и потом, выцелив другой наиболее близкий танк - стреляю в него, после выстрела с удовлетворением обнаружив, что снаряд пробил броню - войдя в слегка подставленное брюхо, и ожидаю ответного удара.

Может это немного и несправедливо по отношению к смелым, но немного диковатым индейцам, но мне снова везет - вражеские снаряды рвутся в основном по бокам, на бруствере, осколки бьются в броню защитного щитка, я немного оглушен, но на ногах стою и способность соображать не потерял.

Что это? Это шанс произвести последний выстрел. Последний - точно, секунд пятнадцать автоматика будет перезаряжать танковые пушки, а потом...

Я снова заряжаю подкалиберный снаряд - и моя пушка производит по врагу последний в своей достаточно долгой, кстати, и умерено - спокойной жизни, выстрел.

Смотреть на результаты - уже времени нет, я со всех ног бросаюсь бежать с позиции, и через несколько секунд - выпрыгнув вперед на максимально возможное расстояние вниз головой ныряю в одиночный окоп.

Ответный залп танковых орудий уничтожает позицию последней пушки, что была в нашем распоряжении, и нам, оставшимся в живых артиллеристам, ничего не остается больше делать, как помочь пехоте хоть как-то сдерживать продвижение вражеских танков.

* * *

И вдруг мне почему-то кажется, что еще немного - и американцы дрогнут. Они понесли, наверное, (пока не видел), существенные потери в танках от обстрела их из ракетных установок залпового огня, они потеряли почти половину танков, что сумели все- таки не смотря ни на что пойти в атаку на наши позиции...

Мы расчехляем гранатометы, делимся на группы и расходимся в нескольких направлениях. За позициями, на расстоянии метров двести, пехотинцы устанавливают "последнюю надежду отчаявшихся" - длинные многоступенчатые противотанковые ракеты, наводящиеся на цель с помощью лазерного целеуказателя... Да! они поразят любую броню любого танка, если, конечно, не попадают со своих хилого вида треног, опрокинутые ветром.

Американцам, видимо, и на этот раз совершенно по фигу все эти атаки - позиции, и они не придумывают ничего лучшего, как снова отрядить несколько танков на эвакуацию подбитых. Это все, конечно, хорошо для нас, но вскоре из окопов снова вылезают афроамериканцы, пехота, и идут на помощь уже подошедшим в упор к нашим позициям танкам и индейской пехоте поддержки. Танки из пушек и крупнокалиберных пулеметов сносят бруствер, наша пехота при этом (кто не сбежал) вжимается в дно окопов, затем подталкиваемая офицерами встает- начинается просто адово пекло, когда пехотинцы пытаются отсечь американских солдат от танков, те огрызаются, начинаются долгие перекидывания туда- сюда гранат, кто-то из огнемета жжет башню танка, кто-то подкладывает под гусеницы мины, в некоторых местах американцы уже ворвались в окопы и начинается рукопашная!

Поняв, к чему идет дело, вслед за неграми в атаку поднимаются англичане с французами, их с флангов "прореживают" крупнокалиберные пулеметы, а в итоге все заканчивается тем, что наша дальнобойная батарея поддержки лупит плотным таким залпом по почти опустевшему (все давно уже на наших позициях) пространству между нашими и вражескими окопами.

* * *

Быстро скорректировав огонь поближе к нашим позициям (с учетом разлета мин некоторые из них вполне могут вдарить и по нам) я со своей небольшой группкой беспушечных артиллеристов пытаюсь на ходу сориентировать пехотинцев на то, что бы они взяли на себя дело с вражеской пехотой, а уж мы как-нибудь позаботимся об американском танке, который продавив массой наш окоп, судя по всему, в нем завяз, и дальше не может двигаться.

Затем в тылу наступающей вражеской пехоты начинают рваться осколочные мины, выпущенные из ракетных установок залпового огня наших "дальнобойщиков", и это, видимо, окончательно сломив противника, обращает его в бегство.

Я с удовольствием на грани садизма прошу еще одного залпа.

Апачи, однако, не так запросто слезают с наших позиций, и как верные братья не бросают свои, уже давшие задний ход танки.

Что ж, похвально, настоящая пехота поддержки! Завязший в грунте танк индейцы "опекают" до последнего, но к нам вскоре подходят на подмогу около двадцати бойцов, еще недавно давших деру с позиций, так что перевес в численности теперь на нашей стороне. Еле- еле выцыганив из наших лап одного (из трех) своих танкистов, огрызаясь, и все еще неся потери, апачи откатываются назад.

* * *

В этот момент наш пехотный лейтенант почему-то не может придумать ничего лучшего, нежели... пойти в атаку. Впрочем, сейчас это не так сложно: мы смешались с отступающей пехотой противника, танки апачей беспомощно вращают башнями, боясь стрелять и задеть своих, мы быстро, "на плечах врага", добегаем до английских и французских позиций и занимаем их. Там, конечно, возникает небольшая заминка- дело в том, что мы интеллигентно так ждем, пока англичане - без лишних выстрелов, отдадут нам часть своей позиции, чтобы нам разместиться. Англичане видят, как мы, заняв передние окопы их позиций прежде них самих, не стреляем, и пробегают мимо, чтобы расположиться в глубине своей обороны. То же самое (так уже установилось на фронте за несколько лет), я думаю, происходит на позициях и у французов.

Только негры и апачи еще не в курсе того, как тут все утрясалось годами, время от времени так и норовят пострелять в наших солдат, за что и получают в ответ до тех пор, пока их не истребляют почти что всех. Апачи - так вообще- крутые пни, и в ближнем бою предпочитают метать ножи, и даже томагавки!

Следующим делом мы перенацеливаем английские и французские минометы в глубь их собственных позиций, и ведя методичный обстрел, пытаемся с помощью подошедших вскоре огнеметчиков очистить передовые позиции противника, понемногу продвигаясь вглубь по ходам сообщения. Быстро поняв, что за участь их ждет, англичане и французы покидают позиции и ретируются в тыл, а мы, снова выскочив из окопов, полубегом - полуползком добираемся до траншей, еще недавно занимаемых индейцами и неграми. Афроамериканцы и апачи в этот момент тоже отходят, занятые исключительно эвакуацией своих и попыткой "отконвоировать" в тыл свои танки.

Тем временем с буксировки подбитых собратьев на поле боя возвращаются несколько "Абрамсов", но, поняв, что пехотой весьма оскудели, дают задний ход. Пока на вершине холма, там, откуда еще относительно недавно на нас выползали американские танки, скапливается значительно поредевшая, но достаточно еще плотная масса вражеской пехоты и оставшихся танков, мы возвращаемся в английские окопы, и, связавшись с нашими дальнобойщиками, снова просим их "поддать жару".

Едва заслышав, как вдали заскрежетали, взлетая, ракеты, поняв, что это по их душу, все вражеские пехотинцы во всем разнообразии своего расового и национального состава "сделали ноги". Немного помешкав, но все равно достаточно стремительно, через несколько секунд - аккурат под падающие ракеты - убегают и танкисты, которым, впрочем, не всем удалось спастись бегством.

Некоторое время мы наблюдаем за тем, как в воздухе, вращаясь и переворачиваясь витают, порой даже не в "фрагментарном" виде, их тела, и как только взрывы утихают- снова стремительно поднимаемся из окопов для того, чтобы скорее снова занять позиции, некогда занимаемые индейцами и неграми.

Добежав до блиндажей командного пункта позиций апачей, мы становимся свидетелями довольно-таки забавного действа: человек двенадцать индейцев ползком подбираются теперь уже к бывшим своим позициям, но встреченные нашей стрельбой из пистолетов поверх голов ретируются, напоследок несколько нелепо, наобум, покидав в нас ножами и боевыми топориками.

Зачем им эта позиция? Нам думается, что на этой позиции может статься осталось что -то ценное для американцев, что они вот так вот не могут с легким сердцем с ней расстаться, и быстро, на сколько только это возможно измочаленным боем людям, обшариваем все вокруг.

Кто-то находит американские карты, со стороны холма, плавно переходящего в песчаный перешеек, откуда нас атаковали танки раздаются отдельные выстрелы- и нам ничего не остается, как снова отбить атаку уже (как мы думаем - ослабшего) противника.

Дальнобойщики израсходовали почти весь запас боеприпасов, и на очередной мой запрос об обстреле противника отвечают отказом, мотивируя это тем, что нужно оставить хотя бы немного ракет на самый крайний случай. Мы снова сгорбившись вынуждены идти вперед, чтобы пересечься - у брошенных и разбитых танков с такой же сгорбленной массой пехоты и танкистов противника. Едва завидев друг друга обе стороны падают на землю и начинается шквальная, поверх голов, стрельба. Американские танкисты пытаются проскочить под прикрытием огня своих к танкам, но их срезает кинжальный огонь с нашей стороны. Кому-то из наших все-таки приходится урывками бежать к танкам - не допустить того, чтобы танкисты залезли в танки в люк под днищем - и в этот момент, немного приподнявшись от земли, лейтенант, командующий пехотой, получает пулю в корпус. Он хотел отдать приказания солдатам - упал, сраженный пулей. Из него хлещет кровь, он хрипит, но продолжает командовать. Вокруг него суетятся солдаты - быстро делают из карабинов подобие носилок- и относят в тыл. Но я-то уже знаю, что с таким ранением он не жилец.

Мне приходится брать на себя командование всеми солдатами, что остались от моей батареи и роты поддержки, и я, назначив главного по артиллеристам, приказываю остальным по возможности вжаться в землю и замереть. Артиллеристы отходят на бывшие позиции англичан и французов, и затем, немного сориентировавшись при моей поддержке и наводке по рации - начинают минометный обстрел залегшего противника. Снова вопли, стоны раненых, призывы прийти на помощь. На карачках мы движемся вперед, и, побросав все гранаты, что еще остались, подождав пока они взорвались - совершаем, как думаем, последний рывок.

Вокруг только растерзанные тела и стонущие, иногда ужасно изуродованные взрывами мин и гранат раненые. Мы закрепляемся, с сочувствием смотрю на молоденького пехотинца, которому приходится саперной лопаткой в несколько ударов добивать раненого индейца, который, видимо, выйдя из обморочного забвения, попытался ножом убить этого нашего парня. Наш солдат чуть ли не плачет, но потом - раз- два- три бьет и бьет индейца по голове, по глазам, рассекая тому череп до тех пор, пока перехваченная им рука индейца с ножом не ослабевает и тогда парень отбрасывает ее прочь с брезгливостью, будто отбрасывает в сторону неожиданно на него вскочившую жабу.

* * *

Все! Враг подавлен окончательно! Они отошли, они потерями массу народу - и они даже не отстреливаются напоследок! Мы кое-как размещаемся, расставляя пулеметы между вражеских оставленных танков, а кое-кто, проникнув внутрь этих некоторых еще не подбитых железных монстров, умудряется развернуть танковые башни в сторону отступившего врага.

Затем мы ждем ночи, и я приказываю быть всем начеку - говорят, индейцы очень любят ночные вылазки.

* * *

Всю ночь мы дежурим попеременно меняя друг друга, на время отдыха отходя к английским траншеям, там спим, а потом возвращаемся обратно - менять своих товарищей.

Дело сделано! Мы побили огромное количество народу, мы уничтожили множество вражеских танков, и теперь единственное, чего я боюсь - так это еще одной, но такой же по силе атаки противника. Но об этом я стараюсь не думать, потому что слишком страшно. Еще одна такая атака - и выживет лишь тот, кто убежит. Но нам это не позволительно. В памяти всплывают истории про офицеров, которые следуя долгу защищали позиции, оставленные солдатами.

Утром к нам придет herr Тыловая Крыса - как мы его называем, "господин Счетчик", и произведет подсчет боевой эффективности моего подразделения, - сколько мы потеряли солдат убитыми, ранеными, инвалидами, легко ранеными, сколько потеряли техники и вооружений, каков расход боеприпасов, сколько убили врагов, какой нанесли врагу урон в технике, сколько захватили пленных - тех, которых можно сразу использовать на работах в тылу, тех, кого еще придется лечить, кроме того, сколько взяли в плен полезных для нашей разведки офицеров противника.

У нас все под контролем, до самой последней мелочи, но пока...

Пока я просто ложусь на дно английского окопа и засыпаю.

Через пятнадцать минут меня разбудят пехотинцы, но только лишь для того, чтобы проводить до английского офицерского блиндажа с удобными кушетками.

-Спите спокойно, господин офицер!

-Да, ребят, - отвечу я им тогда, - вы тоже постарайтесь отдохнуть!

4 декабря 21147 года, понедельник.

Herr Тыловая Крыса говорит, что в этот раз коэффициент эффективности нашего подразделения значительно выше, чем обычно:

-Вот бы так всегда! - подвизгивает он, на ходу занося свои закорючки в большой журнал учета потерь, похожий на амбарную книгу в коморке кладовщика при складе солдатских сапог, а затем, заметив, как я хватаюсь за кобуру - быстрым шагом ретируется с наших позиций в тыл. Я же, на самом деле, просто поправлял кобуру, ничего такого не имея в виду.

После этого был день, который мы провели достаточно тупо - создавая два прикрывающих друг друга огнем опорных пункта с круговой обороной - на случай неожиданных осложнений, но после, примерно часа в три дня, когда небо немного прояснилось (а перед этим примерно недели две стояла низкая облачность) мы подверглись налету штурмовой авиации противника, которую нам самим было невозможно даже припугнуть какой-нибудь переносной ракетой типа земля- воздух (у нас их просто не было - давно закончились), и нам пришлось, побросав всё, короткими перебежками переместиться на бывшие позиции индейцев и афроамериканцев. Не смотря на то, что от нескольких кратковременных налетов авиации противника не пострадал ни один наш солдат, штурмовики разбивают несколько захваченных нами минометов и два очень полезных к любому применению крупнокалиберных счетверенных пулемета.

Ночь мы проводим в тревожном ожидании какой-нибудь гадости со стороны апач (именно они любители делать ночные вылазки) но все проходит относительно спокойно, я совершенно напрасно высылаю в разведку несколько групп добровольцев и мы напрасно жжем осветительные ракеты... Все группы разведчиков возвращаются, докладывая, что хоть они и углубились достаточно далеко на запад, но никаких признаков присутствия противника не заметили. Я спрашиваю их про разбитую вражескую артиллерию и танки - они отвечают, что почти все танки, что были- вышли на нас, а артиллерия, видимо, попав под обстрел наших "дальнобойщиков", отошла на запад, а туда дальше "разведчиков" пока еще как-то не тянуло сходить, потому что страшно.

5 декабря 2147 года, вторник.

Как бы то ни было, но уже утром нам приходиться прощаться с нашими позициями, которые мы так долго занимали: приходит herr Тыловая Крыса- учетчик и предает приказ штаба, чтобы мы срочно снимались, забрали бы с собой все, что можно - и отходили на восток. Сам господин Счетчик, конечно, пошагает впереди, да еще и быстрее всех!

Быстро собравшись (пушек все равно нет!), мы, прежде чем уйти с позиций, окончательно идем "добивать" не сгоревшие американские танки. На самом деле повреждены так, что не подлежат ремонту (то есть сгорели) всего три "Абрамса", и нам еще какое- то время приходится повозиться на тот счет, чтобы в боекомплектах оставшихся несгоревших танков установить взрывчатку с дистанционным радиодетонатором.

А затем наступает финал!

Некоторое время мы смотрим на это воистину фантастическое и завораживающее зрелище, но затем, не досмотрев до конца, разворачиваемся, и почти не задержавшись на своих старых позициях (с нашей стороны это, наверное, жестокосердие по отношению к нашим, ставшим уже почти родным окопам, но что ж, увы, мы все измотаны и устали) - отправляемся в несколько километровый марш до ближайшей более- менее сносной асфальтовой дороги.

Во время короткого привала, который мы сделали, чтобы по-быстрому, но не на ходу, перекурить, ко мне подбегает один из немногих артиллеристов, оставшихся в живых, и, протягивая мне какую-то деревянную коробку, сообщает, что это они обнаружили на позициях индейцев апач.

В коробке были человеческие скальпы!

Так вот почему эти морды пытались так отчаянно отбить свои окопы обратно! Это же прямое свидетельство нарушений правил войны!

― Надеюсь, что эти скальпы были сняты с мертвых, а не с живых людей! - говорю я, а затем приказываю сжечь и ящик, и его содержимое.

Человек проходит по хорошей дороге один километр за девять минут, а по плохой- за пятнадцать. Это если дорога плохая, по нашим меркам, а не очень плохая. Где-то через полтора часа мы оказываемся в месте сбора, на удобной, хоть и немного потрепанной войной дороге, на которую мы вышли из густого соснового леса буквально чуть ли не напротив больших крытых автомобилей- фургонов для перевозки людей.

* * *

К каждому автомобилю приставлен специальный солдат- "организатор", который, скажем так, даже не помогал нам размещаться, а просто знал, что куда складывать и на этот счет раздавал налево - направо указания. Очень быстро (именно благодаря этим ребятам) мы загрузились в машины, остатки боеприпасов и уцелевшего оружия (не личного - стрелкового, а общего - пулеметы и т.д.) загрузив в две замыкающие автоколонну машины.

Именно от парня, который нам помогал загрузиться, мы вскоре узнаем о последних событиях на фронте.

Итак, оказывается, что на своем участке фронта мы выстояли, но мы такие были одни. Наши левые и правые соседи, понеся серьезные потери, оставив две передние линии окопов, были вынуждены отступить к третьей, откуда им приказом было велено отступать и разместиться на заранее подготовленных позициях у себя в тылу. В связи с этим, для "выравнивания линии обороны" нас отводят в тыл, длина линии соприкосновения с противником серьезно уменьшилась, а потому нас как особо отличившихся решили отвести в город N (он был расположен в 60 километрах от линии фронта) - на отдых и доукомплектование. Такие известия мы встречаем возгласами радости, впрочем, достаточно сдержанной, потому как опыт войны нас научил, что с солдатом может произойти все что угодно. Вас, например, могут снять с поезда, когда вы едите домой в долгожданный отпуск, и направить в составе срочно создаваемого из отпускников формирования латать дыры в линии фронта, прикрывать какой-нибудь ответственный участок. Да, бывает и такое.

Тем не менее, не смотря на то, что впереди нас ждет неопределенность, мы все- таки решаем, что есть повод открыть фляги с шнапсом!

Несколько часов мы едем по хорошей шоссейной дороге, но затем, встретив слишком длинную автоколонну, движущуюся, как и мы, на север, решаем свернуть на параллельную дорогу, может, и не такую качественную, но зато на ней риск оказаться под бомбежкой вражеской авиации значительно ниже.

Фронт на участке позавчерашнего, безуспешного, наступления противника не развалился, но понеся серьезные потери наши войска почти везде были вынуждены отступить и засесть в укрепленных пунктах. То есть сплошная линия фронта исчезла, разбившись на отдельные узлы сопротивления, откуда в случае необходимости можно будет высылать мобильные отряды для встречи врага, ударов ему во фланг и перерезания линий его коммуникаций. Ну и конечно (у кого остались стволы) - вести артиллеристский огонь по противнику.

Параллельная основной магистрали дорога находится несколько западнее, на ней значительно меньше блокпостов, да и сами они выглядят менее внушительными, дорога не прикрыта средствами ПВО, время от времени встречаются рытвины и ухабы, что, впрочем, совершенно не помеха для военной грузовой мощной "BMW". Пока мы ехали в N, нам на встречу попалось всего несколько одиночных военных машин и небольшая колонна сверхтяжелых "Элефантов" - мощных танков, наш ответ новейшим американским "Абрамсам".

* * *

Время от времени, глядя на дорожные знаки с указанием названий деревушек, которые мы минуем, у меня сжимается все внутри - на сколько же мы близко находимся от вчерашней линии фронта! А если учесть еще и то, что наши войска с тех пор еще и отодвинулись назад... на некоторых участках дороги мне просто совершенно не понятно, есть ли еще между нами и противником наши войска.

Я делюсь своими опасениями с сопровождающим, но он, конечно, не в курсе всех этих дел. Я боюсь, что мы внезапно встретимся с каким-нибудь вражеским патрулем на бронетранспортерах, для которых мы станем легкой добычей, но, как бы то ни было, пусть в тревоге и неведении, (солдаты немного хмельны и веселы - я с ними не стал делиться своими догадками, им и без моей "грузни" недавно досталось), через несколько часов мы проезжаем мимо деревушки, от которой, если судить по карте, линия фронта отворачивает резко на запад. Еще через полтора часа мы оказываемся в уютненьком, но потрепанном войной городе N.

Глава 5

Глава V

В осаде. (N)

Вечно у вас там всё ни как у нормальных людей

В N нас быстро переформировывают и рассылают по разным "базам" отдыха. Рота пехотной поддержки уковыливает вместе с каким-то странным хромым ефрейтором в неизвестном направлении, моего зама быстро отправляют на "курсы переподготовки", дав ему заочно лейтенанта, всю оставшуюся "артиллерию" отправляют либо отдыхать, либо по отпускам. Мне же приходится еще около недели сидеть в центре этого города в офицерской гостинице, некогда переделанной из второсортного отеля "Плаза", и пялиться в окно, ожидая приказа, на всю ту тараканью возню, что происходит вокруг.

На восток ведут колонны военнопленных. Англичане, американцы, французы, бывшие подколониальные, иных рас, люди. Отдельно - мужчины, отдельно - женщины. Наши конвоиры, во всяком случае - в городе, ведут себя с ними корректно. Как-то раз примерно полчаса пришлось наблюдать, как целая колонна военнопленных была вынуждена стоять и ждать, пока одна, видимо, беременная, белая американка отдохнет. В конце концов её увезли на маленьком гражданском джипе "Opel- Blue eyes", выкрашенном в камуфляж, и колонна продолжила свой путь уже без этой девушки.

Больше всего меня поражали, конечно, толсто* * *ые афроамериканки, как, впрочем, и вообще - американская залихватская удаль на тот счет, чтобы в армию, тем более на фронт, в окопы, а не во вспомогательные службы, отправлять женщин.

13 декабря 2147 года, среда.

Примерно через неделю по прибытии в N я наконец-то встречаюсь с нашей старой доброй знакомой Тыловой Крысой, которая мне наконец-то, не смотря на свою сугубую трусость на счет пребывания в окопах, вдруг, неожиданным образом, начинает нравиться. Так вот, парень, пока я без дела сидел в офицерской гостинице в центре N, устроил мне неделю отпуска в ближайшем доме отдыха для офицеров, плюс награду. Именно тогда мне намекнули на то, что я, дескать, скорей всего получу очередной крест, который, видите ли, вполне возможно (четвертый по счету!) мне будет вручен самим фюрером. Рассказав мне все эти самые наилучшие новости, господин Тыловая Крыса вновь исчезает, передав мне некоторые бумаги - о направлении в дом отдыха для офицеров "Rosental", откуда после нескольких дней "лечения", мне следует вернуться в N на прием к начальнику отдела наград, получать то ли очередной крест, то ли еще чего.

Вечером, через одного из посыльных под расписку получаю часть своей, давно уже не получаемой зарплаты.

* * *

А N как был, наверное, много лет провинциальной дырой, так ей и остался, не смотря на свой теперешний прифронтовой статус. Суета тысяч военных его не изменила. Ну и что, что по улицам маршируют колонны солдат и тянутся вдаль на Запад бесконечные вереницы грузовиков и танков? Сверни в ближайший проулок - и ты окажешься в абсолютно мирной жизни мелких торговцев и спекулянтов. Они даже не стесняются твоих погон и предлагают тебе все, что можно, так или иначе, наменять на военных складах. Слава богу, что наши парни на фронте ни в чем не испытывают нужды! Иначе спекулянтам досталось бы, а так...

Жизнь в городе как бы разрезана войной на две части - там, где военные - суета, шум и гам, а там, где гражданские- тишь да гладь. То, что в некоторые дома иногда влетают снаряды дальнобойной вражеской артиллерии - только придает некий интерес всему происходящему. Как только дом разваливается, к нему тут же стягиваются толпы упитанных, розовых, молоко с кровью американских пленных - разгребать завалы. Кинологи ищут оставшихся в живых, на улицах, выстроившись в ряд, промокают платочки старушенции, соседки, живущие неподалеку от очередного разрушенного дома.

* * *

Время от времени удается почитать свежую, становящуюся всё большей редкостью в этих краях (впрочем, в основном никому и не нужную) прессу, состоящую из наших вездесущих "Берлинский вестник", "Дойче солдат" и "Новый путь". Итак...

Американцы выдохлись под N, не смотря на полуокружение города. Разрозненные отряды и танковые подразделения ведут "очаговые" бои с нашими, специально созданными для борьбы с вражескими "прорывщиками" отрядами. Кто-то где-то снова заблудился, потому что спутниковая связь нарушена нашими помехами. Везде по периметру города "каша" из противодействующих войск и окруженцев, стремящихся вырваться к своим, но, в принципе, плотная линия нашей обороны и укрепленных пунктов уже создана, и сможет держаться достаточно долго.

Канада помогает американцам, взяв под контроль своих войск северную дугу полуокружения N.

Россия... как всегда потешается над Европой, в очередной раз поднимая в своей прессе шумиху на тот счет, что, дескать, ни за что и никогда не станет принимать участие в "европейских разборках" и теперь посмотрит со стороны, кто кого сможет одолеть - западная "лицемерная буржуазная демократия" или "западный колониальный неонацизм".

Вот только бы все это было правдой, и Россия не ударила бы нам в спину, в самый неподходящий момент! С американцами да лягушатниками мы как-нибудь, да справимся сами.

14 декабря 2147 года, четверг.

В офицерский дом отдыха, находящийся на некотором расстоянии от южных пригородов N добираюсь на трамвае. В N, впрочем, единственный вид общественного транспорта - это трамвай. Трамваи достигают даже самых отдаленных пригородов и даже мест, к городу непосредственно не относящихся. Они едут, шумя колесами и искря проводами, напоминая о бывшей некогда мирной жизни, и иногда даже кажется, что стук их колес, разносящийся по пустым улицам этого городишки, повелевает ветром, протяжно завывающим, и влекущим отсюда куда-то вверх, в небо к облакам, или еще куда-нибудь, лишь бы прочь отсюда, подальше из этих мест, где так близка смерть, где столь сильно ощущается ее запах.

По дороге происходит одно маленькое ЧП - английский противотанковый штурмовик, не знамо каким образом оказавшийся в этих местах, огнем пушек зачем-то разбивает трамвайные пути, и сердобольные жители окрестностей, видя такое бедствие, на автомобилях развозят немногочисленных пассажиров - кому куда по пути. Из военных в трамвае только я, так что меня один молоденький, призывного возраста, но все еще почему-то гражданский, паренек - жердь отвозит прямо к парадному подъезду дома отдыха.

Пытаюсь всучить парню хоть немного денег, но он отказывается.

* * *

Дом отдыха "Rosental" - это несколько уютненьких, отстоящих друг от друга на небольшом расстоянии двухэтажных коттеджиков с небольшим набором номеров. В каждом номере есть душ, небольшая кухня и телевизор. По периметру "Долина" обнесена большим аккуратным деревянным забором, в котором есть несколько ворот и калиток. Калитки ведут к тропинкам, ведущим в свою очередь к окружающим лесам.

Меня поселяют в самом отдаленном, почти не заселенном коттедже - и я начинаю отдых.

По утрам- до обеда, я хожу в ближайший лес на лыжах, затем обедаю, сплю, принимаю лечебные ванны в медицинском корпусе (впрочем, в ваннах я и не нуждаюсь, но хожу туда, потому что делать все равно больше нечего). Затем - ужин, кино и ночной сон.

Как-то раз, после обеда, случайно пересекшись в коридоре с девушкой- медсестрой, через раз занимающейся моими ванными, получаю от нее приглашение через два дня посетить ее в ее номере. Приходится заранее немного закупиться в ближайшей деревне насчет вина и некоторого угощения, ведь женщины так любят шоколад!

15 декабря 2147 года, пятница.

На следующий день, во время утренней лыжной прогулки по лесу встречаю (это он мне на месте сообщает сам!) своего соседа по корпусу. Он достаточно, как мне кажется, странный паренек, а его военная специальность, как я понимаю, летчик. Во всяком случае, он очень любит высоту и первый раз я его замечаю сидящем высоко на дереве! Мы о чем-то немного переговариваемся, он мне сообщает, что расположился в соседнем с моим номере, а вечером - без приглашения, хотя я только рад - заваливает ко мне травить байки.

Парень и вправду интересный, немного темноват на лицо. Хотя иногда, наоборот, мне кажется, что он слишком бледен. Одет, как и я, в гражданское (о, как же хорошо отдохнуть от военной, удобной, но надоевшей формы!), но его одежда, в отличие от моей, кажется, сшита на заказ у какого-нибудь дорогого портного!

Он рассказывает мне о каких-то "небесных сражениях" над Берлином, но когда я его спрашиваю, как же его из Берлина вдруг занесло в N, переводит тему разговора на моих родителей. О своих он то же предпочитает молчать, да и вообще любимые темы его разговоров - это сражение в небе за Германию, и еще такая тема- человеческое предназначение, которое каждому "из вас" (он именно так и сказал!) необходимо, "как долг перед небом", исполнить...

Да, парень немного странный, как, впрочем, и все мы, так давно воюющие, и не имеющие возможности одержать столь вожделенную, но, наверное, уже недосягаемую, победу.

Когда же паренек начинает говорить, что, наверное, видел моих родителей, что мама попадет в рай, а отец пойдет в чистилище, хоть молодой человек и не знает, есть ли оно, ах, как бы было хорошо, чтобы все- таки было, я запускаю в него полупустой бутылкой шампанского, но, тут же испугавшись за его здоровье, извиняюсь. В ответ же слышу только смех.

― Меня нельзя убить! - заливается колокольчиком этот франт, но его смех скоро коверкается хриплым кашлем, - меня можно только на время отогнать!

В не очень приятных для меня беседах (но делать все равно больше нечего) перемежая их с выпивкой и просмотром новостей по телевизору, который (вот удача!) работает, мы коротаем время.

17 декабря 2147 года, воскресение.

В этом общении я немного забываюсь, и через день мой сосед- летчик, после очередного совместного распития шампанского сам, откуда-то зная, сообщает мне, что мне пора идти к медсестре "на прием".

Время было как раз час после ужина, я беру корзинку со всякими вкусностями и двумя бутылками вина - и ухожу. Мой сосед сидит на моей кухне на кухонном столе, куда он как раз залез с ногами.

― Удачи! - бросает он мне напоследок, а я отмахиваюсь от него рукой:

― Не понадобится!

18 декабря 2147 года, понедельник.

Лишь утром я выясняю, как ее зовут, и затем, все понимая, предлагаю 150 марок. Она берет, сообщив, что это на полсотни больше "обычной ставки", но, тем не менее, денег не возвращает.

Во вторник вечером (то есть уже на следующий день) я снова иду к этой Хельге, но, увы, у нее на "приёме" уже другой.

Она выходит из своего номера в халатике, мило демонстрируя ножки, поговорить, небрежно бросив в раскрытую, закрывающуюся дверь что сейчас вернется. Я не сержусь, я все понимаю. Она добра к солдатам, многих из которых вскоре может не оказаться в живых, потому как им вскоре снова на фронт.

Хельга просит, чтобы я по возвращении в N передал ее отцу кое-какие вещи, что она ему собрала, и еще приглашает к себе на "прощальный вечер" в пятницу. Я с радостью соглашаюсь, заметив, впрочем, про себя, что после еще одной ночки с Хельгой, даже если заплачу ей всего 100 марок - останусь почти без денег. За весь период моего пребывания в доме отдыха, наибольшие расходы у меня случились как раз на выпивку и "услуги" Хельги.

* * *

Итак, тогда у меня остаются вечер вторника, среда, четверг и время до визита к Хельге в пятницу, чтобы развлекаться и отдыхать, как только мне сможется. Всю среду я катаюсь на лыжах, а мой сосед- летчик, наблюдает за мной, то тут, то там вися вниз головой на порой весьма опасных, тонких еловых ветвях. Его черные, не по уставу длинные волосы свисают вниз, черный длинный стильный гражданский плащ то же. Мы весело перекрикиваемся, а он все шутит.

Вечером мы снова выпиваем несколько бутылок белого вина "Петер Мерес Пфальц", и Летчик, окосев, снова вещает мне про сражения за небеса:

― У Англии - понимаешь? Свое небо! Его надо еще завоевать! Там свои защитники!

Я отхлебываю из горлышка.

― И у Германии - своё! В этом вся и загвоздка, что мы боремся, почти равные по силе, друг с другом, и так и не можем одержать победу в этой битве.

Спрашиваю его, что же может кардинальным образом изменить ситуацию, а Летчик, как мне кажется, даже немного прослезившись, отвечает, что

Вмешательство России.

Смешно? Да, я говорю, что это смешно - не вмешательство Америки и Канады, а именно - России, которая уже несколько лет распинается на весь мир о собственном неучастии в очередном европейском конфликте!

Летчик лишь грустно смотрит в потолок, по которому ползает слишком рано, совсем еще не вовремя проснувшаяся муха.

― Вот увидишь, - отвечает он мне, - вскоре ты все поймешь сам...

Затем он долго и очень нудно рассуждает о "предназначении", которое вроде как есть у любого человека, родившегося на земле, а я, уличив момент, быстро комкаю вафельное кухонное полотенчико и резко бросаю его в муху.

Что тут происходит! Мой друг вскакивает, словно его ошпаривали кипятком, и, не смотря на неожиданность и стремительность моего броска, перехватывает полотенце на лету! Какое-то мгновение мне даже кажется, будто летчик взлетел со стула... Поймав снаряд из полотенца, летчик оказался в положении спиной ко мне. Затем он резко оборачивается, и, посмотрев мне в глаза, улыбаясь, просит "не сбивать тех, кто летает":

― Мы же стараемся! Ради вас же, вашего блага, о, ходящие по земле!

Я только улыбаюсь в ответ.

21 декабря 2147 года, четверг.

Весь четверг, как это было обычно заведено (об этом я узнал от офицеров, которые находились в доме отдыха больше моего) в кинотеатре крутили фильмы, почти в режиме нон - стопа, прерывая показы только после окончания очередного фильма - для перерыва минут в двадцать. Я просидел в кино весь день, не выходя даже на обед и ужин, а потом пошел к себе в корпус, около которого меня встретила заведующая, которая мне выдала ключ от всего корпуса, потому как решила его закрывать, чтобы

― Он ради вас одного не стоял целыми днями открытый...

Я хотел переспросить ее, не забыла ли она дать ключ еще и Летчику, но эта женщина куда-то спешила, и, отдав мне ключ, попросив не потерять, вежливо раскланявшись, удалилась.

А я взбегаю на свой второй этаж, стучу в дверь номера, где обитает Летчик, но его там нет.

Тогда я начинаю судорожно думать, куда же он мог деться - неужели уехал, так и не попрощавшись? Потом понимаю, что такого не может быть, мне он не показался человеком, на такое способным, и, потому что время позднее, иду спать.

Всю ночь мне кажется, что за дверью моего номера слышны чьи-то шаги, я иногда даже просыпаюсь, но, вслушиваясь в тишину этого большого корпуса с маленькими номерами для отдыхающих офицеров, понимаю, что слышу лишь вой ветра.

22 декабря 2147 года, пятница.

Утро выдалось на редкость замечательным. Всю неделю, пока я был в доме отдыха, небо скрывалось за занавесью низких и серых туч - а теперь такое! Светило солнышко, и я, как мне показалось на минуту, ощутил то, что ощущает мой друг Летчик, взлетая с аэродрома - чувство полета, так часто упоминаемое им в ходе его длинных, и в общем, нудноватых, "лекций" насчет человеческого предназначения.

У меня остается всего несколько свободных часов, пока не пойду к Хельге, и это время я почти полностью посвящаю поискам внезапно исчезнувшего моего нового друга.

Итак, я быстро и методично обхожу находящиеся на территории этого пансионатика бар, бильярдную, кинотеатр, бассейн, заглядываю даже в сауну и сортиры, но... он как испарился! В кино офицеры, такие же, видимо битые - перебитые и израненные, как и я, сутулые и с оплывшими рожами, вежливо, пока я слоняюсь по рядам, делают вид, изгибая шеи, что хотят смотреть кино обогнув меня, и я, поняв их, и посочувствовав им (среди них много новеньких, кино, наверное, не видевшие по несколько лет) покидаю зал.

* * *

Я стучусь в дверь Хельги, у меня чемоданчик с вещами, я все уже собрал, и, не собираясь заходить обратно в свой корпус, утром планирую уехать на 9-ти часовом трамвае обратно в N, покидая этот заповедный уголок тишины и мира.

Ах, мой пансионатик! Почему в последний раз прогуливаясь на лыжах я не подумал, что это - в последний раз, может быть, реально в последний раз? Я не зафиксировал в своей памяти эту прогулку, мне почти нечего будет вспомнить... разве что висящего на еловой ветке вниз головой Летчика?

Он - и больше ничего...

Перед тем, как отправится к Хельге, я сдал ключи заведующей, и хотел, но потом передумал (виной тому было плохое настроение этой женщины) - спросить про другого, кроме меня, жителя моего корпуса, в котором я размещался, куда он делся. На самом я деле просто побоялся, что мне эта женщина ответит грубым тоном и испортит настроение...

Но я спросил о Летчике Хельгу - внезапно вспомнив, после любовного забвения, разбудив ее посреди ночи, так что она не все сразу поняла... затем она долго молчала, соображала, затем меня прорвало насчет этого поговорить, потом, прервав меня в моих дурацких откровениях на полуслове, Хельга сказала, что она думала, будто я в "отдаленном корпусе" (работники пансионата так его называли) живу один.

Но она наведет завтра справки у замши заведующей. С другой стороны - ну не идти же мне с ней утром к этой заведующей? Что-то выяснять на этот счет Хельга собирается, получается, напрасно. Или же она просто говорит об этом - чтобы я поскорее от нее отстал.

23 декабря 2147 года, суббота.

Утром мы, одевшись, вместе завтракаем в номере у Хельги, и потом она вызывается проводить меня прямо до конечной остановки трамвайной линии того самого трамвая, на котором я приехал в "Rosen Долину" вначале.

Итак, мы уходим. Мы идем, Хельга берет меня под руку, мы, наверное, даже немного похожи на супругов, я держу в левой руке чемоданчик, и еще, перекинув через плечо - тяжелую, дорожную, еще довоенную сумку "Nike" с вещами для отца Хельги. Мы идем по асфальту территории пансионата, затем выходим за ворота, нам на встречу постоянно попадаются зачем-то уже вставшие в такую рань отдыхающие офицеры. Почти все они улыбаются Хельге, иногда приветствуют ее, я даже знаю почему, но мне как-то наплевать, а Хельга, немного почему-то стесняясь, смотрит в землю, и, негусто, но краснеет.

В деревне я покупаю Хельге шоколад, потом отдаю (чуть не забыл, а ей, наверное, не удобно было напоминать) 100 причитающихся за "развлечение" марок. Но она отказывается! Я что-то "отрываю" от этой суммы (денег у меня на самом деле очень мало), остальное протягиваю ей, но ее никак не удается уговорить.

Якобы под предлогом узнать, как там отец, он никогда ей не звонит, Хельга берет у меня казенный номер моего казенного мобильного телефона.

Некоторое время мы гуляем, осматриваемся вокруг, Хельга говорит, что в деревне бывает не часто. В самом центре деревни - небольшая площадь, вокруг аккуратненькие домики, городской уровень комфорта. Иногда даже появляется ощущение, что я внезапно оказался в предместьи какого-то большого города, вот-вот рассеется туман, и вдали будут видны многоэтажные конторские здания, но нет - мы с Хельгой сворачиваем за угол одноэтажного домика из красного кирпича- и вот, там асфальтовая дорога упирается прямо в шлагбаум, перекрывающий путь в лес. За шлагбаумом - дорога грунтовая... кто туда поедет.

Хельга говорит, что в этом лесу располагается некая база ПВО - склады, на которых хранятся многоступенчатые ракеты, что вокруг полным-полно военных, но я ей не верю. Военные, если только это не разведка, обычно настолько идеально, как здесь, маскироваться не умеют. Что-то, пусть хоть какая мелочь, но их выдаст.

Мы еще какое-то время блуждаем по деревне, но ровно в назначенное время оказываемся на трамвайной остановке. Еще немного - и мы расстанемся. Хельга говорит, что если я вернусь к ней, то сможет мне пообещать никогда больше не делать этого с кем-то другим, она обещает писать мне, просит дать ей мой адрес, где я буду находиться, торопливо пишет на клочке бумаги свой... я же целую ее в щеку, и, вернув клочок бумаги, поднимаюсь по степеням в салон трамвая.

― Прощай, - говорю я ей, а мои предчувствия почти никогда меня не подводят, и в этот раз я очень ясно понимаю, что с Хельгой мы больше не свидимся.

Затем, как во сне, слышится пронзительнейший свист, после чего в деревне начинают рваться вражеские снаряды. Я смотрю, как Хельга вприпрыжку убегает в сторону пансионата, а затем ложусь на пол салона трамвая. Водитель резко рвет вперед, и вскоре звуки рвущихся снарядов остаются где-то позади, хоть их и слышно, я вскакиваю, и некоторое время помогаю еще паре солдат, возвращающихся в N из пансионата, залезть на ходу в трамвай.

У знака, предупреждающего что мы выезжаем из деревни (хотя и кажется, что она далеко позади) вижу своего соседа по корпусу, бредущего вдоль по тропинке, параллельной трамвайным путям. Он, вдруг обернувшись, начинает мне махать рукой, как-то вдруг узнав, что я еду, но трамвай идет очень быстро, и вскоре "Летчик" исчезает из виду. "И тебе - прощай" - бросаю я мысленно ему, после чего комфортно, полулежа устраиваюсь в одном из мягких кресел.

― Ну и тяжеленные же у вас чемоданы! - говорю я ребятам, которым только что помог залезть в трамвай, на что они мне отвечают, что хорошенько "отоварились", чтобы вернуться в строй, к своим фронтовым друзьям не с пустыми руками.

Всю дорогу в N я слышу, правда, с какого-то момента сквозь сон, как позвякивают бутылки в чемоданах этих парней. Во сне мне видится, как Летчик бежит за удаляющимся от него трамваем, в котором я сижу, и уже в самый последний момент, перед тем как исчезнуть из виду, посылает мне зачем-то воздушный поцелуй. После этого резкая боль мне обжигает лицо и глаза, и я вижу, как-бы со стороны, как мои глаза стали черными, а еще через какое-то время- как зеркало, отражая разгорающийся вокруг огонь.

― Проклят всякий, висящий на древе! (-прим. авт.) - вспоминаются мне вдруг слова Летчика, когда он вот так вот, для меня всегда не заметно, перебегая от дерева к дереву взбирался на верх, высоко- высоко - и, вися вниз головой, раскачивался на ветру, улыбаясь и глядя на мое медленное приближение.

― Все мы прокляты от рождения, - как мне помнится, ответил я ему...

После этого я проснулся, взбудораженный сильным тревожным ожиданием чего-то плохого, еще непонятного, ждущего меня впереди, и уже до самого N не засыпал. Я просто смотрел в окно на пролетающие мимо деревья и дома, изредка встречавшиеся машины и людей и еле сдерживал себя от желания расплакаться. Со всех сторон меня обступила тревога и тоска.

* * *

Вернувшись в N, я на некоторое время заскакиваю в ту же самую гостиницу для офицеров, из которой я еще неделю назад выписался для отдыха, но в ней, увы, свободных мест не оказалось. Вместо номера в гостинице мне выдают какой-то купон, с которым мне приходится ехать на одну из окраин города (кстати, как раз там, где совсем недалеко линия фронта), где так же есть гостиница, и где, как мне пообещали, я, может быть, еще смогу получить номер.

* * *

В другой гостинице (бывший трехзвездочный отель "Парадиз", мрачный и с тараканами) дребезжат стекла, где-то совсем недалеко бьет наша артиллерия, слышится канонада, и еще, время от времени где-то невдалеке рвутся американские снаряды. Но зато почти половина офицерских номеров не занята! Я быстро хватаюсь за возможность без "уплотнения" пожить хоть недолго в небольшом, временном, но все-таки в некотором смысле в своем жилище, оформляю все бумаженции, и, не смотря ни на какие предостережения, беру номер с видом на улицу, а не один из тех, что окнами выходят во двор, хоть там и безопасней. Редкие, еще залетающие сюда снаряды вражеской артиллерии падают почти все аккурат на улице, на которую выходят окна моего номера.

* * *

Итак, я почти ничего не знаю о том, что мне еще предстоит. Вечером мне назначена встреча в комиссии по наградам, а до этого я хотел бы нанести визит к отцу Хельги, отдать ему вещи, плюс еще нужно обязательно заскочить в армейскую справочную, которая находится почти в самом центре N, недалеко от изрытого траншеями городского парка, чтобы спросить, не переезжала ли комиссия по наградам со своего старого места. Было бы глупо с моей стороны прийти туда в назначенное время, а комиссия с этого места переехала! В таком случае мне будет нагоняй, и, (ну, это вряд ли) но все равно, вероятность того, что это случится есть - еще могут и награды лишить.

Итак, я обедаю гостиничной столовой, потом возвращаюсь в свой не очень-то уютный номер (если сравнивать его с номером в пансионате), бреюсь (в ванной есть горячая вода!), чищу свой мундир, пуговицы, бляху ремня, берцы - и вот, вскоре я уже как на параде!

Узнав, что я собираюсь выбраться в город, одна из гостиничных уборщиц сообщает мне, что вскоре отсюда отправится грузовик, в кузов которого можно сесть.

Я выхожу во внутренний двор гостиницы и присоединяюсь к группе кучно стоящих и курящих офицеров. Уборщица была права - все эти парни дожидались грузовика, который, собрав людей отвез всех в N.

* * *

Выгрузившись в самом центре, недалеко от центрального парка города, я первым делом направляюсь в армейский информационный центр, расположенный в этаком полуподвальном помещении здания местной мэрии. Там толпа народу - потерявшиеся солдаты, снабженцы, не знающие куда им направлять колонны с грузовиками, отпускники.

Воздух спертый, шум и гам, слышится, как операционистки яростно долбасят по клавишам компьютеров. Тем не менее, все множественные многолюдные очереди в разные окошки быстро продвигаются, девушки, сидящие за компьютерами за стеклянными перегородками намечают маршруты движения транспортных колонн и отдельных солдат, распечатывают какие-то карты, на которых путь заплутавшего в войне человека обозначается красными стрелками. Минут через пять моего ожидания вдруг происходит некая буча, и трое охранников, быстро вбежав в зал, лихо скручивают, как подозревается, американского шпиона, переодетого в нашу форму. Этот тип явился в информационный центр, видимо, для того чтобы узнать важную информацию. Девушка- операционистка, всего минуту назад до этого нажавшая беззвучный (для зала) сигнал тревоги, после, как ни в чем не бывало, продолжила свою работу, глядя в монитор компьютера.

Из всей очереди я, наверное, был самый быстро обслуженный "клиент" - мне просто сообщили, что да, комитет по награждениям никуда не переезжал, у меня взяли мое направление, и быстро пробив все по базе данных подтвердили все то, что было написано в нем - ровно в 18.00 я должен оказаться в таком-то кабинете в комитете по наградам, там, где будет слушаться "мое дело".

* * *

Как бы то ни было, но до шести часов вечера еще глаза вытаращишь, и я, желая избавиться от тяжелого груза хельгиной сумки я направляюсь к ее отцу.

На одной из центральных улиц, уже почти дойдя до места, я вдруг неожиданно пересекаюсь со своим бывшим подчиненным - одним из замов командира роты пехотной поддержки моей батареи. Этот парень почти на ходу соскакивает с быстро проезжавшего мимо грузовика - и подбегает ко мне. Я, впрочем, рад такой встрече, и мы, некоторое время поболтав, после, по моему предложению идем вместе разыскивать отца Хельги. Парня этого, кстати, зовут Ганс, но мне почему-то в этот момент думается, что Ганс- все же лучше, нежели Йоххан! Ганс возвращается к грузовику, и, отдав водителю какие-то распоряжения, снова, бегом, возвращается ко мне.

Затем мы идем по улице, и, уже не ориентируясь, вынуждены спросить проходящую мимо женщину - где находится такой-то приход, где священником служит отец Хельги.

Женщина эта, видимо, не последний человек насчет повыпендриваться, или что там еще. Она, по моему впечатлению, долго ни с кем не общалась, и вот теперь с яростью голодной пантеры, набросившейся на свежепойманную добычу, начала нам много чего рассказывать, притом более половины того, что она нам говорила, нам было не нужно. Она рассказала нам, что священник у них протестантский, что после того, как правительство "прорядило" священнослужителей, призвав более половины священников в армию, различные приходы стали "уплотнять". Всех, кто находился в тылу, и все еще желал посещать службы - сбивали в кучу, так, что время от времени образовывались приходы, где вместе находились и лютеране, и католики. Женщину, оказывается, немного мучила совесть насчет того, что она, католичка, вынуждена ходить в церковь где священник- протестант. Более того, этого священника назначили в католический приход, и вместе с ним пришло еще много лютеран. Службы велись, конечно, по единому для всех распорядку, установленному правительством, но все равно, то, что священник- лютеранин - "чувствовалось".

А еще этот "падре" во время артналетов играл на органе и тем самым "отгонял снаряды" от окрестностей.

Я спрашиваю женщину, неужели ни один снаряд в округе так и не упал, на что она ответила, что да, ни один, правда "радиус" действия этой самой защиты от вражеской артиллерии - совсем небольшой. В момент же, когда женщина было начала нам рассказывать, как ей осколками повредило стену сарая, мы, ребята так долго сидевшие в окопах и видевшие столько смертей своих товарищей - испытали приступ некоторого внутреннего тошнотворного негодования, и, прервав женщину на полуслове, вежливо попрощались с ней. Как можно говорить о каком-то там сарае, когда на фронте ежедневно гибнут сотни наших парней!

* * *

Священник был в храме, который мы узрели, зайдя за угол одного дома, на который нам указала эта болтливая женщина. В хороший денек (светило солнце) все двери и окна храма были распахнуты настежь, и изнутри доносилась, довольно громко, органная музыка. Звучавший орган, конечно, был электронный, но адаптированный сабвуферами издавал почти "натуральные" звуки.

И тут только я подумал, что священник играет, не смотря на то, что артналета нет, наверное для тренировки, как (не буди лихо!) над нашими головами засвистели снаряды.

Мы притаились с Гансом на ближайших развалинах, образовавшихся, по свидетельству женщины, словесный поток которой мы только что так и не смогли переварить - еще до появления священника - лютеранина в приходе. Бедный Ганс! Он, наверное, проклинает сейчас себя за то, что пошел со мной, но увы, старина, не судьба. Я кричу ему, что мы еще отметим вечерком с пивом мое награждение, а Ганс (вот ведь старый вояка) в ответ, перекрикивая с великим усилием грохот разрывов, рассказывает мне анекдот про блондинку, которая пришла устраиваться на работу секретаршей.

― Смешной анекдот! - кричу я Гансу, переваливаясь через невысокие остатки давно разрушенной стены, - и бегу к храму, чтобы постараться вытащить оттуда отца Хельги и дотащить его до ближайшего укрытия.

Вот он! Момент истины! Ганс некоторое время смотрит мне во след, но потом, когда я, на несколько секунд остановившись и оглянувшись жестом показываю, чтобы он оставался на месте, снова прячется в укрытие.

Шмякс! Шмякс! На этот раз обстрел, видимо, особо силен, вокруг падают, оседают дома, разрывы почти у самого нашего укрытия, того и гляди - мы попадем под раздачу - но тому, кто внутри величественного, старого католического собора "пламенеющей готики" играет на органе - хоть бы хны...

Я беспокоюсь - а что, если сейчас будет попадание? Что, если потом, когда все кончится, мне позвонит Хельга и спросит как ее отец, а я был с ним рядом и не успел его спасти, хотя и мог?

И тут я оглядываюсь вокруг. Солнце, на минуту спрятавшееся за облака снова светит, да еще так, будто сильнее, раза в три, чем прежде!

Я смотрю на храм а вокруг него и вправду образовалось чуть ли не точной окружностью очерченное пространство, где ни одного разрыва не было, и я таким образом оказался внутри некоего круга безопасности, там, куда снаряды не долетали. Звучит музыка, и она, кажется, протестует и борется против всего того произвола смерти, который несут с собой обрушивающиеся на землю и кажущиеся бесконечными потоки металла.

Ганс высовывается на несколько секунд из развалин, и, активно жестикулируя, показывает мне, чтобы я двигался и нашел укрытие. Еще он что-то кричит, но из-за грохотов разрывов я его не слышу.

Ганс просто не видит и не слышит того, что вижу и слышу я. Разрывы, ослабевая, дают время "проскочить" музыке, которая, как мне кажется, отгоняет тучи, которые, проскальзывая по небу, открывают путь солнцу. Солнце же, в свою очередь, вступив в эту игру, не дает снарядам попасть в храм и близлежащие дома.

Музыка усиливается, величественный гимн, посвященный величию божества противостоит смерти - и та отступает. Смерть! Где твое жало? Ад! Где твоя победа? (Посл. -прим. авт.)

Я думаю о силе воли того, кто сейчас играет на органе, но...

* * *

Но затем я как бы просыпаюсь, и снова начинаю верить лишь в жестокую теорию вероятности, которую нам хорошо в свое время объяснили, и которая своей жестокой рукой разбрасывая снаряды обрекает кого-то из тех, кто находится под обстрелом на смерть, а кому-то дает отсрочку.

Я вбегаю в храм: "Отец святой! Или как вас там... пастор!"

Я бегу мимо рядов деревянных лавочек к алтарной части, а потом- несколько ступенек вверх - туда, где место органиста, я умоляю этого солидного седого человека пойти со мной, спрашиваю его, где здесь ближайшее бомбоубежище, но он на меня не реагирует и продолжает играть. Минута моих словесных усилий, видимо, начинает раздражать пастора и он все-таки бросает на меня мимолетный взгляд, нахмурившись.

И я все понимаю. Этот человек не собирается уходить.

Музыка сбивается, фальшивит, почти незаметно, да и кому до этого может быть дело под артиллеристским обстрелом, но я что-то все-таки чувствую. По-моему я помешал, помешал чему-то очень важному...

На ходу решив - если бог даст, вернуться сюда после того, как обстрел закончится, я снова выбегаю на улицу.

Я чему-то помешал, слышу, как музыка начинает играть тише, в ней появляется какая-то неуверенность или слабость играющего - и, боже мой! - снаряды начинают падать ближе!

* * *

"Я помешал ему!" - кричу я Гансу, перепрыгивая через остатки- культяпки некогда бывшей мощной кирпичной метровой ширины стены нашего с Гансом убежища, но Гансу не до меня, он блюет, потому как получил под дых слабой взрывной волной на излете, чего вполне оказалось достаточно для того, что бы он почувствовал себя плохо. Некоторое время мы с Гансом сидим, глядя друг на друга, но уже потерявшие присутствие духа и как новенькие на войне "кланяемся" каждому услышанному нами разрыву, небо вновь заволакивают серые облака.

Но потом все стихает... и снова светит солнце!

Величественная музыка величественного гимна, выйдя из этой очередной схватки победителем, отыграв последние, особенно торжественные аккорды, умолкает.

Ганс смеется:

― А мы снова живы! - кричит он мне, подмигивая, хотя кричать ему совсем и не нужно, потому как я рядом.

Я думаю не оглушен ли он, но Ганс, вместо того, чтобы повернуться ко мне в ответ на мои: "как ты себя чувствуешь?", продолжая смеяться, хватает мою сумку с вещами собранными Хельгой для отца, и, перескочив остатки кирпичной стены, направляется бодрым, пружинящим шагом к храму, на пороге которого уже можно разглядеть, сквозь дым, стоящего, и обеими руками, разведя их в стороны опирающегося на косяк двери, священника. Видно, что он устал, но так же можно понять, что он доволен. Отец Хельги гордо вскидывает свою голову вверх и смотрит, как и направляющийся к нему Ганс, на небо и ярко светящее солнце!

Я вскоре последую Гансу, и, соскочив из своего укрытия на асфальт, глядя ему в спину, буду так же, как и он, радоваться своему очередному избавлению. Чистое небо, солнышко. Ганс смеется, идет, не оборачиваясь ко мне, лихо так, будто не чувствуя вес, неся мою, весьма нелегкую сумку.

― Будем жить! - кричит он обернувшись ко мне, подмигивает, а потом вновь повернувшись, пружиня шаг и слегка подпрыгивая - будем жииииииииить!!

* * *

Затем мы слышим свист, после - более низкий звук, но так же все- таки чем-то напоминающий свист. Эти два звука переплетаются вместе, иногда звуча как бы в унисон, а иногда и наоборот, заглушая один другой.

Сомнений нет - где-то рядом, но нас наверняка пронесет- вот-вот разорвется снаряд. А еще...

А еще контейнер с шариковыми бомбами, половина из которых обычно взрывается в воздухе примерно метрах в двадцати над землей, а вторая половина - попав на землю, от удара, или имея задержку- после удара, секунд через пять - шесть.

Я не знаю, что делать. Бросится на землю? Но снаряд летит мимо, иначе я бы слышал свист так, что хотелось бы заткнуть уши, а вот от шариковых бомб, которыми начинен снаряд- контейнер, спастись, бросившись пластом на землю, просто невозможно.

На полсекунды я замираю на месте, вижу, как вокруг нас с Гансом пляшут по асфальту зеленые, с рифлением шарики, а потом - раз! Они взрываются одновременно, мне, как кажется, хоть бы хны, на удивление слабой взрывной теплой волной срывает с головы фуражку, я оглядываюсь, чтобы ее поднять, про себя стараясь заметить, как мое тело реагирует на движение - нет ли где-нибудь боли или покалываний, то есть не ранен ли я. Затем, отряхнув фуражку от грязи и снова нацепив ее на голову, я поворачиваюсь и вижу как Ганс стоит на коленях, покачиваясь вперед - назад, а после - раз! - и падает лицом на асфальт.

Только я хотел сказать ему, что эти шариковые бомбы - пустая вещь, очень неэффективная, как тут такое...

* * *

Откуда-то выбегают солдаты, видимо из специальных групп оперативного реагирования для оказания помощи раненным после артналетов, они проносятся мимо нас с Гансом, от их группы человек в двадцать быстро начинают отделяться группки поменьше - человека по три- четыре. Я вскидываю руку вверх и кричу, чтобы ко мне подошел медик.

Армейский медик, уж не помню, откуда, подбегает минуты через полторы, и, сразу же оценив ситуацию, начинает разматывать бинты. После этого он лихо так, быстрым движением, но очень аккуратно, кладет шею Ганса на специальный валик, скрученный под специальным рюкзаком медика, висящий там всегда на двух брезентовых полосках, так, что голова оказывается на рюкзаке. Вместе с медиком мы выпрямляем тело Ганса, чтобы он мог спокойно вытянувшись, лежать на земле, после чего этот парень начинает копошиться в дымящейся, сантиметра в два в диаметре, дыре в груди Ганса.

Медик что-то там отрезает, и ему в лицо бьет фонтанчик крови.

―Черт, - говорит он, вытирая кровь с лица, Ганс начинает стонать, после чего медик решает вколоть ему обезболивающее.

* * *

Ганс хватает меня за шиворот и притягивает к себе, прося после его смерти вынуть из внутреннего кармана его кителя письмо, адресованное его девушке, и, по возможности, если бог даст, будучи в Берлине отдать письмо ей лично. На это я говорю Гансу, что он обязательно отдаст свое письмо своей девушке сам, но затем, как-то некстати, мне почему-то так показалось, медик колит Гансу обезболивающий supermorphin (химический аналог морфия, не вызывающий привыкания - прим. авт.), от чего тот вскрикивает, звучно пропускает воздух сквозь зубы, а затем умирает. Его глаза становятся стеклянными, а медик, сказав, что сделал все, что мог, забрав свой рюкзак из под головы Ганса - убегает.

Затем мне приходится просить двух ближайших рядовых, состоящих в команде оперативного реагирования, что бы они сделали что-нибудь для Ганса. Один из этих парней кивает мне в ответ, затем достает откуда-то из-за пазухи рацию, и водя глазами туда- сюда, вызывает несколько карет "скорой помощи" и "труповозок".

Тогда я достаю из внутреннего кармана кителя Ганса его письмо девушке, и кладу его к себе в карман брюк. Затем я закуриваю и смотрю на небо.

Впечатление такое, будто солнце чрезвычайно радо было смотреть на весь этот происходящий action, и вот теперь с чрезвычайной силой оно ласкает трупы только что так позабавивших его людей своими лучами.

А американская манера выстрелить один - два раза напоследок туда, куда несколько минут назад обрушивался огненный шквал, так что пережив его, люди по окончании с радостью вылезают из всех щелей, в которые они забились, чтобы по возможности убить, искалечить, обрадовавшихся своим очередным "не в этот раз" людей - кажется мне чрезвычайно жестокой.

Глава 6

Глава VI

Хорошие вещи

Античные авторы якобы что-то такое знали. За что и были запрещены инквизицией. Хотя, возможно, я вам преднамеренно лгу.

Но времени у нас, как всегда, нет. На некоторое (как мне тогда показалось) время мне приходится оставить тело Ганса и бежать месте с несколькими пехотинцами в сторону храма, где произошел частичный обвал стены в результате попадания снаряда, который, по счастью, не разорвался.

В голове зачем-то мелькают молниями заголовки из последней прессы:

Япония: мы не позволим себя снова втянуть в новую авантюру.

Россия: внутренние дела Европы нас не касаются.

Подъезжает карета "скорой помощи", там водитель включил радио, из машины слышится интервью главного пропагандиста Германии:

Мы говорим о национал - социализме с человеческим лицом! Что мы сделали в этот раз не так? Мы старались соблюдать, и соблюдаем все международные конвенции по защите военнопленных. Что же происходит в ответ? Страшнейшие зверства американских солдат нас удручают. Эти люди ведут себя не достойно. Не достойно человека, называющего себя цивилизованным.

Как будто это имеет значение! Американский снаряд, попав в фасад храма, не разорвался, но проломил его, и теперь в нем зияет дыра. Кирпичи над дырой висят ни на чем. На подбежавших пехотинцев- спасателей с противным, но негромким треском падает разноцветный витраж. Мне достается то же, свинцовые детали рвут рукав кителя. Я громко ругаюсь, прости, Господи, а затем пытаюсь пробраться сквозь толпу пехотинцев быстро выстроившихся в линию и перекидывающих по одному кирпичу по цепи в сторону, постепенно ликвидируя завал.

Очень быстро они "докапываются" до железобетонной балки, квадратной в сечении, которая еще несколько минут назад держала массив кирпичной стены непосредственно над входом в храм. Неразорвавшийся снаряд угодил почти, или не почти, а точно, в то место, где находился отец Хельги. Обвалившаяся балка упала ему на грудь, перебив пополам его тело, образовав там узкую полоску "сплошного перемола". Все что находилось выше - свисало за спину и страшно болталось, пока один спасатель перекинув через себя, нес тело к машине, забирающей трупы.

* * *

Я перелезаю через груду кирпичей и снова оказываюсь в храме. Сзади спасатели из невостребованных пока на фронте вокруг N пехоты кричат мне, что находиться близко с той стеной, в которую попал снаряд - опасно, и мне приходится хотя бы попытаться их успокоить, обернувшись, улыбаясь несколько раз повторив: "да ладно вам, будет!"

Я почему-то где-то в глубине своей души совершенно уверен, что сегодня уж точно со мной ничего особо плохого не случится. Очень приятно, некоторое время даже через толстые подошвы солдатских ботинок ощущая остроту кирпичного боя, по которому приходится лезть - снова встать на плоский, безо всяких таких "шероховатостей" пол. Все-таки в жизни очень много удобных вещей, которые мы обычно совсем не замечаем, и о которых вспоминаем только лишь тогда, когда этого лишаемся. Одно из таких вот преимуществ цивилизации - это ходить по плоским полам и почти плоским асфальтовым дорогам. Особенно этого недостает в окопах.

Странно немного все это - я иду к алтарю, и, если не оглядываться - впечатление такое, будто ничего не произошло. Снаряд повредил только одну стену, выходящую на улицу, образовав там кучу из вылетевших кирпичей, а так... я смотрю на потолок, он даже не потрескался. Все как прежде, сверху немного осыпается плохая, в сильных разводах, отколупливающаяся штукатурка. Церкви в последнее время обнищали, у них нет денег даже на нормальный косметический ремонт, но кто сейчас думает о церквях? Если в них и происходят сборы пожертвований - то все это только для нужд фронта.

Как бы то ни было, но отсюда надо выбираться. Некоторое время я ищу второй выход из церкви, а потом, найдя его, покидаю храм, выйдя в небольшой скверик во внутреннем дворе. Голые деревья и пожухлая трава. Тает снег. Слегка прикрытые военным камуфляжным брезентом, во дворе стоят открытые коробки с книгами, и одну из них я почти чисто машинально вынимаю и кладу себе в карман.

Название книги - "Пророк", на обложке фотография какого-то странного, не совсем приятной наружности человека, одетого в обычный, серый гражданский костюм, размахивающего руками. Рот некрасиво открыт - видимо, его сфотографировали в момент, когда он что-то говорил, или, может даже показаться - кричал. На задней стороне обложки- краткая аннотация о том, что, дескать, внимательное прочтение книги даст читающему какое-то "особое благословение", укажет путь к миру, здоровью и процветанию. Судя по аннотации и по титульному листу, книга эта была напечатана еще до войны в г. Котбус.

* * *

Странное дело, но сумку с вещами, которую я нес от Хельги, и которая, когда я шел к храму осталась рядом с лежащим телом Ганса - никто не украл. Ее ощупывали с разных сторон металлоискателем пехотинцы - спасатели, и, завидев меня, спросили, мои ли это вещи. Я ответил, что да. Пехотинцы успокоились и впредь посоветовали не оставлять просто так свои вещи:

― Это пугает население и полицию, так что в будущем постарайтесь...

Я качаю в ответ головой - дескать, все понял, и, взяв сумку, удаляюсь. У меня даже не проверили документы и не попросили доказать, что сумка реально моя.

Ганса уже забрали. Его письмо к невесте, заклеенное в слишком большой конверт, неудобно расположилось в нагрудном кармане моего кителя, куда я его переложил из кармана на брюках, конверт время от времени больно колит одним углом мне грудь.

* * *

Итак, сначала я возвращаюсь в гостиницу, желая оставить там нелегкую сумку с вещами, но после, посидев немного и придя в себя, решаю, что пока есть время, можно было бы сходить на какую-нибудь местную толкучку и все, что есть в сумке продать, а деньги, если Хельга позвонит мне на мобильный, выяснив ее координаты, перевести ей.

Я подхожу к окну, по пути включая телевизор. Сквозь невозможные помехи, особенно неприятные тем, что искажают звук, пробиваются новости:

В ближайшее время противником будет предпринято массированное наступление на N с комплексным применением всех видов вооружений, которые только есть у стран, входящих в антигерманскую коалицию. Наступление "единым фронтом", а не отдельными мобильными бригадами. Особенно нелегко придется швер- пунктам.

За окном видно, как на запад ведут колонну английских военнопленных, видимо, расчищать завалы. Пленные идут медленно, вразвалочку, молодой охранник прикрикивает на них, а они, пока охранник не видит, корчат ему рожи. Где-то вдали, черными извивающимися червями в небо вонзаются жирные фиолетовые дымы. Что-то горит. На чьей территории - не понятно. Может быть, наши склады с горючим, может быть - американские склады с боеприпасами.

По ТВ показывают вырезанную америкосами, недавно отбитую в ходе тяжелых контрнаступательных боев под N немецкую деревню. Ужасная картина. Отходя, американцы пытались "замести следы", сбросив все трупы мирных жителей деревни в одну большую, наскоро отрытую миниэкскаватором яму. Но не успели. В соответствии с новейшим приказом Верховного Главнокомандования части противника, до роты, отличившиеся в военных преступлениях против мирных жителей - расстреливаются после того, как сами лично выкопают своим жертвам могилы. Одна могила - один человек. Многократно изнасилованная немка указывает пальцем на солдат, которые ее насиловали. Следующие кадры - на ее глазах, поставив насильников в ряд - расстреливают. Женщина не выдерживает и бросается пинать ногами, на которые одеты армейские ботинки - берцы еще дымящиеся трупы американцев. Почти все расстрелянные - черные. Белый - только командир.

Затем следует сообщение об успешно разгромленном американском двухтысячном десанте, который попытался захватить важный железнодорожный мост.

Пока держимся.

* * *

Пробыв в гостинице примерно час, я, а до назначенного времени в комитете по наградам остается два часа, отправляюсь на поиски "барахолки", "толкучки", "блошиной мистерии" или как они теперь там еще называются. Спросив еще в коридоре на своем этаже гостиницы у одного из случайно проходящих мимо младших офицеров, где в N можно продать носильные вещи, я получаю от него (видимо парень, завсегдатай таких мест) подробнейшие, нет, даже слишком подробнейшие инструкции, куда мне надо ехать и как. Офицер даже вынимает из своего планшета кусок бумаги, чтобы после, уверенной рукой четко и красиво нарисовать мне, как и куда надо двигаться.

Итак, до барахолки я добираюсь - как мальчишка- на подножке трамвая, всего пятнадцать минут пути, затем, недалеко от центрального парка сворачиваю в специальную подворотню- и вот те на!

Куча спекулянтов и старушек, наперебой убеждающих меня в необходимости покупки теплого свитера "пока потеплело и они подешевели". Я ловлю на себе немного недоуменный взгляд пристроившегося тут же, в сторонке полицейского, который заметив, что я на него смотрю в ответ, видимо не так все поняв, тут же начинает как бы оправдываться, говоря мне, что время, дескать, тяжелое, и люди крутятся, как могут. Затем он протягивает мне американскую сигарету, а я, в свою очередь, видя, что он свою держит уже где-то с минуту в зубах и никак не прикурит - протягиваю ему "огонек".

Мы затягиваемся.

-Жизнь продолжается! - говорю я полицейскому, и, сплюнув под ноги, направляюсь к ближайшей бабушке, личико которой мне кажется наиболее симпатичным из всего остального (кроме полицейского) здесь присутствующего сброда.

* * *

Бабуля, посмотрев на вещи - вязаный свитер, шерстяные носки, несколько хлопчатобумажных черных маек, называет мне цену, от которой у меня в глазах, наверное, как в каком-нибудь довоенном американском мультике про дядю Скруджа появляются значки доллара.

― Что вы! - говорю я ей, на что она мне начинает спокойным таким, ровным тоном рассказывать, в какой сейчас цене "хорошие, крепкие вещи". Потом она говорит, за почем толкнет все это, и я понимаю, что мы вместе с бабулей - счастливые люди.

Мы нашли друг друга! Быстро сбагрив бабушке все вместе с сумкой (которую бабуля берет то же "за цену"), я, счастливый, почти что бегом направляюсь в ближайший магазин, поменять бабулины деньги (которые, если честно, заподозрил уже через минуту в фальшивости) "укрупнить купюры". Продавщица деньги приняла, проверила, все оказалось нормально, и вместо суммы в нескольких бумажках выдала мне всего две. Хрустящие такие, новенькие, вкусно пахнущие рейхсмарочки.

Уже выйдя из магазина я немного усовестился по поводу бабушки, что заподозрил ее в чем-то нечестном, а после все-таки сообразил, что офицера при пистолете вряд ли кто захочет надувать, потому как все на нервах и могут ненароком, если что, шлепнуть.

* * *

Находясь недалеко от городского парка, вернее, от того, что от него осталось, я некоторое время, с постыдным мне самому, но все- таки каким-то явным удовольствием наблюдаю в маленький портативный цифровой биноклик, который всегда со мной, за небольшими группками гражданских лиц, мечущихся вдалеке под артобстрелом. Затем все стихает, зрелище теряет актуальность, к разодранным труппам бегут солдаты - спасатели, на ходу вызывая кареты "скорой помощи", а еще минут через пятнадцать, невесть откуда появившиеся, подтягиваются пленные французы для разбирания завалов. Еще через какое-то время шариковые бомбы, обильно усеявшие завалы, начинают весело так потрескивая рваться, лишая французских разгребателей дерьма пальцев, рук, ног, а иногда и голов. По идее в таком случае охрана должна тут же прекратить все работы и оцепить место, но на сей раз охранники почему-то этого не делают, только лишь приказывают оттаскивать раненых и убитых, время от времени постреливая в воздух, понуждая пленных продолжать.

Наверняка насмотрелись телевизора - думаю я, глядя на то, как один французик, видимо, от отчаяния, попытавшись швырнуть в охранника камень, получает насколько пуль в грудь. И снова четкие, ясные, короткие команды: "Оттащить труп к дороге! Продолжать работать! Быстрее!".

На бреющем пролетает "Фантом", вниз летят ставшие уже привычными, помогающие нам в священной борьбе с дефицитом туалетной бумаги английские листовки.

* * *

Я направляюсь на поиски Комитета по награждениям, или как там еще его называют, желая заранее выяснить, где это все находится, что бы прибыть на место заблаговременно и не опоздать. Я уже слышал достаточно историй про то, как солдаты, опоздав к назначенному сроку получали дисциплинарное взыскание и потом получали награду, несколько менее значимую, нежели должны были получить. Это, наверное, покажется несправедливым, в конце концов, человек может опоздать и по вполне уважительным причинам, но все есть так, как есть, и, пока, как мне кажется, в этой области никто ничего менять не собирается, даже для таких крутых парней, как мы, ветеранов этой проклятой и бесконечной войны.

Найдя комитет, даже зайдя на нужный мне этаж, подойдя к нужному кабинету, чтобы заранее все знать и по прибытии к назначенному сроку не блуждать по коридорам, спускаюсь на лифте вниз (нужный кабинет находится на четвертом этаже), в полуподвальное помещение, где располагается буфет, войдя в который из лифтового холла я как будто бы попадаю, пройдя насквозь почти гробовую тишину коридоров комитета по наградам, в совершенно иной мир. В буфете - толпа народу, шум и гам, который, впрочем, сквозь плотные двери буфета совершенно не слышно. В основном младшие офицеры, стоя, плотно сгрудившись у высоких столиков (сидячих мест нет) и все, одновременно, перекрикивая соседей, общаются. Пристроившись сбоку за одним из столов с чашкой отвратительного кофе и бутербродом с колбасой, я слушаю разговоры этих лейтенантиков и обер- ефрейторов, заодно соображая, что же происходит сейчас на фронте.

Так вот, ближайший ко мне лейтенант говорит о том, что американцы совершенно не жалеют свою пехоту, заваливая трупами наши позиции. Если после такой вот очередной безумной баназай- атаки им все- таки удается ворваться в окопы- начинается резня. Поначалу наши ребята пытались в безнадежных ситуациях поднимать руки, но теперь все знают, что если их и не пристрелят на месте, то после перережут горло - и сражаются до последнего.

― Живым я им не дамся - вторит лейтенанту молоденький ефрейтор. - Ты бы видел, что они тут сделали с одной деревней! Когда нескольких задержали, пришлось вызывать специальную команду СС, чтобы те смогли придумать что-то, что же можно сделать с америкосами за то, что они натворили.

Индейцы с живых людей снимают скальпы, негры режут глотки, латинос забивают до смерти пленных бейсбольными битами, американские вьетнамцы и китайцы сажают на кол и, обливая бензином, поджигают.

― Ссовцы в конце концов положили их всех в ряд и раздавили гусеницами танков. Как же они вопили!

― Солдат, особенно если он замарался в различных преступлениях против мирного населения, попав в плен превращается в такого паиньку! Что ты! Но в сущности он - зверь. И если на руках есть доказательства того, что он совершал преступления - его просто необходимо ликвидировать.

Мда.. если бы не звонок Хельги, я, наверное, еще мог бы долго так простоять за столом, слушая все эти разговоры, но она звонит. Чтобы нормально поговорить мне приходится выйти в лифтовой холл.

* * *

Что я могу ей сказать? Странно, я как раз думал о том, что скажу, но теперь в один момент это забывается, я начинаю нести всякую околесицу, что вот, помешал, дескать, ее отцу музыкой разгонять снаряды, что погиб Ганс, и я когда-нибудь, бог даст, съезжу к его невесте в Берлин, передать ей его последнее письмо, что я продал вещи, выручил много марок.

Хельга, судя по всему, понимает только то, что я продал вещи, и, кроме того, думает что я пьян, то есть напился на те деньги, которые выручил с продажи ее вещей, которые предназначались отцу Хельги. Она прерывает разговор, я слышу короткие гудки.

Назад в буфет я уже не возвращаюсь, но стою, некоторое время тупо глядя себе под ноги, ровно до тех пор, пока женщина - уборщица не выводит меня из оцепенения, вежливо попросив отойти в сторонку, пока она протрет пол не том месте, где я стою.

Но Хельга не унимается, что, впрочем, вполне прогнозируемо. Примерно через полчаса, а я, несколько удрученный первым разговором с ней вышел от здания Комитета не так уж далеко- она перезванивает. Я еще раз объясняю ей, что произошло, и после прошу дать мне ее координаты, куда бы я смог отправить деньги. Хельга долго молчит, а потом говорит что еще перезвонит, и, не прощаясь, отключает телефон.

До встречи в Комитете остается час, и я совершенно не знаю, куда мне можно было бы податься. Пока я больше всего боюсь попасть под артобстрел, потому как в этом случае мне так или иначе придется помогать мирным спасаться, а после - разруливать ситуацию. Ты случайно попадаешь "под раздачу", а потом должен расхлебывать неразбериху вокруг. Итак, немного подумав, я спускаюсь в ближайшее бомбоубежище, которое пустует, и, развалившись на одной из деревянных скамей, засыпаю крепким сном утомленного борьбой с всемирным заговором праведника.

Через полчаса по сигналу мобильного я встаю, быстро привожу себя в порядок, прохожусь щеткой по кителю, поправляю ремень и фуражку. На выходе пытаюсь всучить молодому парнишке предпризывного возраста несколько марок, и когда он отказывается, просто кладу их ему на стол, а сам вприпрыжку (чтоб он не вздумал меня догнать и вернуть деньги) бегу по лестнице вверх. Я смеюсь. Сон дал мне возможность отдохнуть и как-то эмоционально восстановиться.

Еще через пятнадцать минут я оказываюсь у нужного кабинета в Комитете по награждениям.

* * *

Ровно в назначенное время из дверей кабинета выходит секретарша, и, посмотрев на меня строго, а затем в свои какие-то бумаги, спрашивает:

― Вы будете... ээээ... - затем читает по слогам - Йоххан Штроубе?

― Ну так!

― Заходите, пожалуйста!

На этот раз состав комиссии по наградам мне нравится значительно больше, нежели это было раньше. Для получения третьего креста мне пришлось пройти аттестацию в подобном заведении, и тогда все было несколько иначе. Так же как и сейчас тогда заседали полковники от пехоты, но в тот раз это были не весьма неприятные мне, как окопному человеку, рафинированные офицеры из тыла. Эти же люди были с фронта.

Запыхавшийся, в дверь врывается господин Тыловая Крыса. Раскрасневшийся, он тяжело падает на предложенный ему стул. Его опоздание минимально, так что не в счет. Камарады полковники, на сколько я могу судить, сами только что из окопов. Они заседают в комиссии в качестве экспертов, состав комиссии по наградам постоянно меняется.

У одного полковника перевязана голова, у второго - рука на перевязи через плечо, мундиры у всех троих - видно, хорошо оттерты щетками - но не более того, не отмыты от грязи. Въевшиеся пятна на брюках и кителях, разной формы и окраски, кое-где потёртости. Уже через несколько минут я чувствую себя в этой компании вполне уютно. Итак, мне задают несколько стандартных вопросов, на которые я отвечаю, сначала пытаясь вставать по стойке "смирно" после каждого, а после, успокоившись, даже положив нога на ногу. Затем меня просят рассказать, каким это образом мое подразделение показало такую эффективность - на моей батарее числится более ста подбитых и более тридцати сожженных вражеских танков. Я знаю, что нужно отвечать в данном случае, что эти седовласые, но приятные, несущие на себе тяжелый груз ответственности войны старики хотели бы услышать:

― Во всем заслуга прежде всего солдат. Обычных солдат, которыми мне посчастливилось командовать.

Ну и так далее. Еще я сказал, что никогда не считал подбитые танки, просто хотел хорошо делать свою работу. А еще - что не стремлюсь к наградам, просто о них не думаю. Так вот.

Затем, снова вызвав во мне приступ странного почти обожания, перед комиссией отчитывается господин Тыловая Крыса - заливается соловьем, рассказывая, как моя батарея замечательно воевала, и в пух и прах разносила вражеские тяжелые танки- на раз- два- три - словно орехи- молоток.

В этот момент я думаю, что, наверное, раньше несколько ошибался в этом парне. Ну да, он боялся бывать в окопах на передовой. Но разве это его обязанность? Он обеспечивал нас всем необходимым, не только постоянно подсчитывая коэффициенты нашей эффективности, но и занимаясь снабжением. Мог ли я пожаловаться на его работу хоть раз? Наградные бумаги - всегда проходившие через него - когда-нибудь задерживались? Был ли хоть кто-то, кто заслужив - не получил представления на повышение, отпуск или награду?

Минут через пятнадцать, старики-полковники удаляются на совещание, для того чтобы вернувшись через тридцать минут (мы в этот момент с Тыловой Крысой курили в коридоре, к нам вышла секретарша, чтобы позвать) сообщить мне много чего приятного и важного.

* * *

Первым заговорил тот, у которого была перевязана голова:

― Это большая ответственность! Награду вам будет вручать сам фюрер!

Ну и так далее. Другое дело, что все это произойдет только через полтора месяца в Берлине, на специальной церемонии в Рейхсканцелярии. Кроме меня там будет еще человек тридцать - особо отличившихся на полях сражений ребят.

А пока...

Мне выдают сразу несколько уведомлений. Первое - о награде, затем о повышении в звании, в том числе и Тыловой Крысе, потом - бланк, обязательный для заполнения на нескольких моих подчиненных, чтобы я и их представил к наградам, а также направление на курсы по переподготовке. Оттуда меня должны направить на фронт, ровно до тех пор, пока специально посланные из Берлина люди не заберут меня - прямо с передовой.

― И постарайтесь дожить до церемонии вручения! - говорит мне полковник с перевязанной рукой, и за сим мы прощаемся.

Уже на выходе, на ходу закуривая, господин Счетчик-Тыловая Крыса жмет мне руку, поздравляя с новым званием подполковника, говорит, что, скорее всего, после курсов переподготовки меня будут оберегать и не пошлют на опасный участок, а найдут местечко потише.

Мы жмем друг другу руки, и после этого Тыловая Крыса исчезает из моей жизни, как мне тогда кажется, навсегда. Он садится в легковой автомобиль, который заводится сразу же после того, как Тыловая Крыса выходит из дверей здания Комитета по наградам, и уезжает, напоследок посмотрев в окно, прислонившись к нему щекой и помахав мне рукой.

Примерно через час весь N заволакивает черным дымом окрестных пожарищ.

* * *

Итак, мне нужно явиться на курсы переподготовки. Но это только завтра, а пока, немного побродив по центру N, я, кое-как, разными путями, пересаживаясь с трамвая на трамвай, останавливая машины, где-то даже пешком - добираюсь к себе обратно в гостиницу, где недавно так хорошо расположился.

Едва я успеваю зайти к себе в номер, переодеться и сесть на толчок в сортире - как вырубают свет. Затем, где-то рядом, совсем близко от гостиницы, начинают грохотать взрывы.

Несколько минут требуется на то, чтобы в гостинице включили "резервный" свет, и по коридорам, стучась во все "обитаемые" двери прошла горничная, оповещая постояльцев о том, что нужно экономить энергию. Впрочем, ко мне в номер эта женщина не стучится, видимо по привычке, потому как на "моей" стороне гостиницы, выходящей окнами на улицу, давным-давно никто не живет. Я подхожу к окну, смотрю, как на улице очередной снаряд поднял в воздух массы тяжелых комьев грязи.

На самом деле на окна навешаны в беспорядке, не очень аккуратно и с большими щелями - стальные листы, а стекла много раз оклеены буквами "Х" из прозрачного широкого скотча. Стеклопакеты давным-давно лопнули, содрогается земля, "моргает" наконец-то заведенный резервный свет. Давным-давно научившись засыпать даже под грохот близких разрывов, я быстро раздеваюсь, затем надеваю теплую плотную пижаму, и ныряю в так и не прибранную с утра постель. Уже через минуту мне удается согреться, а через две - я уже сплю.

Снится же мне мой сосед по корпусу в доме отдыха для офицеров, Летчик, в черном плаще поверх зеркального блеска доспехах, ведущий воздушный бой в небе против белого, такого же, как и он, небесного летуна. Помахавшись мечами всласть, обрушив на землю дождь из искр, эти ребята разлетаются в разные стороны. Тот, что весь в белом - уходит, прячась, в облака, а мой "летчик" - поглядев некоторое время своему сопернику во след - вверх, туда, где солнце.

Утром я проснусь в таком состоянии, будто всю эту ночь не спал, а ворочал мешки.

24 декабря 2147 года, воскресение.

По телевизору - местные новости. Этой ночью N подвергся особо массированному ракетному обстрелу. Странное дело, но я этого не заметил. Пострадало множество жилых домов. Есть погибшие среди военных и гражданских. На экране "дерганная", трясущаяся камера выхватывает зумом куски уже так знакомого мне центра этого города. Пожарные тушат огонь, пламя вырывается наружу из небольшого, кирпичного двухэтажного домика. Спасатели пытаются извлечь из-под завалов людей. По развалинам нервно мечутся две овчарки. Затем - видео несущейся на всех парах "скорой помощи". Разорванные трубы, газовый факел. Вездесущие пленные английские военнопленные, быстрым шагом идущие к очередному рухнувшему дому.

Плачет женщина, куда-то, с широко раскрытыми, испуганными глазами бежит собака. На нее одет ошейник, поводок же порван и волочится по земле, делая такие бряк- бряк в разные стороны.

Всего через час поле этого выпуска новостей я окажусь как раз там, где все это было снято и, к своему удивлению, не обнаружу всего того, что было показано в новостях. Завалов уже нет, пленных то же, газ перекрыли, на месте еще недавно стоявшего здесь дома сидит, вылизывая себя, серая кошка.

Декабрь 2147 года - январь 2148 года.

Курсы переподготовки созданы специально для "беспушечных" артиллерюг, которых вместо привычных им противотанковых пушек ставят командовать батареями произведенных в свое время в неимоверном количестве зениток. Зенитки оказались весьма слабым аргументом в защите городов против налетов вражеской бомбардировочной авиации, но вот в борьбе с танками показали себя весьма эффективными и перспективными. К тому же - надо же весь этот железный хлам куда-то девать! Просто стоя на армейском складе они занимают место, которое можно было бы использовать под нечто более полезное.

Учеба для меня не проблема, тем более что стрелять из зенитки по танкам я навострился уже давно. Прямо на фронте.

Небольшие трудности возникли только при освоении последней модели зенитки, в которую заряжается кассета с двадцатью снарядами. Кассету надо очень аккуратно зарядить вручную самим артиллеристам, но все равно примерно на каждые пятьдесят выстрелов - одна осечка. Вся трудность заключается в том, что после осечки необходимо передернуть затвор, потянув на себя специальную ручку, и при этом взвалить на свои собственные мускулы усилия и нагрузки, которые в этой пушке доверены механизмам с гидравликой. Мало того, что снаряд довольно-таки тяжелый, так в момент ручной перезарядки на тебя давит масса некоторых механизмов пушки, механизмов, главная задача которых как раз состоит в том, чтобы перезаряжать пушку. Специально для быстрого осуществления ручной перезарядки нам советуют иметь при себе веревку или трос, чтобы в случае необходимости, накинув их на ручку - потянуть ее вдвоем или даже втроем. Конечно, при этом лучше всего иметь при себе перчатки, с которыми совершенно нет проблем зимой, а вот летом... кто о них думает? То есть у нас при себе всегда должны быть: перчатки, трос или крепкая веревка. Вот так вот. Какое-то время я даже думаю, что лучше б мне на фронте дали в подчинение батарею зениток старого типа. Они стреляют короткими очередями по четыре выстрела, зато проще в обращении, и почти никогда не дают сбоев.

Эффективность стрельбы по танками противника из зенитных скорострельных автоматических орудий весьма велика. Ближе к концу обучения нам даже дали немного пострелять по почти не поврежденным трофейным американским "Абрамсам" и французским "Рено" - очередь снарядами из зенитки по танку - выводит его из стоя напрочь! Особенно эффективны попадания в люк над местом водителя, в пушку, в башенный пулемет и в командирскую смотровую башенку. Так же гусеницы - слезают от одного попадания снаряда, правда при точном попадании в гусеницу, когда как противотанковой пушке для перешибания гусеницы достаточно попасть снарядом в землю рядом с гусеницей танка. Во время этих стрельб первый раз приходится перезаряжать зенитку вручную, после осечки. Пройдет еще совсем немного времени, и ручная перезарядка пушки после осечки не будет представлять для меня особой проблемы - обмотав ручку тряпьем в несколько слоев (тряпки так и останутся на ручке) мы вдвоем- втроем будем передергивать ее на раз-два-три, но на курсах, сидя один в кресле наводчика я с большим трудом осуществляю перезарядку единолично, без чье- либо помощи. Кстати, некоторые ребята, что стреляли из зенитки по мишеням после меня - передернуть затвор самостоятельно так и не смогли.

Уже совсем перед окончанием занятий нам показывают специально изготовленные для борьбы зениток с вражескими танками подкалиберные снаряды с сердечниками из обедненного урана.

За все время обучения на курсах я ни разу, как меня не уговаривали товарищи по "курсовому несчастью", не переночевал в их общаге. Во мне откуда-то вдруг появилась и стала расти, особо странная ввиду своей неосуществимости, мечта об одиночестве. Долго или быстро, то на трамваях, то пешком или на попутной машине - я добираюсь до своего номера гостиницы на другом конце города - и ночую там.

Зато один, почти как когда-то дома...

* * *

По окончании "переподготовки" нас распределяют по различным участкам обороны города N. Мне, конечно, достается один из самых тихих - как раз на северо-восточных окраинах города, в месте, где линия фронта, растянутая в западном направлении, резко переламывается и уходит на север. Там идет противостояние с канадским вооруженным контингентом, а укрепления в некоторых местах почти доходят до пригородных жилых построек. Мирное население отсюда в основном давно эвакуировано на восток, но кто-то отказался от эвакуации, то ли не веря в то, что в его родной дом может прийти война, то ли беспокоясь о собственном имуществе настолько, что это выливается в готовность рискнуть жизнью.

Как бы то ни было, но еще несколько недель я живу в относительном комфорте, по вечерам оставляя свои батареи на заместителя, при этом сам уезжая в город - в свой "Парадиз" ночевать.

По окончании курсов меня, в отличие от других, в звании не повысили (хотя и была у меня такая надежда, что получится так вот запросто в один месяц дослужиться до полковника) но все рано нагрузили больше, нежели было раньше - вместо одной батареи мне доверили сразу две, а вот с пехотой трудности, так что поддержка осуществляется не одной ротой, а всего двумя урезанными взводами, и при том из контингента того еще качества - это в основном фольксштурм и гитлерюгент. Вооружены и оснащены эти ребята стандартно, но это совершенно не означает, что они могут быть эффективны так же, как ветераны. До ветеранского уровня профессионализма этим ребятам еще расти и расти, а пока они этого достигнут - так и вовсе, многих из них не станет. Но более опытные бойцы нужны на других, более ответственных участках фронта, так что приходится довольствоваться теми силами, что нам выделили.

Тем не менее боевой дух, и особенно это заметно у гитлерюгента - достаточно высок. Высок настолько, что зачастую эти ребята неоправданно подставляются и рисково высовываются, иногда платя за это собственными жизнями. После выбытия из строя очередного подстреленного снайпером неосторожного солдата на его место обычно никого не присылают, не смотря ни на какие мои рапорты об ослаблении моего участка обороны. В ответ мне только шлют советы проводить инструктаж и настаивать на том, чтобы солдаты вели себя более осторожно, а также по возможности "проводить меры противодействия снайперскому огню противника". Вникнув, что такие "меры" могут мне стоить всей пехотной поддержки (вражеские снайперы моих пехотинцев просто перестреляют, как куропаток), я, в конце концов, успокаиваюсь, и перестаю требовать от тыловиков подкреплений.

* * *

Канадские снайпера, и это заметно особенно днем, лютуют вовсю. Неужели этим парням в свою оптику не видно, что перед ними - сопляк или старик? Неужели им не понятно, что случись серьезная заваруха - молодежь не сможет оказать им особо серьезного сопротивления? Я с какой-то мазохистской благодарностью вспоминаю английских и французских снайперов, которые в таких ситуациях обычно посылали пулю где-нибудь рядом, показывая молодому и неотесанному бойцу, что нужно быть поосторожней, коли уж война идет - и особо не высовываться.

За то время, что я провожу в окопах на передовой после окончания курсов переподготовки, снайперами у нас было подстрелено пять человек, из них двое - наповал, трое- с тяжелыми контузиями. Пули снайперов попадали в каски, но на излете не могли их пробить. Наши ребята получали тяжелейшие контузии, но оставались в живых.

Одного из таких "подбитых", помнится, мы кое-как стащили за ноги в окоп с бруствера, и, готовя его к отправке в госпиталь - стали искать документы. Документов не было во внутреннем кармане пальто, не было их в карманах кителя и брюк. Тогда мне пришлось обшарить сумку этого парнишки, в которой содержались в том числе и его немногочисленные, как и у любого солдата, личные вещи. Там, среди прочего, среди двух каких-то фотографий, видимо, родственников, я нашел книгу, раскрыл ее примерно в середине и стал читать:

"Джинджи- Джинджи! Не плачь!" - говорю я этому парню, на ходу вынимая из своего потрепанного плаща, который мне размера на три велик, из бокового кармана, покрытого сальной, въевшейся в синтетику ткани, пленкой - такую же потрепанную, как и мой старый плащ, старую Библию. "Не сотвори себе кумира"- цитирую я специально для Джинджи, тыча пальцем в текст. Джинджи несколько успокаивается. Он, не смотря на свой столь юный возраст, уже разбирается в некоторых вещах, и притом не поверхностно, только вот Священное Писание к таким вещам не относится. "Это старая забава человечества- говорю снова я Джинджи, - создавать, ставить на видные места кумиров, чтобы после с улюлюканьем, издевкой и насмешкой - стащить с пьедестала, разбить и унизить. И самое, что во всем этом есть забавное, это то, что твой идол, которого ты сам и создал, абсолютно ничего не имеет общего с тем, с кого он был слеплен, вот что. Это дело твоего разума и чувств, так что ниспровергая своего же идола ты показываешь собственную несостоятельность ". В этот момент сильный порыв ветра выдернул целую кипу засаленных листов этой дешевой и очень плохо сшитой книги. Я какое- то время пытался их ловить, но потом оставил эту затею - потому что пока отложив книгу в сторону ловил вылетевшие из нее страницы, ветер растрепал все остальные. В конце концов, в моих руках остается всего лишь один листок, на котором я читаю: "О! если бы кто-то очень и очень добрый смог сказать нам сегодня, что все будет хорошо! Что все наши печали пройдут и за этим темным лесом проблем и печалей нас ожидают бесконечные пшеничные поля мирной жизни!". Ах, да - думаю я - как это верно! Если бы сейчас в нашей, реальной, а не той книжно - выдуманной реальности хоть кто-нибудь сказал бы нам, что все то, что происходит - не напрасно! Только чтобы этот кто-то был бы трезвым, нормальным человеком, которому можно было бы поверить, а то ведь в том, что пропагандисты всех мастей и уровней могут нам повторять именно такие слова почти бесконечно - я уже убедился. Толку-то. Даже Гитлер "оптимист" - нас постоянно поддерживает и подбадривает, хотя мы и знаем, что же происходит на самом деле.

― Это не то, что было в двадцатом веке, - говорит нам фюрер по радио, когда его обильно "цитирует" "Фронтовой вестник". - Тогда в считанные дни в боях погибали десятки, а то и тысячи людей.

И он прав. Фронт не оттягивает на себя такие людские ресурсы, как, например, в веке двадцатом. Нам не удалось сходу взять Францию, но стоять с англичанами и французами на одной линии годами - вполне. Даже прибытие полуторамиллионного контингента американцев и союзников Великобритании, австралийцев и канадцев, почти ничего не изменило. Нас немного лишь потеснили, но главное в другом. Главное, и это уже чувствуется - враг выдыхается, и вновь прибывшие на фронт солдаты постепенно, но достаточно быстро теряют боевой задор. Постепенно на фронтах появляются наши уставшие ждать от Великобритании уступок союзники - турки, наш весьма адекватный, жесткий ответ американской жестокости индейцев и негров. Вскоре все уравновесится, американцы устанут и встанут на месте, особенно в виду того, что вначале действовали слишком активно, применяя массированные атаки, не щадя ни людей, плотным строем идущих на пулеметы, ни огромного количества танков, на минных полях превращавшихся в груды искорёженного металла, ни снарядов и ракет для арт-поддержки.

Мы сможем сдерживать этот натиск с запада еще долго - пока там не убедятся в необходимости переговоров. Но здесь, конечно, есть одно "но". Это все произойдет исключительно при одном условии - если не вмешается Россия. Мы с надеждой смотрим на восток, с нетерпением ожидая оттуда не помощи, а жизненно-обычного, но сегодня столь нам необходимого - неучастия.

* * *

Итак, пока я изучаю обрывки этой книги, ко мне сзади, как-то по-особому тихо подкрадывается мой заместитель:

― Ты видел? - спрашивает меня он почему-то шепотом.

― Что? - я так же перехожу на шепот, и так же, как и мой зам немного приседаю.

Заместитель протягивает мне небольшой телескопический титановый окопный перископ:

― Вот, глянь!

Я некоторое время изучаю, приподняв верх этой трубы над бруствером окопа, местность вокруг, но так ничего особенного и не замечаю.

― Ничего не видно, - говорю я заместителю, отдавая перископ обратно.

― Да нет же! Ты просто смотришь вдаль, а это у нас перед носом!

Тогда я еще раз смотрю в перископ, и, к своему удивлению, обнаруживаю, что в нейтральной полосе, на расстоянии дай бог метров пятидесяти от нас, возятся, ползая в шинелях по грязи, трое канадцев. Один из них долго внимательно разглядывает наши позиции в бинокль, двое других - что-то записывают в блокноты.

― Рекогносцировка! - говорю я заму, а он, показав мне жестом: "Тшшш..", затем протягивает мне снайперскую винтовку:

― Сейчас быстро вылезем на бруствер, у их снайперов тут все пристреляно, но мы успеем, делаем вместе по выстрелу - залпом, а потом - уходим отсюда!

Заместитель ловит за рукав пробегающего мимо пулеметчика с ручным пулеметом, что-то там ему недолго объясняет, после чего мы все трое, приставив к стене окопа стремянки, поднимаемся наверх. Итак, на раз-два-три мы стреляем. Звуки выстрелов снайперских винтовок, один глухой - от моей, и по звонче - моего зама (у него канадская малокалиберная снайперская винтовка) - смешиваются, уносясь эхом вдаль. Тут же пулеметчик длинной очередью прошивает третьего канадца, вскочившего и попытавшегося убежать. В следующий момент наш пулеметчик ловит в лоб пулю, посланную со стороны позиций противника, и отлетает назад, спиной плюхнувшись на пол окопа, а я, пригнувшись за бруствером, пытаюсь перезарядить свое ружье.

― Что ты делаешь?!- мой зам хватает меня за рукав и стаскивает вниз - бежать надо! Менять позицию - сейчас сюда посыплются мины!

Так и происходит. Не успеваем мы отбежать от позиции, с которой мы только что огнем достали канадских офицеров, как туда влетают разом несколько мин, тревожа и терзая труп нашего помощника- пулеметчика. Затем огонь канадских минометчиков уходит в сторону нейтральной полосы, видимо, прикрывая команду по оттаскиванию трупов, а после все затихает.

― Ближняя рекогносцировка - говорит мне зам, пытаясь раскурить влажную сигарету - что-то эти ублюдки удумали...

А я чувствую, как внутри меня снова начинает зреть истерика.

― Канадцы, - говорю тогда я, - это такие ребята, которые даже в сильный мороз носят на головах свои франтоватые шляпы, с одним, залихватски закрученным вверх концом полы.

― Да-да, - задумчиво поддерживает наш разговор мой заместитель, - из-за этих-то нелепых шляп я их и разглядел...

Что-то будет.

Глава 7

Глава VII

Изображая Дьявола

Наивысшим наслаждением почитал сугубый обман доверчивых простаков. Но как-то и сам угодил в простую логическую ловушку

Как-то вечером ко мне зашел мой старый друг Летчик. Мы с ним долго болтали, но, несмотря ни на что, Летчик так и не смог, или не пожелал, рассказать, где он служит, и что делал с тех пор, как я уехал из дома отдыха для офицеров. Вместо этого (а меня, признаться, интересовало только это) он мне стал рассказывать какую- то странную историю про некоего еврея, жившего в доисторические времена, еще до нашей эры, еврея, который попытался, используя хитрость, изменить человеческое отношение к дьяволу.

― Знаешь, ведь тогда... как бы это сказать? Давным-давно, в общем, люди по-настоящему знали, кто такой дьявол. Понимаешь? Он - обольститель, и выглядит, как обольститель, ведет себя соответствующе, соответствующим образом преподносит себя. Душа человека, не верующего в Бога, соблазняется им на раз-два-три. На один щелчок его пальцев. Красивых, ухоженных, наманекюренных тонких пальчиков его красивых рук.

Но этот еврей противостал дьяволу, нарисовав его с копытами, рогами и хвостом. Затем он стал показывать это сове творчество людям, и те, убеждаемые проповедями этого человека, в конце концов, уверовали в то, что дьявол выглядит именно так.

Меня, честно говоря, заинтересовало то, что рассказывал Летчик. Через какое-то время я стал задавать разные вопросы "по поводу", а Летчик с радостью на них отвечал.

― Тот еврей очень хорошо рисовал, так что его рисунки, для того времени, конечно, были примерно тем, что до войны в нашем кино называлось "спецэффектами". Более того, если мы сейчас этими всеми вещами пресыщены, то в те времена декоративного примитивизма на кухонной утвари всякие такие штучки, типа рисунков или картин, ценились очень высоко и люди любили их обсуждать друг с другом, а порой и путешествовали очень далеко, лишь бы увидать что-то такое, что, по их мнению, было чем-то необычным или красивым. Не пресытится око зрением! (...- прим. авт.)

Закончилось же все это, конечно, печально. Тот еврей не только не смог дискредитировать дьявола, но и оказал ему большую услугу - внушил людям, что дьявол не такой, каким они его знали, заставив людей путаться с лукавым, принимая его происки не за его происки, а порой даже и наоборот - принимая его за посланника свыше.

После этих слов Летчика у меня начало темнеть в глазах, и я, как мне тогда кажется, начинаю видеть те изображения безобразных, якобы дьявольских рож, о которых мне только что поведал Летчик. Одно из таких страшных изображений, неожиданно вдруг материализуется передо мной, и пытается, схватив меня за шею, удушить. Еще мгновение - и у меня под ногами начинает трястись земля, потом мне на голову садится страшная, тяжелая, большая черная птица и начинает, впившись когтями в кожу, раскачиваться в обратном направлении, нежели раскачиваюсь я, побуждаемый к тому колебаниями земли.

* * *

Еще через какое-то время "лицо" с "изображения дьявола", как бы укрывшись в некоем тумане, исчезает, мягко перетекая в лицо солдата, загримированного специальным гримом для действий в лесу.

"Проснись!"- слышу я громовой голос, будто с неба, и только поняв, что голос этот принадлежит человеку в "боевой раскраске", я, наконец-то, окончательно просыпаюсь.

Это всего лишь командир взвода разведчиков, которые, как он мне доложил, будут теперь время от времени проходить через наши позиции на территорию врага.

Парню надо согласовать со мной кое-какие вопросы.

* * *

Это, прежде всего, проблема "узнавания своих".

― Я совершенно не хочу - говорит этот мужик мне, - чтобы ваши сопляки и старперы подстрелили хотя бы кого-то из моих людей, когда мы будем возвращаться на ваши позиции после выполнения своих рейдов. Так как у линии соприкосновения обычно, кроме тех случаев, когда идет бой, соблюдается режим радио тишины, мы должны придумать систему каких-нибудь определенных сигналов, чтобы ненароком не поубивать своих.

Они проходят через наши позиции примерно один раз в три дня. Уходят, зачем-то оглядываясь на "свои" позиции, тяжело груженые, сильные, огромные солдаты, тщательно замаскированные, так что если такой бугай в случае опасности рухнет на землю- то его можно и не заметить. Их провожают десятки полудетских и стариковских взглядов. А я завидую командиру разведчиков: мне бы его ребят! Если даже всю мою недостаточную по количеству пехоту сократить на две трети, но та треть, что останется, будет состоять из таких бойцов, как эта разведка - мы сможем выдержать даже самый сильный бой, а так...

* * *

Возвращаясь, разведка всегда докладывает одно и то же: на "той стороне" что-то готовится. За позициями канадцев, а там легкая пехота и средние танки, идет накопление сил. Везде американские палатки, какие-то люди оборудуют места для размещения пехоты.

Мы исследуем местность, радуясь танконепроходимости склонов, под которыми расположились. Тяжелые танки, если пойдут- завязнут в мягкой почве, превратятся в мишени. Средние канадские - не известно, что будет, на всякий случай разбрасываем там противотанковые мины. Недели мы не сидим без дела, всячески стараясь компенсировать недостаток в людях возведением все новых рубежей обороны, мы роем окопы, а также ставим проволочные заграждения, густо "пересыпая" их минами.

Разведка уходит в ночь через наши позиции для того, чтобы пройдясь по вражеским тылам вернуться к своим на другом участке фронта. Потом они отдыхают день, и затем снова оказываются на наших позициях.

Иногда канадцы начинают что-то подозревать - и палят в воздух осветительными ракетами, обстреливают пространство вокруг трассирующими пулями. Тогда мы отвечаем тем же. Чем больше света будет на нейтральной полосе, тем лучше. Особенно, если на ней находится упавший на землю, молящийся в эту минуту всем мыслимым богам войны разведвзвод.

Вражеской же разведке на нашей территории делать нечего. За нами - город, в котором они всем чужие, множество глаз, людей, которые, завидев врага тут же вызовут команду спецов по локализации и уничтожению диверсантов.

* * *

В конце концов замечаю за собой, что жду этих разведчиков, всегда сомневаясь в том, что в положенный срок они вновь окажутся на наших позициях. Становлюсь зависимым от общения с командиром разведвзвода, от тех нескольких часов в неделю, когда мы с ним забравшись в мою землянку, или на позиции, пьем кофе и он мне рассказывает о том, где и какие силы расположил противник напротив моей полосы обороны.

Итак, мы готовимся к удару. Затевается страшная драка, и я рассчитываю свои силы в соответствии с тем, что мне сообщает разведчик: перед нами непосредственно стоят канадцы, у них средние танки с хорошей проходимостью, но слабой броней. Пехоты у них совсем немного, но она хорошо обучена. Заваливать нас негритянскими трупами они не будут, да и не смогут. В основном там белые ребята, а это значит порядок, дисциплина и, может быть еще, боевой опыт.

Но за ними... за ними идет накопление сил американцев, тяжелые танки, которым самое место увязнуть в грязи на склонах перед нашей позицией, и много, очень много пехоты.

― Они что-то курят перед атаками, - говорит мне командир разведчиков. - Но вот только это не марихуана, это что-то возбуждающее агрессию, от этого они курева совершенно теряют голову и прут в атаку не смотря ни на что. Такому обкуренному торчку может оторвать руку - а он все равно будет стремиться ворваться на наши позиции, не замечая боли.

Затем этот парень спрашивает меня про свое кофе, которым щедро делился со мной перед каждым своим переходом на ту сторону, наливая его мне из своего титанового термоса. Он говорит мне о своем секрете приготовления кофе.

― Однажды, - разведчик разглядывает пластиковый потолок моего командирского блиндажа, - я прочитал в книге одного американского писателя немецкого происхождения о том, что его прадед, дескать, придумал новый сорт пива, подмешивая в него немного кофе.

Этот сорт пива очень быстро стал популярным в О.Ш.А (Правильный перевод аббревиатуры U.S.A - объединенные штаты Америки - прим. авт.)

Короче, "мой разведчик" применил "обратный рецепт" (этот "термин" про "обратность" он придумал сам) - и стал подмешивать в кофе немного ... пива!

"А что? - разведка хмурит лоб - специальный, горький сорт... они же в чем-то похожи, да? Эти кофе и пиво! - они все горькие!"..

Я только улыбаюсь в ответ. Всякий раз, поговорив со мной оживленно о том - о сем, но не более получаса, командир разведгруппы вдруг как-то костенел, замирал, наверное, приходя в себя, вновь становясь не простым моим собеседником, которому любо- дорого поболтать с другим таким же хорошим подвернувшимся вдруг собеседником, а собранным и напряженным солдатом.

"Все" - говорил тогда разведчик - и снова уводил свою группу в тьму ночи.

Где-то метрах в пятидесяти от земли в нашу сторону пролетает плотная очередь трассеров.

8 февраля 2148 года, четверг.

И вот однажды это началось.

Почему я так много говорю о разведчике? Потому что этот парень был мне примерно месяц не только хорошим собеседником в посиделках в предрассветные часы в окопах, но и в конце концов стал тем, кто ценой своей жизни смог нас предупредить о том, что на нас надвигается танково-пехотная орда врага.

Снег сошел, но все равно вокруг нас стояла пока еще невысохшая непролазная грязь. Временами стояли очень теплые деньки, и вот как-то раз, после того, как разведчики в очередной свой выход пересекли линию фронта, рано на рассвете, когда начало понемногу светать, минут через двадцать после ухода к врагу в тыл разведчиков, со стороны позиций противника стали слышны частые выстрелы, пощелкивание канадских маломощных снайперских винтовок, а потом и ответные - наши, длинные очереди из автоматов MG, которые постепенно стали сходить на нет, потому как, дело ясное, разведчиков засекли и стали уничтожать.

Еще через несколько минут мы увидели командира разведчиков, вприпрыжку в сопровождении еще пары своих парней пытавшегося добраться к нам. За ним гнались канадцы, но как-то остановить их с ходу мы не могли, потому как канадцы по-хитрому следовали строго за нашими ребятами, не отходя в сторону, приблизившись к ним на минимально возможное расстояние. Когда же кто-то из разведчиков оборачивался и вскидывал свой MG, чтобы открыть огонь по своим преследователям, его тут же убивали.

Последним, конечно, остался в живых командир, которого прикрывали свои ребята до последнего, и вот он, уже несколько раз раненый в корпус, прокричал, что

― Началось!! - и упал на землю, получив меткую пулю в голову.

Слишком увлеченные своей погоней канадские рейнджеры не сразу поняли, что попали в западню, которую сами же себе устроили, оставшись один на один с нами, перебив на ходу разведчиков, которые были единственной причиной, почему мы не стреляли, боясь попасть в своих.

Рейнджеры, конечно, дают деру, но с тем же успехом они могли бы и просто стоять на месте, расставив руки в стороны и изображая из себя мишени.

Повалив их, наши пулеметчики еще какое-то время хорошо так и плотно решетили упавшие их тела, так что сомнений в том, что все они погибли уже не оставалось, даже если уповать на чудо. Еще через несколько минут мы услышали, как вдоль по всей многокилометровой линии обороны города N взревели сотни двигателей танков и произошло то, о чем нас предупредил, погибая, командир разведгруппы.

* * *

Ради эффекта внезапности широкомасштабное наступление союзников английской, французской, американской и еще хрен ее знает какой в составе коалиции началось ранним утром без предварительной артподготовки, но именно на моем участке, благодаря смерти наших разведчиков, с нашей стороны была полная готовность. Некоторое время я сообщал командованию по рации о том, что началось так долго ожидаемое наступление врага, так что когда я выбежал из своего бункера в окопы, то увидел противника, вполовину сократившего расстояние между нашими позициями и вершиной предлежащего перед нами холма, за которым нам уже не было видно, что там дальше.

Все было так, как сообщал разведчик- "первая волна" атаки была относительно слабой, "разряженной", но это были канадцы, которые были отнюдь не дураки и все предварительно хорошо подготовили - у них были средние танки, которые могли спокойно ползти себе по грязи, за танками шли цепи пехоты, в некоторых местах между ними пытались пристроится штурмовые группы "вскрытия обороны"- специально обученные и оснащенные люди для разминирования, проделывания проходов в колючей проволоке, а так же для уничтожения пулеметных гнезд.

Но они не преуспели, уже через пять минут поле боя заволакивает черным дымом от горящих развороченных канадских танков, их пехота залегает, а штурмовые группы, оказавшись в полосе - не у своих, да и не у нас на позициях - боятся поднять голову от плотности огня. Ты немного привстаешь - и все, несколько пуль уже у тебя в корпусе.

Наши зенитки работают слаженно, короткими очередями разворачивая, срывая броню с канадских танков, но, как бы то ни было, то же несут потери. Уже через несколько минут после начала, а танки канадцев, также, как и наши пушки, стреляют короткими очередями снарядов среднего калибра - из строя выходят половина наших пушек. Я бегаю по позициям, на которых постоянно возникают заторы из не имеющих возможности разойтись пехотинцев. Ребята сталкиваются и не дают друг другу пройти, потому как у каждого за спиной по одноразовому пластмассовому гранатомету, а то и два- три таких, которые висят у них за спинами горизонтально. Но, в конце концов, все как-то образуется, танки горят, или отъезжают с поле боя, разумно не пытаясь захватить с собой своих подбитых собратьев. Канадцы еще некоторое время держаться, слабо постреливая в нашу сторону из своих маломощных снайперских винтовочек, но, когда некоторых из залегших канадских пехотинцев разносят в клочья из крупнокалиберного пулемета (а там такое! - руки-ноги отлетают!) - организованно отступают, неся еще дополнительные потери ввиду того, что отступают именно организованно, а не панически улепетывают, со всех ног. Наиболее смелые канадцы - это те, кто отступая еще имеют наглость оборачиваются к нам, кого-то из наших еще выцеливать и стрелять, получают все из того же крупнокалиберного пулемета, в разные стороны весело разлетаются головы в касках и канадских широкополых шляпах рейнджеров!

* * *

Но мы, конечно, понимаем, в чем дело, и заранее не радуемся и не успокаиваемся.

Это только начало!

Минут через тридцать начинается вторая часть этого кровавого спектакля, снова взревели сотни танковых двигателей, а затем мы услышали то, что, может быть только подсознательно, но так боялись услышать все эти месяцы - хлюпание и чвоканье по почти непролазной грязи тысяч ног американской, прущей толпой безумной пехоты.

* * *

Хрен его знает, были ли эти ребята обкуренные, но видок у них был зловещий! Кто-то зачем-то прилепил себе на каску рога, кто-то скелет человеческой кисти ! О, mein Gott, но я почему-то абсолютно уверен, что это не пластиковый муляж, сворованный из разграбленной немецкой школы! У одного - я разглядел это в бинокль - было на шее ожерелье из человеческих ушей! Наполовину от страха мы начинаем стрелять настолько интенсивно, что чертям в аду станет жарко!

И все повторяется. Красно - черно-желто- латинос пехота срезается под корень, падает, раненные затаптываются своими же товарищами, но они продолжают наступать! В эту толпу невозможно не попасть, даже не целясь, но и остановить ее невозможно! Несколько минут - и они уже у наших позиций, рвутся на минах, но за подорвавшимися следуют еще и еще, в первых рядах наших окопов начинается рукопашная. Канадские "взломщики обороны", наконец-то могут отступить, они встают и бегут к себе в тыл, но вдруг они сталкиваются с американцами, те не дают пройти канадцам, не пускают их, некоторых сбивают с ног и начинают топтать, других пристреливают, а одного - даже поднимают на штыках! Да! У этих парней есть штыки, и, черт побери, если американцы так поступают со своими союзниками, то что же они сделают с нами!

Американские тяжелые танки, как я и предсказывал, завязли в грязи холма, напротив которого располагались наши позиции, кроме того, им мешали их подбитые канадские собратья. Это, впрочем, никак не мешало им беспощадно поливать нас огнем из своих крупнокалиберных пулеметов, а вдобавок еще и из пушек! А там калибр совершенно не "канадский", там все обстоит значительно серьезней.

Танки плотно лупят по нам фугасами, затем поливают дождем из пулеметов, и уже потом, за этой артподготовкой в миниатюре следует их пехота, кровожадная и остервенелая! Еще немного - и вторая линия окопов пала, мы отходим, вернее, бежим, но не без оглядки, потому как понимаем, не сражаться - все одно умереть, бежим к хилым окопчикам 3-ей линии нашей обороны.

Поняв по нам, по тому, как мы бежали, где находятся проходы в наших минных полях, американцы следуют к ним, становясь при этом еще больше сгрудившейся кучей и еще большей лакомой целью для огня пулеметов.

Но, как бы то ни было, несмотря на то, что сколько ни стреляй - лишь бы в сторону врага- не промахнешься, натиск слишком силен, чтобы мы своими силами смогли справиться. Бой на укреплениях третьей линии состоит как бы их двух составляющих - это, во-первых, наши пулеметчики и помогающие им пехотинцы, только что отступившие со второй линии, а во-вторых – это, ребята, которые обстреливают американские танки из ручных гранатометов. Эта "артиллерия" какое-то время еще держится, но потом, закинув в противника десятки противотанковых зарядов, парни постепенно, один за другим, оказываются лежащими на бруствере окопов, лицом вниз. Наши пушки давно замолчали и были взорваны, вскоре замолкают и последние пулеметы третьей линии обороны. Мы отходим к городским постройкам, амбарам и сараям, где у нас еще есть несколько мини- шверпунктов- пулеметных точек с пулеметами, имеющими возможность держать круговую оборону. Так же там примерно двадцать- двадцать пять человек пулеметной прислуги.

Короткими перебежками, постоянно теряя солдат, постоянно, то тут, то там, оборачиваясь и стреляя, сдерживая преследование, мы, наконец, добегаем до первых каменных заборчиков, за которыми могли бы укрыться.

* * *

Я бегло считаю людей. Всего восемнадцать человек! Но потом подходят еще. Нас тридцать - не плохо, учитывая, сколько мы сегодня побили американцев, но игра, к сожалению, на этом не закончена! Вскоре американцы нас нагоняют и снова с боем, оттесняют из-за каменных оград, а потом и дальше. Я распределяю людей между пулеметными точками, но приказываю находится не внутри, а снаружи этих ДОТ- ов : пока пулеметчики, знающие, что им делать, будут сдерживать основную массу пехоты противника, ребята вокруг не будут позволять противнику незаметно для распаленного боем пулеметчика подползти поближе и вдарить. Пулеметчики весело перебрасывают пехоте заранее приготовленные и снаряженные магазины с патронами для автоматов и гранаты - простые и для подствольных гранатометов.

Затем начинается игра в переброс туда- сюда гранат. Мы играем в догонялки, носясь между постройками и подстреливая друг друга. В таком бою потери - один к одному! В конце концов мы перестаем бегать, таимся, а американцы - нет. Мы их подстреливаем, как мишени в тире, как охотники при охоте на добычу. Начинается гранатометание по- профессиональному. Надо взять гранату, выдернуть кольцо, подождать как можно дольше, секунды три- четыре (если граната немецкая) и потом бросить её в сторону противника.

Всякий раз думаешь о том, что задержка у гранаты может быть немного меньше, чем положено... но... ты боишься - и делаешь это! Я считаю до трех, потом бросаю гранату. Она разрывается над головами американцев, те падают, два наших парня бегут к ним, добивают, хватают оружие и короткими очередями кладут еще нескольких растерявшихся солдат противника, спешащих на помощь к только что уничтоженной группе.

"Чпок! Чпок"!- тут и там весело лопаются гранаты, время от времени тугие очереди пулеметов останавливают толпы особо рьяно рвущихся в атаку американских негров, но, тем не менее, какие-то единицы и пары солдат противника стараются, и не безуспешно, незаметно просочиться к нам в тыл и во фланги. Снова и снова разгораются перестрелки, идет перекидывание гранат, мы кладем, много и хорошо, врагов, но и своих товарищей тоже теряем.

А нас так мало!

* * *

Вскоре одну из наших пулеметных точек взрывают, бросив в нее, видимо, специальную сумку с динамитом. Затем замолкает еще одна пулеметная точка, уничтоженная огнем с застрявшего в грязи "Абрамса", которому, видимо, было видно с холма этот ДОТ. Потом, совсем рядом с нами вдруг вспыхивает отчаянная перестрелка - и замолкает третья опорная точка обороны. Откуда-то к нам пробираются еще наши ребята- те, что выжили, и мы все вместе концентрируемся у последнего ДОТ-а, оборудованного в небольшом двухэтажном складском здании какой-то строительной фирмы. Нас здесь не больше двадцати!

Пулеметчики строчат вовсю, не давая толпам врагов подойти близко, но в то же самое время все равно находятся вражеские солдаты, которые просачивается, таясь за всевозможными укрытиями, или пробирается ползком, или согнувшись в три погибели подальше от нашего последнего укрепленного пункта.

В конце концов нас окружают, и еще через какое- то время загоняют огнем внутрь здания. Вне укрытия находится уже просто невозможно. Туда- сюда вдоль построек летают пули, и американцам совсем невдомек, что время от времени они палят друг по другу.

Как бы то ни было, но внутри склада нас просто завалят гранатами с близкого расстояния - и на этом все. Мы обречены, но делать все равно больше нечего. Это конец.

* * *

Пока же я, экономя патроны, одиночными выстрелами пытаюсь подстрелить пробегающих по этим закадычным, по-другому не скажешь - междомиям, ко мне подходит командир ДОТ - а, с предложением отступить, то есть прорваться еще на одну, им, дескать, давно облюбованную позицию в тылу.

То есть это - еще не конец. Есть еще она, последняя позиция, та самая, на которой мы и будем стоять уже до конца. Этот страпер из фольксштурма показывает мне в щель в стене недалеко стоящее трехэтажное кирпичное здание, и еще показывает, где, как он думает, следует поставить пулеметы. Я, конечно, понимаю, что дохнуть - хоть здесь, хоть там - один черт, но мне почему-то кажется, что отступление даст нам еще немного времени пожить больше, нежели мы его выклянчим там, где находимся. Я соглашаюсь на последний отход.

* * *

И снова перебежками вперед, снова кто-то, подкошенный, падает лицом в землю. По дороге случается т.н. "нечаянная радость"- нам встречается группа солдат по разбору завалов и оказанию первой помощи, человек десять. Они сообщают мне, что бой идет на их участке ответственности, и вот теперь они, вооружившись и надев бронежилеты, готовятся принять бой. Боевого опыта у них нет, зато они натренированы на всякие штуки, например, машинально, как роботы- автоматы выполняют прикрытие нашего отхода. Раза два мы меняемся с ними, прикрывая отход друг друга, опять теряем людей, пока, наконец, не врываемся в нашу последнюю крепость. По пути я подобрал у одного убитого пулеметчика его оружие, а один парень из команды по разбору завалов помогает мне нести пулеметные снаряженные коробки с патронами.

Быстро рассредоточившись в "последнем оплоте", мы начинаем поливать противника из пулеметов, стараясь задержать его на как можно большем от себя расстоянии, патроны (естественно!) уже почти на исходе, гранат нет вообще, повсюду свистят и жужжат вражеские пули, и мы готовимся принять смерть.

* * *

Пока я длинными очередями из пулемета кошу толпы все прущих и прущих американцев, меня несколько раз кто-то хватает за плечо, желая, видимо, обратить мое внимание на что-то, но я не реагирую, стараясь не отвлекаться, держать свой сектор на сколько это возможно, знать досконально все, что твориться хотя бы на нем. В конце концов прямо в ухо мне орут: "Капитан!"- и я, с раздраженной, видимо, физией оборачиваюсь назад:

― Что еще?

Это парень из команды первой помощи:

― Капитан! Смотрите! - парень показывает мне жестами, чтобы я обернулся, и прильнул к одной из щелей в стене нашего "последнего оплота".

Я думаю, нет, я уверен, что он хочет показать мне группы американцев окруживших нас плотным кольцом, с другой стороны все равно - умирать, и на фиг теперь мне это надо, но все-таки какое-то появившееся в этот момент любопытство мое пересиливает нежелание узнавать, что все-таки там такое происходит, я встаю, ползу по полу и смотрю в эту щель, предварительно достаточно грубо отодвинув в сторону этого парня, который только что так долго и настойчиво звал меня сюда- посмотреть.

* * *

Наши.

Не спеша радоваться, я подсчитываю, на долго ли хватит вновь подошедших - их не более сотни, если у них есть опыт, то их хватит минут, наверное, на тридцать, максимум. Эти ребята - гитлерюгент и фольксштурм, старики и дети - сходу вступают в бой, а я возвращаюсь к своему пулемету- поддержать этих убогих, на сколько только возможно, огнем.

Но, тем не менее, не успеваю я вновь открыть пальбу, как картина резко меняется - американцы, видимо, выдохшись, сначала стали огрызаясь отступать, а после, потеряв присутствие духа, и вовсе побежали, показав нам свои спины. С двух сторон, справа и слева наш "последний оплот" обтекает масса вновь прибившей пехоты численностью не менее трехсот человек! И их все пребывает! Я снова подбегаю к щели в стене, из которой только что лицезрел сотню пришедших на выручку в столь сложную минуту пехотинцев, а там - боже мой! Огромное количество постоянно подъезжающих грузовиков, с которых выгружаются все новые и новые наши подразделения!

Нас много, а это зрелище толпы, нашей теперь уже толпы, мощи, заставляет меня, не смотря ни на какую усталость предыдущего боя, действовать. Я спрыгиваю со второго этажа этого дома и бегом, вместе с вновь подошедшими, начинаю пробираться к своим, только что с боем оставленным позициям. Из моих товарищей, с которыми я только что готовился вместе встретить смерть, за мной никто не следует.

Наша толпа, в отличие от американцев - нечто более организованное, иного уровня. Сотни людей быстро группируются по отделениям и половинам взводов, и затем расходятся на расстоянии друг от друга, занимая каждый свой небольшой участок. Отделения продвигаются вперед неплотными линиями.

А американцы бегут! Я в азарте погони через какое-то время сильно вырываюсь вперед один. Иногда мне приходится остановиться, залечь, и хорошо прицелившись, снять одного- двух бегущих американцев длинной пулеметной очередью. Некоторые из этих парней ускоряются, сбрасывая с себя каски, бронежилеты и выбрасывая на ходу оружие. Тогда, подхлестываемый азартом, а так же пониманием того, что чем больше я сегодня положу американцев, тем меньше мне придется с ними воевать потом, я отдаляюсь от своих на достаточно серьезное расстояние, наши парни идут вперед значительно медленнее, нежели я - шагом, хладнокровно расстреливая еще где-то пытающегося сопротивляться врага.

Иногда мне кажется, что кто-то зовет меня, называя мою фамилию и имя, но это все так отдаленно и тихо, что мне думается, что это просто кровь стучит по вискам, напоминая мне кто я такой, чтобы в этой кровавой мясорубке мне не забыть себя, превратившись в одного из многих безумцев, блуждающих по остывающим полям войны и достреливающих недобитых раненных врагов в головы из помповых ружий.

Кто-то пьет кровь.

Кто-то ест плоть.

Кто-то делает из разных отрезанных частей тел убитых страшные "композиции".

Безумцев увозят в специальных машинах, чтобы потом пристрелить- пока никто не видит, у обочины какой-нибудь проселочной дороги.

* * *

Но... Gott mit Uns!! Я спотыкаюсь как раз в тот момент, когда меня должны были пристрелить! Над головой жужжат пули, рядом слышны щелкающие выстрелы. Засевший в кустах американский стрелок был беспощаден ко мне и хладнокровен до жути, потому как подождал моего приближения, ничем себя не выдал, несмотря ни на что, и потом, в упор, лупанул по мне короткой очередью.

Я падаю мордой об пулемет, он слишком тяжел, чтобы его поднимать, выхватываю из кобуры пистолет и наугад стреляю несколько раз в эти кусты, а потом, перекатившись, сползаю в канаву у дороги, нанизывающей на себя как на нить все эти складские и промышленно- непонятные, мелкие, в том числе и брошенные, постройки. Стрелок из кустов почему-то не хочет меня снова доставать, а я в своей канавке лежу себе тихо и не шумлю, сожалея лишь о пустом насчет патронов пистолете.

Вновь приближаются наши и снова начинается интенсивная перестрелка. Стрелок из кустов время от времени постреливает короткими очередями, и я почему-то уверен, что он делает это очень метко.

А я лежу, и даже (нелепица!) голову в каске закрываю руками.

Мне удобно. Рядом стоящие кустики очень хорошо мне показывают, насколько низко пролетают пули, с кустов облетают, сшибленные свинцом, ветки и жухлые, не слетевшие осенью, листья.

Тем не менее я командир, и в бою мне престало хоть немного, да повыпендриваться и погеройствовать. Я снова ползу к своему пулемету! Американцу, наверное, не до меня, он сидит себе, постреливает, не обращая внимания на свой фланг, где как червь по его милости ползаю я. Наконец мне снова удается взять пулемет, взвести его, и после, с громким криком : Аааааааааа!!! Я нажимаю на курок:

"Умри, сука!!"

* * *

Щелчок, и никакой стрельбы. Американец выползает из кустов для того, чтобы поглазеть, кто это тут вопит. Увидев меня, парень делает недоуменную физию - я, видимо, уже записан им в покойники, он помнит мое лицо- только что ведь в меня стрелял, я падал, и вот теперь я, смотрите-ка, еще жив и что-то ору!!

Наверное, поняв в чем дело, стрелок начинает медленно и аккуратно ступая отходить, шаг за шагом удаляясь в сторону своих, не сводя с меня глаз и уже тем более не отворачивая от меня ствола автомата, который легкий и короткоствольный, так что его можно держать одной рукой.

Затем этот парень оскорбляет меня хуже некуда! О не стреляет в меня, а, повернувшись ко мне спиной, уходит, тем самым показывая мне мою собственную безвредность, а для солдата такое... Короче, я в отчаянии бросаю в него своим тупым армейским ножом, попадаю ему по каске рукоятью, этот парень резко разворачивается ко мне, но здесь снова происходит небольшое чудо - вокруг нас начинают падать на землю, как яблоки с сотрясаемой яблони осенью, гранаты. Тогда мы с американцем разбегаемся в разные стороны, каждый в свою, я вот, например, возвращаюсь в придорожную канаву.

Где-то там, немного вверху, гремят взрывы, летит в стороны грязь, клубится пар, и я, поняв, что слишком уж далеко оторвался от своих - делаю ноги обратно, как только взрывы прекращаются.

* * *

Я снова слышу свое имя, как будто это не стук крови в висках, я слышу свою фамилию, я бегу, и на ходу сталкиваюсь грудью, как в американском футболе, с улепетывающим негром. Я падаю на землю и на четвереньках снова добираюсь до придорожной канавы, чтобы рухнуть в нее с радостью, будто на ее дне сон и отдых мне и покой.

Но нет!!

Такого не бывает! Сразу, как только я оказываюсь на дне канавы, очень глубокой, чтобы иметь возможность из нее быстро выкарабкаться туда тут же влетает граната из подствольника, уж не знаю и из какого - из немецкого, или из американского. Да и важно ли это? Америкос мог подобрать запросто автомат нашего павшего парня, наш парень мог спокойно взять нужный ему американский автомат...

Эта сука с шипением вращаясь всверливается в грязь, а я, как дурак, смотрю на нее, завороженный, не понимая что делать. Или даже нет

Не так

Желая принять то, что суждено, чтобы только все это уже закончилось, потому как быть роботом и уже столько лет, и как заведенный выполнять одни и те же изо дня в день операции по спасению, совсем не гарантированному выполнением этих действий, своей шкуры - уже не могу.

* * *

И я не нахожу ничего лучшего, как наступить на гранату ногой.

"Она слабенькая - думаю я: может мне еще свезет, оторвет только стопу, которой я прикрою все остальное, более важное, и инвалидом - домой, в Берлин, где мне дадут комнату или даже квартиру, и пусть война продолжится даже и для меня, под бомбежками и в труде на военном заводе, но это будет уже что-то не то, другое".

Зажмурившись, я жду разрыва гранаты, я его все нет.

* * *

Затем слышится глас с неба: Йоххан Штроубе? И я, схваченный пока мне неведомой, но доброй силой подмышки снова оказываюсь на дороге, а не в канаве.

На самом же деле это просто два парня - ссовца, приехавшие за мной на машине для того, чтобы забрать и довезти до аэродрома. "Наверху" подписаны документы о моем награждении, и мне теперь прямая дорога - в Берлин. Сейчас меня должны довезти до аэродрома, а потом...

Я улыбаюсь этим ребятам и здороваюсь с каждым из них за руку. Нашим рукопожатиям салютует обильной грязью вверх наконец-то взорвавшаяся в канаве граната.

Мы смеемся, сверху падают комья земли, какого-то ила и старые, опавшие, в мокрой слизи листья.

"Мы все еще живы"- говорит один из этих парней, и я понимаю, о чем он.

* * *

Понятное дело, что эти парни долго носились за мной, пока я, как на охоте, в обнимку с пулеметом, преследовал улепетывающих негров. Они кричали мне и звали меня по имени - но все напрасно! Я - увлекся. Им указал на меня один из моих подчиненных, один из тех немногих, кто вышел с позиций самостоятельно, а не в составе той небольшой группы, что собралась вокруг меня во время отхода.

И еще я думаю о том, что бы было, если бы они добрались бы до меня раньше.

Я не встретил бы метко стреляющего, засевшего в кустах белого американца, не метнул бы в него своим тупым ножом, не наступил бы на глупую гранату в канаве...

Я бы никогда не подумал, что стук сердца отдается в висках напоминанием мне моего имени.

* * *

Итак, мы возвращаемся назад, к нашему складу, потом садимся в джип и с приличной скоростью несемся по раздолбанному краю раздолбанной танками асфальтовой дороги навстречу все пребывающим колоннам немецкой пехоты. Колонны эти, прямо у нас на глазах, время от времени сворачивают с дороги, и начинают выстраиваться для атаки.

― N мы удержим - говорю я, понимая, что силы, брошенные нами на оборону адекватны силам, брошенными нашими противниками на наступление - но вот что будет дальше?

― Ах, лучше не спрашивать! - отвечает мне один из пришедших за мной ссовцев. - Германия напрягла последние свои силы, чтобы противостать начатому противником наступлению. На это наступление нас еще хватит, но вот что будет дальше?

― Еще один призыв, - вступает в разговор второй ссовец, - и нам будет уже некого призвать в армию! Осталось только два возраста- 15 и 14 лет! Что они могут сделать? Я видел методички по их подготовке - на них придется тратить чуть ли не вдвое больше времени по сравнению с восемнадцатилетними!

Ссовцы, как привилегированный класс разжирели. Они умеют рассуждать о жизни, потому как все время в тепличных условиях. Я вот на войне уже который год. Нельзя сказать, что все это время я был в окопе на переднем краю, но и с всякими там сомнениями насчет возможностей своей страны согласиться не смогу...

Мы выстоим. Если только... если только... ну, сами знаете что.

По радио передают обзор последней иностранной прессы. Американцы полны решимости уничтожить Германию, Россия лицемерно намекает на то, что, в случае если "дело примет серьезный оборот" - то будет вынуждена вмешаться в войну. Англичане и французы, наверное, боясь за судьбы своих солдат, находящихся в нашем плену, продолжают заявлять о своей приверженности прежним правилам войны, которые все воюющие стороны приняли держаться еще до вступления в антигерманскую коалицию Америки. Канадцы помалкивают, но на сколько я мог судить, находясь некоторое время в окопах напротив них, скоро примут сторону англичан и французов. В них нет все-таки той первобытной, какой-то тупой дикости американцев, они воюют профессионально, заранее просчитывая все свои ходы, тщательно готовя любую, даже незначительную боевую операцию, и, соответственно, ведя себя цивилизованно по отношению к плененным и раненным врагам.

* * *

Наконец все завершает феерическое зрелище огненного артиллеристского шквала, обрушивающегося на наши позиции, недавно с таким боем оставленными нами. Небольшие группы американцев, получив взбучку, засев в наших, ими очищенных окопах, готовились к отходу через нейтральную полосу на свои прежние позиции, и тут...

Сразу вслед за артналетом, который делает вражеская артиллерия по своим же солдатам - на недавно еще оставленные нами позиции врывается наша пехота. Отступающие американские негры и латинос добиваются в спину. Они бегут, стараются, на ходу сбрасывая с себя бронежилеты, каски, бросая оружие и амуницию, наиболее быстрые, конечно, выживут, но пока все, что происходит, свидетельствует о серьезнейшем поражении, которое потерпела антигерманская коалиция под нашим славным городком N. Чтобы не попасть под огонь артиллерии врага после того, как до американцев все-таки дойдет, что произошло, зачистив окопы, наша пехота отступает немного вглубь нашей обороны.

У нас хватит ресурсов только на войну на западном направлении.

Примерно через час нам приходится свернуть на параллельную большому шоссе узкую раздолбанную дорогу, потому как на одном из проверочных постов солдат - регулировщик поведал нам об американском десанте, высаженном в нашем глубоком тылу.

― Эти сволочи везде, - говорит нам регулировщик, - они собираются в группы человек по двадцать и пытаются пробиться к своим - пока они пересекают шоссе, идут в западном направлении, а сразу за шоссе, не давая возможности выйти к запасной, параллельной шоссе дороге их встретят специальные полицейские подразделения.

Глава 8

Глава VIII

Железобетонный замок

И вот вновь открывается, что боязнь открытых пространств заставляет человечество заниматься архитектурой

Итак, "мои" ссовцы довозят меня до ближайшего аэродрома на восточной оконечности N, сгружают там в комендантской, а после, попрощавшись, говорят, что им пора вывозить из N еще одного награждаемого. Затем эти ребята передают мне все необходимые документы, бумаги с указаниями куда я должен прибыть, будучи уже Берлине - и уходят.

Как бы то ни было, но уже минут через пятнадцать я иду по взлетному полю в сопровождении очень красивой брюнетки в черной ссовской форме. Девушка помогает мне подняться на самолет "Хорьх" по небольшому трапу, а после, на прощание, выдает большую пачку бумажных пакетов, о назначении которых я еще не очень догадывался, тем более я, никогда не летавший на таких самолетах, не понимал, зачем пакетов такое количество.

"Хорьх" сейчас - это конечно совсем не тот "Хорьх", что был во Вторую мировую, но что-то подобное. Шестиместный, слава Богу, что моноплан, с относительно герметичной кабиной.

В этом самолете летчик как в автомобиле, восседает слева по ходу, рядом с ним - место пассажира, а дальше - за спинами летчика и пассажира в первом ряду - еще четыре места, справа и слева, разделенные небольшим, узким проходом.

В самом конце, в фюзеляже зачем-то проделано отверстие, довольно внушительное, и рядом, поперек салона, лежит стандартный ручной пулемет MG-07 и несколько лент патронов к нему. Этот пулемет - у нас в пехоте приходится обычно один на отделение в семь - девять человек.

С моего места мне видны пули снаряженных в ленту патронов - это в основном трассирующие, иногда чередующиеся с разрывными патроны.

* * *

Несмотря на то, что мы летим на низкой высоте, лицо летчика от меня скрывает кислородная маска. Еще на взлетной полосе по его указаниям я надеваю наушники с микрофоном, соединенные длинным вьющимся шнуром с приборной доской, так что весь полет мне слышно, что этот парень говорит, проговаривая свои действия в эфир диспетчерским службам.

* * *

Затем начинается то, зачем мне выдали большое количество бумажных пакетиков. Сразу прикинув степень их наполняемости и частоту выхода, понимаю, что мне пакетиков дали, в общем-то, не так уж и много.

Более того, после наполнения возникал вопрос - куда все это девать? Летчик в ответ на мой вопрос посоветовал мне простое решение - в окошко.

Но под нами шоссе! Там машины, люди... А что вдруг? Неудобно как-то... мы летим над разделительной зеленой полосой между двумя асфальтовыми широкими лентами шоссе - туда - и сюда, и, когда я высказываю свои опасения насчет нехорошего попадания своим пакетом с блевантином в шоссе, или же, не дай Бог, в машину, летчик, как он сам сказал, делает заход.

Итак, он делает крен вправо (у меня снова начинается приступ тошноты), мы слетаем с разделительной полосы, то есть со своего зависания над нею, и, видимо, надеясь придать, условно так скажем, моей бомбе тем самым какое-то ускорение, летчик кричит: "Бросай!"

Я делаю все, как сказал летчик, один пакет летит - я его выкидываю, второй сам собой как-то вываливается, раскрывается в воздухе, вращаясь. А первый угодил аккурат в шоссе перед полицейским джипом с мигалками.

* * *

Летчик оказался бывшим из штурмовиков. Ему западло было не попасть в цель. Почему теперь он водил турбовинтовой "Хорьх", за какие заслуги - в тылу, да еще и пассажирский самолет, совершенно не понятно.

Наконец он решает не лететь больше над шоссе, а свернуть в сторону, но, так как шоссе ориентир, особенно в районе, где опасно и надо выключать электронные приборы, чтобы не заметили свободные вражеские охотники- истребители, то мы поднимаемся достаточно на большую высоту, нежели до этого.

* * *

Еще через несколько минут происходит встреча с вражеским "охотником", "свободной птицей". На наше счастье у этого истребителя минимальная скорость выше нашей максимальной раз в семь, мой летчик пытается резко сбросить скорость, а мне советует проследовать в конец пассажирской части салона самолета - попытаться пулеметным огнем отпугнуть противника- авось что и выйдет.

На всякий случай спрашиваю, есть ли у летчика парашют, на что мне тот отвечает, что у него-то как раз парашют есть!

Делать нечего, и какое-то время я занимаюсь этим совершенно безумным делом - пытаюсь попасть из обычного ручного пехотного пулемета во вражеский самолет, летающий вокруг нас и пытающийся постоянно зайти нам в хвост.

Мы резко снижаемся, затем летчик командует мне прекратить стрельбу, потому как по трассерам нас могут, дескать, визуально засечь. Но здесь дело, конечно, отнюдь не в том, что нас видят. Дело в том, что нас видят радарами, несмотря на небольшой размер самолета и неметаллическую обшивку.

* * *

Но нам везет. Мимо нас пролетают две ракеты воздух- воздух, ракеты, предназначающиеся для ведения воздушного боя на больших расстояниях (есть еще ракеты для дистанций до 5-ти километров), очень неповоротливые, в отличие от "sparrow" (ракет ближнего боя), оттого-то они и не могут последовать за нашим "Хорьхом", делающим в самый последний момент резкие повороты в сторону. Мой летчик смотрит на радар, (который уже все одно - пришлось включить) и на котором видны приближения ракет, и пытается отвернуть, когда они максимально с нами сближаются.

Конечно же ясно, что, если бы у охотничка были бы ракеты ближнего боя, мы бы уже горели на земле, но что тут поделаешь? Сегодня не его, наверное, день, и, израсходовав все ракеты (иначе по "Хорьху" бы он не стал палить ракетами, летающими на расстояния до 50 километров), охотник тем самым остается пустым насчет ракет.

Но у него ведь есть еще и пушка! Страшное дело! Многоствольная, вращающаяся, калибром полтора дюйма...

* * *

Нас спасает прибытие двух перехватчиков "Мессершмит". Наши ребята, летающие на специальных машинах, рассчитанных на длительные полеты и длинные перелеты, конечно же, уступают охотнику-"Фантому" в маневренности, но их двое, это во-первых, а во-вторых, у них есть, в отличие от нашего преследователя, ракеты.

И тут начинается!

Летчик кричит, что в этот раз ему удастся нас завалить, потому как он будет стрелять из пушки. Стало быть, мне снова к пулемету. Но для меня - что наш преследователь, что свои перехватчики - просто небольшие пятнышки у горизонта, и то, когда они приближаются, а кто из них свой - и в него не надо целить, и кто чужой- надо готовится к его подлету, ведя его на мушке- мне не совсем ясно. Я прошу летчика помочь мне, глядя на радар за перемещениями этих самолетов, что он и пытается делать, но вот только одна загвоздка - для него лево- это его лево, мое право, понимаете? И наоборот. Какое-то время уходит на осознание этой простой вещи, ну а пока я палю по приближающемуся своему перехватчику.

Мимо нас пролетают несколько своих ракет типа американских ближних "sparrow", очень рядом, слава богу, не разрываются, а то сделали бы из нас решето, затем проносится "Фантом" и следом за ним - один из наших перехватчиков.

― Карабас! Карабас! Я - Барабас!- вопит мой летчик, видимо пытаясь связаться с перехватчиками. В ответ слышатся очень плохо различимые шорохи в наушниках:

― Карабас вас слышит...

Я хватаю в охапку пулемет, и, после очередного пролета над нами вражеского истребителя, пытаюсь убедить летчика в том, что надо выбить половину - напротив моего места, лобового стекла, что бы я мог стрелять по врагу, когда он пролетает над нами, показывая нам хвост. Но летчик возражает. Дескать, если резко выбить стекло - самолет настолько потеряет в аэродинамике, что на таких скоростях войдет в резкое пике.

Несколько минут я наблюдаю на постоянно переключаемом летчиком мониторе радара пляски одной красной и двух зеленых точек. "Фантом", видимо, не рад уже, что связался с нами, пытается оторваться от перехватчиков, но, всякий раз после какого-нибудь разворота выходя на нас - не забывает нажать на гашетку многоствольного пулемета.

И тогда над нами, один раз даже очень - очень близко проносятся целые рои снарядов, сопровождаемые жирными белыми дымными следами.

― Ах ты черт! Ах ты черт! - кричит летчик, еще на немного пытаясь сбросить скорость, но затем наступает радио-тишина, а самолеты, ведущие вокруг нас воздушный бой, быстро превратившись в точки у линии горизонта, в конце концов и вовсе исчезают.

Я слышу в наушниках только скрипучее какое-то дыхание летчика, затем, через несколько минут после наступления тишины, короткое шипение:

― Фантомас? Вы живы? Завалили суку! - и снова тишина.

Я ставлю пулемет на предохранитель, а Барабас благодарит Карабаса за помощь в радио-пустоту.

* * *

Через полтора часа, время от времени слушая переговоры летчика с землей, затем новости по радио, которое то и дело, скача по радиостанциям включает пилот, я, наконец, вижу Берлин.

Город возникает перед нами неожиданно, из-за расступившихся облаков. Мы набрали высоту полтора километра, и теперь пилот делает резкий разворот в сторону, начиная быстро снижаться.

― Делаем два захода! - зачем-то кричит, будто мы не на связи, мне летчик. - Сначала заходим для бомбометания, затем - садимся. Все бомбы сбрасываем разом! Площадка, на которую мы сбрасываем блевотные пакеты - как раз в границах города. Так что ты, герой, будешь бомбить именно Берлин. Не обращай внимания, что под тобой лес. Это хоть и лес, но все равно Берлин.

Оказывается, бывшие летчики- штурмовики (а именно им доверяют в тылу управление "Хорьхами") тренируются в бомбометании, не желая терять фронтовых навыков, путем сбрасывания на опушку перед небольшим, специально для легких турбовинтовых самолетов построенном аэродромом, пакетики с блевотиной пассажиров.

Мне предстоит в этом деле сыграть роль специального подвесного устройства, к которому внешне (не в бомболюках, а снаружи - на фюзеляже) подвешивается бомба.

― Только не отбрасывай их в сторону, и не предавай им ускорения! - инструктирует меня летчик. - Просто отпускаешь, резко растопырив пальцы - и все!

Как бы то ни было, но сбросить свой груз метко нам не удается. Один из пакетов начинает вращаться в воздухе, разбрызгивая мою блевотину, после чего, опустев, сносится в сторону сильным ветром с аэродрома. Два других падают на границе опушки, в какой-то овраг.

Летчик не доволен, он, наверное, целил не туда - и резко берет на себя штурвал. Меня качнуло, а потом вжало в кресло.

Еще один заход - и мы уже несемся по летному полю, и через минут пять - подруливаем к небольшому кирпичному домику, стоящему немного в стороне от взлетно- посадочной полосы.

* * *

На встречу мне снова выходит брюнетка в ссовской форме, и разворачивает передо мной большой пластиковый черный пакет для мусора. Литров на 80. Поняв, что у меня ничего нет, чтобы можно было бы положить в пакет, девушка резко разворачивается и уходит, немного небрежно бросив мне: "Хайль, красавчик!".

Удивительно, но у меня при себе осталось еще пара неиспользованных пакетов! Возьму их себе на память - вдруг возникнет желание полетать на "Хорьхе"? Тогда я их выну и тем самым напомню себе о всех "прелестях" этих пассажирских турбовинтовых тихоходов.

* * *

Мы должны попрощаться с пилотом, я протягиваю ему руку, а он, прежде чем протянул свою - мне, снимает, наконец, свой мягкий шлемофон и очки.

Я вижу его лицо, и теперь понимаю, почему он теперь управляет "Хорьхом", а не штурмовиком - у парня сильно обгоревшее лицо и один глаз- слепой, белый.

― Я горел в катапульте - видимо, по моему лицу все поняв, на сколько я смущен, говорит летчик. - Надо было ждать, пока сгорит первый парашют, чтобы выстрелить второй.

Я сожалею. Парень пытается мне всучить свои координаты, потому как мне, герою, предстоит встреча с фюрером, и у меня появится возможность замолвить за летчика словечко насчет возвращения его в штурмовики. От бумажки с данными, впрочем, я избавляюсь тут же, как летчик поворачивается ко мне спиной, бросив ее в мусорную корзину у входа в кирпичный домик при взлетно-посадочной полосе аэродрома. И дело тут не в том, что я "снобирую" и не хочу тратить на это какие-то усилия, совсем нет! Просто мне, после того как я увидел лицо этого парня, стало понятно, что уж кто- кто, а этот - отвоевался навечно.

Мы расстаемся, и я еще примерно минут сорок жду машины, которая должна заехать за мной.

* * *

В том самом домике, к которому мы подрулили, есть небольшой, придвинутый вплотную к окну в одной единственной большой комнате стол. За ним-то я и сижу, беззаботно разговаривая с местным служащим. В конце концов начинается уже такая задушевная беседа, что меня даже угощают чаем с эрзац - сахаром, а также "русскими печеньками".

― И почему же они - русские? - спрашиваю я.

― Ну... как сказать? Их изготавливают из русского жмыха.

Далее я узнаю очень много интересного: Россия, оказывается, в последнее время усиленно помогает Германии продуктами питания, продавая нам картофель, сахарную свеклу, хлеб, ну и еще кое-что. Все это должно быть в магазинах. Вернее бывает. Фактически же купить что-то, а не получить по карточкам, гарантирующим голодный минимум, можно лишь на черном рынке, по ценам в пять, а то и в десять раз большим, нежели в государственных магазинах.

― Дело ясное, - говорю я, великий знаток черного рынка.

* * *

Берлин (а последний раз я гостил у родителей в отпуске примерно два года назад) сильно изменился. И при этом нельзя сказать, чтобы он был очень порушен, пострадал как-то. Нет. В нашей столице можно прошагать много кварталов подряд и не увидеть при этом совершенно никаких повреждений или разрушений, но, тем не менее, изменения, и при том сильные, есть.

Мой родной город содрогается. Впечатление такое, будто он - огромный зверь, болеющий простудой и его знобит. Он трясется, и эта его простудная дрожь передается через улицы и площади людям. Рядом с городом постоянно летают вражеские эскадры дальних бомбардировщиков, ища брешь в системе ПВО, надеясь сбросить свой жуткий груз на головы мирных жителей. Но, пока бог миловал. Господь вообще, как мне кажется, любит берлинцев! Механизмы защиты города от воздушных налетов и ракетных обстрелов работают как часы. В бой идут ракеты, перехватчики и даже пушки. Вражеские эскадры напрасно содрогают землю. Но есть одно "но" - за безопасность города приходится платить круглосуточным "быть на стороже" и постоянной готовностью бежать в бомбоубежище, а это действует на нервы. Многие здешние жители не спали (из-за бессонницы и нервного перенапряжения) уже помногу месяцев. В итоге на производстве начинаются несчастные случаи и ЧП...

Но, как бы то ни было, нам повезло во всем! За несколько лет до начала этой войны Америка изменила концепцию действий своих ВВС, отказавшись от планов использования в предполагаемых войнах будущего стратегической авиации. У О.Ш.А просто нет мощных, дальних бомбовозов. А то представить себе, чтобы американцы бомбили Берлин, да еще что их самолетов столько же в отношении к английским, как и солдат американцев - по отношению к солдатам англичанам - просто страшно. ПВО не выдержало бы, либо был бы иной вариант - оставить неприкрытым какую- либо иную важную территорию.

Да, но что мешает американцам по английским чертежам уже сейчас наладить для себя производство таких же, как и у англичан высотных тяжелых бомбардировщиков?

Я надеюсь, что мой друг Летчик, с которым я впервые встретился в пансионате "Rosen Tal" сражается в небе Германии не щадя своей жизни!!

* * *

На большом и блестящем джипе меня отвозят к Новой Канцелярии (здание правительства) в самом центре Берлина, на улице у ворот которой я встретился... угадайте, с кем? С моими сопровождающими- ребятами, которые взяли меня прямо с поля боя и отвезли на аэродром. Так вот, с того момента они уже успели взять еще одного наградника, и, безо всяких там самолетов привезли его в столицу так, что они успевают не на много, но все-таки раньше меня.

В Канцелярии меня и еще несколько награждаемых собирают вместе, после чего, усадив в туристический двухэтажный автобус возят некоторое время по городу. И тут начинается веселье! Мы едем по дрожащей и вибрирующей от пытающихся зайти на бомбометание бомбардировщиков столице и веселимся! Громко откупориваются бутылки шампанского, раскуриваются сигары и уже через час все "хороши" в стельку, познакомились друг с другом, и не имеют проблем с общением.

Еще через какое-то время мы оказываемся в одном из пригородов Берлина, где нас ждет обед в хорошем придорожном ресторане, затем к нашей теплой кампании, состоящей человек из десяти "награжденцев" и четырех человек сопровождающих прибавляются еще пятеро награждаемых, и вот уже после этого, поев, в таком "расширенном" составе нас снова (некоторых аккуратно под руки) сажают в автобус и везут (огибая объездными дорогами Берлин с севера - к востоку, с востока- к югу) в резиденцию фюрера, которая располагается недалеко от Мюнхена.

9 февраля 2148 года, пятница.

Мы прибыли в загородный замок Гитлера уже совсем поздно ночью, и едущие нам на встречу редкие машины (гражданские!!) включили габаритные огни. Почти всю эту дорогу от ресторана к резиденции я проспал, отрубившись, по временам просыпаясь и долго соображая всякий раз, где же я нахожусь. Мысли же о том, что для меня пусть и на время, но война уже позади, настолько меня расслабляют и наполняют радостью, что всякое такое мое пробуждение превращается в экстаз счастья и радости. Плевать на все! Я еще жив и пока все в порядке!

Как бы то ни было, окончательно я просыпаюсь совершенно незадолго до того, как наш большой и очень блестящий черный автобус оказывается в воротах - шлюзе на въезде в замок нашего вождя.

После всего этого, когда мы уже разместились по предоставленным нам номерам в замке Гитлера, один из награждаемых вместе со мной офицеров говорит, что когда автобус останавливался на "перекур" он видел, как я, спящий, смешно плющил свое лицо о стекло.

* * *

Некоторое время мы топчемся у reception, а я, несмотря на то что выпил, соображаю, глядя на схему планировки замка, какой бы занять номер, благо мы могли выбирать, тыкая пальцем в схему, где нам устроится. Итак, я выбираю большой двухместный номер (7-3-3) на самом последнем этаже, двухуровневый, с подъемником внутри, видимо, на тот случай, если здесь будет гостить инвалид на коляске.

Но, самое главное - это большая беседка, расположенная немного выше, нежели второй уровень номера. К беседке вела лестница, уже без пандуса для инвалидов, а сама беседка была полукруглая в плане, обнесенная по периметру небольшой стеной в полроста человека. Эта прикольная штука была расположена над замком таким образом, что с нее открывался красивый вид на окружающую природу, а также был виден почти весь замок.

К самому же номеру вел длинный и несколько раз изгибающийся коридор, на который не были нанизаны, как в обычных гостиницах, номера соседей. Это был просто длинный коридор - и все.

В этом номере я оказался на отшибе.

* * *

И меня никто особо не тревожил. У нас были намечены какие-то развлекательные мероприятия, экскурсия по замку, дегустация вин, сигар, соревнования по бильярду, настольному теннису и даже гольфу, но я хожу не на всё. То же самое, наверное, можно сказать и обо всех остальных. Ребята, судя по всему, ценят появившееся вдруг одиночество и возможность отдохнуть и наслаждаются этим. Даже сдружившись с кем-то в этом замке, сидя за одним обеденным столом в здешних ресторанах или рядом за стойкой бара, как только появляется возможность - например, в кино, рассесться подальше - они это делают. Они лучше будут повышать голос во время просмотра фильма, говоря что-то друг другу, нежели сядут поближе!

По местному кабельному каналу (а в замке только он и работает) постоянно показывают только порнуху, со дня на день все ожидают приезда Гитлера, (вначале нам обещали, что он приедет через два дня, но время идет, а фюрера всё нет), и только через некоторое время мы, лишенные возможности узнавать о том, что происходит за стенами резиденции вождя, понимаем, что же стряслось и является причиной такой паузы.

12 февраля 2148 года, понедельник.

Примерно на третий день пребывания в замке мне позвонили по внутреннему телефону и сообщили, что в главном холле (большой, светлый и просторный зал прямо над входом в здание, ) собирают всех желающих пойти на экскурсию по замку, в которой нам "расскажут о замке все, везде, куда мы захотим, пустят, и все покажут".

Итак, мы большой группой ходим по многочисленным коридорам, холлам и залам замка, а экскурсаводша (старая такая, ветхая тетка в накинутом поверх черного, слава б-гу, хоть не брючного, костюма пуховом "русском" платке) рассказывает нам его историю. Особенно же мне понравилась технология строительства, по которой все это великолепие, которое мы наблюдаем, было сооружено. Фактически, оказывается, мы находимся в одной большой куче строительного мусора! Несколько лет назад, еще до начала войны, в это самое место были свезены мегатонны и гигакубометры строительного мусора с обширных социальных строек Германии - муниципальное жилье там всякое, программа "молодой семье - свой дом", "один заключенный- одна камера" и т.д. и т.п. Затем весь этот хлам утрамбовали, поместив в предварительно мусор в отдельные большие ячейки металлических сеток. При утрамбовывании пришлось применять в том числе и подрывы зарядов тротила, заложенных под будущей стройплощадкой еще до наваливания мусора, и после всего этого мусор был слеплен воедино пролитым через него т.н. "цементным молоком", хорошим, качественным раствором бетона марки В35.

Таким образом, получилась серьезная такая, почти единая, но мягкая и податливая к обработке глыба вроде как искусственного камня, и уже после всего этого в ней стали высекать замок.

И вот теперь мы видим то, что видим - все эти нагромождения этажей в искусственных скалах, с проходами, с проездами, трамвайными ветками, ведущими к окрестностям Мюнхена - прямо из скалы, с какими- то площадками. Ты можешь долго идти по коридору, чтобы потом, вдруг внезапно оказаться на улице, где тебе в лицо будет дуть ветер, где мимо тебя пронесутся машины с ссовцами, черные и блестящие, исчезающие в мгновение ока в каком-нибудь тут же рядом вырубленном в скале из мусора тоннеле. Или еще что-то вроде этого - открываешь дверь, расположенную в конце коридора, когда идешь по "разъясняющей стрелке", а за ней - отделенное от улицы стеклянным колпаком пространство, под которым расположен бар или какая-нибудь кафешка. Жизнь бьет ключом и все отдыхают, однако некоторые, кажется, только этим и занимаются, что отдыхают. Из мусорных скал в небо вырываются многоэтажные корпуса, наштампованные в духе пламенеющей готики и химер на соборе парижской богоматери, но все равно это все состоит, это все сложено из отдельных, но стандартных, многократно размноженных деталей.

В коридорах меняющийся свет светильников подражает бьющемуся "живому" огню. Чем дальше по коридору - тем темнее. Дверь в мой номер можно только нащупать, лампочка над дверью светит нарочито слабо, создавая атмосферу, и вставлять магнитную карточку в электронный замок двери под таким освещением - так вообще дело весьма хлопотное.

* * *

Но я это делаю. Я вхожу в свой номер, иду на кухню, включаю чайник, слушаю, как он начинает шуметь, потом иду в спальню. Я бросаю на диван фуражку, снимаю китель, после чего поднимаюсь по лестнице в беседку над номером.

* * *

Фюрер.

Не знаю, как что это такое, но я его узнаю сразу же. До этого момента я его видел только по телевизору. В новостях и передачах на разные темы он выглядел, конечно, по-другому. Но выражение лица, блеск глаз... Что с того, что его фигура согбенна? Он весь власть и сила, уверенность чувствуется в его взгляде, в каждом жесте и в каждом его шаге.

Но все равно выглядит он очень усталым.

Едва завидев меня (охрана Гитлера реагирует на меня слабо - ребята ни шелохнулись, просто посмотрели в мою сторону - и все), фюрер сказал:

― Они концентрируют войска у наших восточных границ, эти русские. Прошли сквозь всю Польшу, включили свои сверхмощные "глушилки" и ждут. Нам теперь приходиться со своих станций облучать лазерными лучами не только спутники американцев, но и спутники русских. И никакой реакции! Тишина! Они, дескать, проводят учения по предотвращению гуманитарной катастрофы, разыгрывая сценарий, как будто наше мирное население массовым образом хлынуло на восток. Делают вид, что учатся быстро разворачивать палаточные городки на несколько тысяч человек. По данным нашего "Абвера" - сами же там и сидят.

Теперь я понимаю, почему фюрер не смог прибыть в замок в назначенный срок. Что-то случилось на востоке, и это "что-то" - весьма серьезно.

* * *

Видя мое смущение, Гитлер говорит, что номер, в котором я живу - его любимый. Я отвечаю, что все понял, и уже иду было собирать свои вещи, как фюрер говорит мне, что вскоре сам уйдет, а мне переселяться в другое место совершенно не нужно. Затем он (видно- паясничает, знает, что может делать здесь все, что захочет) просит у меня "позволения" иногда заглядывать сюда, сидеть в беседке наверху. Я отвечаю, что, конечно, да, после чего, пригласив меня присесть рядом с ним на лавочку, фюрер тихим голосом, почти шепотом, сообщает мне, что если

― Нас прижмут, мы сможем применить, биологическое оружие! Да еще к тому же у меня про запас есть еще кое-что!

Угостив меня напоследок вынутой из внутреннего кармана кителя гаванской сигарой, Гитлер, посидев еще с минуту, удаляется, его охрана - с ним, за спиной, а я, наконец, немного придя в себя, узнаю охранников - это как раз те ребята, что вытащили меня с поля боя! Замыкая небольшую процессию, один из них - бугай такой, под два метра ростом, пристально посмотрел на меня, впрочем, не останавливаясь, и, как мне показалось, подмигнул мне.

Я улыбаюсь в ответ, хотя никакой особой радости при этом не испытываю. Еще через несколько минут, после того, как фюрер с охранниками удалился, в номере звенит телефон, и я вприпрыжку спускаюсь по лестнице, чтобы ответить.

* * *

Женский голос на том конце провода говорит мне, что один из награжденных ветеранов, к сожалению, упал сегодня в пролет лестницы, и любопытствует, не видел ли я этого, не был ли свидетелем.

Но я ничего не знаю. Только спрашиваю - на смерть? Мне отвечают, что да, разбился. Пролетел более шести этажей, а внизу гранитный пол...

Мда... мне очень жаль, стоило так вот, избежав смерти на фронте прибыть в резиденцию вождя и погибнуть? Эх, судьба! Вполне допускаю, что этот парень был вдрабодан пьян.. но мне его жаль, тем не менее. Это мой боевой товарищ, это - солдат, а стало быть - брат мне, ветеран, добившийся награды нелегким ратным трудом с серьезным риском для своей жизни. В конце концов, как мне кажется, все награждаемые - просто везунчики, по теории вероятности же, если этот вопрос глубоко проработать, я просто уверен, мы должны были быть уже давно покойниками. Просто в русской рулетке войны случается и такое, если пуля в барабане револьвера одна, вполне тебе может свезти и много раз, хотя все это и "против правил".

Да, но вот когда везет много - много раз, несмотря на то что в барабане не заряжена лишь одна ячейка?

Слушая свист ветра, разглядывая с высоты девятиэтажного дома, как внизу какой-то хромающий офицер (видимо с ранением отправили в учебку) воспитывает новобранцев, уча их ползать и передвигаться перебежками, я засыпаю.

* * *

Мне снится сон, в котором я, смотря в зеркало, вижу отражение - чужое, красивое, но все-таки не мое лицо. Затем происходит какое-то раздвоение: мое отражение в зеркале - немного справа от меня, а левее - я сам смотрю на себя же. От удивления, не понимая, как же это может быть, что я в зеркале на себя не похож, а вот тут-рядом со мной- я, или мой двойник - я просыпаюсь.

Отражение в зеркале, я, который "слева я" из сна - материализуются. Я вскрикиваю от ужаса, и смотрю, как один из тех ребят - ссовцев, которые вытащили меня за подмышки из вонючей канавы, в которой я наступил на гранату из подствольника - кладет мне руку на плечо:

― Спокойно, брат! Мы тебя понимаем, покоя нет даже во сне, easy, easy...

Эти два парня как-то проникли в мой номер, они сидят напротив, они по-доброму так смотрят на меня, и еще через какое-то время, подождав, пока я приду в себя, начинают разговор о фронтовиках и о войне, снова меня убеждая в том, насколько эти ребята далеки от реальной жизни. Они говорят о разных недостатках в обеспечении армии и планировании операций. Они говорят о том, что я на фронте никогда не видел - о недостаточном обеспечении воюющих солдат обмундированием, едой, боеприпасами и даже водой! Хоть я, а не они, был на фронте, сидел в окопах, и так - годами, они говорят, будто знают, что там происходит, в то же самое время сами они уже давно не воевали, если вообще были когда-нибудь на войне, кроме того момента, когда из самой гущи моего последнего на это время боя вытащили меня, чтобы отправить в Берлин.

Короче, я понимаю, к чему они клонят. Страдания народа, невозможность при нынешнем руководстве победить в войне или даже свести ее к ничьей...

― Нас ждет глобальное поражение! - говорит один.

― Это самый настоящий конец, гибель нации! - вторит ему второй.

С другой стороны, я понимаю, и мне от этого становится страшно, что вполне могу стать жертвой еще одного "несчастного случая", человеком, слишком перевесившимся через ограждение открытой беседки на большой высоте. У меня нет выхода, меня приперают к стенке. Или я соглашусь с тем, что они мне скажут, или... уйти мне не дадут. Чтобы вырваться, пойти, не знаю, куда, к кому-то обратиться, надо вернуться хотя бы в свой номер, но на пути моего отхода находятся эти двое. Они из всех сил изображают сочувствие, дескать, понимают, как я настрадался, но делают это слишком театрально и фальшиво, чтобы я купился.

Это стопроцентный, классический заговор, подлый заговор именно в тот момент, когда все мы должны быть едины, как никогда. Удар в спину всем нам. Но... с другой стороны за свою жизнь я тоже опасаюсь.

А еще есть такой вариант, что это проверка. Меня проверяют на верность фюреру, и если я среагирую неправильно, то будут последствия. Шума устроить не удастся, мой пистолет в кобуре висит на спинке стула рядом с ванной. Можно попробовать отнять оружие у одного из этих парней, но они оба нехилого телосложения, и сделать это мне будет труднее, нежели им вдвоем весело выбросить меня с этой верхотуры.

* * *

Тем не менее я соображаю в процессе разговора подойти к этим ребятам поближе, а после, уличив момент - отпихнув их локтями - делаю рывок в направлении лестницы, ведущей вниз, в номер.

Там я вприпрыжку добираюсь до пистолета, после чего в полсекунды снимаю его с предохранителя и загоняю патрон в ствол, так что, когда эти парни нагоняют меня, мне уже есть, чем их встретить.

"Бугай" пытается достать свой пистолет, но я ему говорю, чтобы не вздумал. Второй парень, выставив руки вперед, ладонями ко мне, все время несет какую-то чушь, типа- "ну все, мы тебя проверили, молодец, фюрера не предал" затем- "а может одумаешься? Ты - один из нас" - и т.д. и т.п.

Я бы купился на слова о том, что это проверка, но этот парень еще много чего наговорил после. Кроме того, он все это время пытался подобраться ко мне поближе, в то время как "бугай" тоже понемногу, но тоже приближался.

* * *

И тут я успокаиваюсь. Холодным, уверенным тоном я сообщаю, что если эти персонажи сделают хотя еще один шаг в мою сторону - я буду стрелять, а затем приказываю им уйти из моего номера. Истерики, крики - это все, что им нужно, именно в такой ситуации они чувствуют себя свободно, потому как их козырь - моя неуверенность, а нервная обстановка помогает им ее использовать. Но тут - раз! - и все прекратилась. Их сила иссякла перед лицом холодной расчетливости и решительности. Сила перешла ко мне. Это как в бою - враг сломлен морально, иссяк его наступательный порыв. Имей он превосходство во всем хоть в сотню раз, без этого порыва его атаки - ничто.

Ссовцы медленно, подняв руки вверх, уходят, я закрываю за ними дверь на цепочку, и после, положив пистолет в карман, придвигаю к двери небольшой комод.

* * *

Теперь же мне придется все обдумать.

Итак, имеет место заговор. Наверное, покушение на жизнь Гитлера. Судя по всему, заговорщики - приближенные фюрера. Они зачем-то набирают себе команду из награждаемых ветеранов. Чем это объясняется - мне пока не понятно, тем не менее, они задумали что-то очень непростое. Ведь если бы они просто хотели убить фюрера - они бы это давно смогли сделать, не так ли? Зачем им понадобился тогда я? Кем был тот парень, которого они убили? Да и убили ли? Может, это и вправду был несчастный случай? Или мне позвонили именно заговорщики - специально перед встречей со мной, чтобы таким образом предупредить о том, что случается с теми, кто идет против них?

Все слишком сложно, а я очень и очень мало знаю. Я забаррикадировался в номере и запер дверь на ключ (магнитный ключ дублируется еще и обычным ключом). Есть ли у заговорщиков ключ от моего номера, или доступ к ключам в этих зданиях? Прослушивается ли мой телефон? Можно ли мне покинуть номер - выходить вовне?

У двери есть глазок- телескоп, я долго смотрю в него, и потом, ничего подозрительного не разглядев, делаю попытку выбраться.

* * *

Эта попытка быстро проваливается - за ближайшим поворотом выдолбленного в бетоне коридора меня поджидает Бугай, который было набрасывается на меня, но я его "торможу", показав дуло пистолета. Затем я, повернувшись к "Бугаю" спиной еле уношу от него ноги, захлопнув дверь своего номера аккурат перед его носом, после чего тут же, заперев дверь, придвигаю отодвинутый комод обратно.

Это мне хоть что-то дает - я думаю, что у этих ребят, скорее всего, нет ключей от моих хоромов. Ну, хоть это! Что же они могут сделать? Проникнуть извне? Невозможно - вокруг только отвесные, искусственные скалы и стены резиденции. Через дверь - придется ее ломать, но бесшумно, так, чтобы хотя бы я этого не заметил, этого сделать так же невозможно. Они боятся моего пистолета, потому как, видимо, боятся шума. Не хотят привлекать внимание. Они устроят мне несчастный случай, как только я покину номер, но им это все равно надо сделать без лишнего шума. Два ЧП подряд за такой короткий срок - это вызовет подозрения.

Я могу, наверное, даже проскочить мимо Бугая угрожая ему пистолетом, могу даже пристрелить его, привлечь внимание, но где тут гарантия, что на шум выстрелов сбегутся не заговорщики?

Хотя, судя по ключам от моего номера, то есть по тому, что у заговорщиков их не оказалось - заговорщики все-таки пока еще не повсюду, хоть мне теперь они мерещатся даже за полуоткрытой дверью в темную ванную комнату.

* * *

Итак, выйти из номера нельзя, меня тут же попытаются убить. Даже если пристрелить Бугая - меня пристрелят тут же в ответ, объяснив все тем, что я стал стрелять первым и все такое. А почему начал стрелять? - кто теперь скажет, виновник инцидента мертв... Ждать мне здесь кого-то, на отшибе - то же не приходится. Ну, придет хаузкипер как-нибудь. Я его не впущу. Может и он - в заговоре? Еды, той, что в холодильнике, мне хватит на несколько дней. Другую принимать просто опасно, даже если мне принесут ее из ресторана, после моего непоявления там.

Единственное, что можно предпринять в таких условиях, так это попытаться связаться с самим фюрером лично. Но как это сделать? Позвонить по телефону? Если на том конце заговорщики - то ничего не изменится, а если нет - то вполне возможно, что ситуация нормализуется.

Я иду к телефону, чтобы, подняв трубку, убедиться в том, что он отключен. Гудка нет, ничего, глухо, как в танке. Может, Гитлер захочет посидеть в беседке? Тогда мне нужно будет написать ему записку, и по возможности передать так, чтобы никто другой этого не заметил. Если его охрана - против него, нас убьют, как только заметят, что я отдаю Гитлеру записку. Но...впрочем, все может быть и не так плохо.

* * *

Итак, я пишу записку, в которой кратко пересказываю все, что со мной случилось и в каком положении я нахожусь. Как бы то ни было, но назавтра, на три часа, намечена церемония награждения, которую мне, по всей видимости, придется пропустить.

Этой ночью, я думаю, заговорщики что-нибудь предпримут, чтобы меня "обезвредить", и, наверное, мне придется не спать и быть начеку. Я буду дежурить у дверей, наблюдая, не пытается ли кто проникнуть, спрятавшись за угол коридора, ведущего в ванну - на тот самый случай, если заговорщики попытаются стрелять через дверь, надеясь тем самым меня уложить.

Сам я, конечно, слабо верю в это...

Скажем так - на сколько заговору надо глубоко везде проникнуть, чтобы скрыть убийство человека, огнестрел, и это - после одного уже произошедшего "несчастного случая" со смертельным исходом? Так что стрелять они вряд ли будут.

Хотя... кто знает, изобразят, что я был пьян, первым выстрелил в ссовца, убив меня, сделают пару выстрелов из моего пистолета по стенам...

В общем, держа в поле зрения дверь, за которой- открытая беседка на верхотуре и небо- с одной стороны- и дверь, ведущая в номер- с другой, я, усталый, измотанный и обессиленный- сползаю по стене на пол и тут же отрубаюсь.

Спасибо за чтение

Вернуться к книге