Вкусное молочко

Глава 1

Заслонка проёма, заменяющего окно в транспортном вагоне, сдвинулась – это старшина решил покурить – и солнечный луч осветил лица новобранцев. Многие поморщились, кто-то вздохнул: оказалось в вагоне очень душно, и приток свежего воздуха заставил сонные глаза заблестеть в полумраке.

Чиркнула спичка, осветив худое лицо старшины. Прикурит, подойдёт вплотную к проёму, жадно и быстро покурит, выкинет половину папиросы, резко закроет заслонку - он так уже раз пять делал. Открыть, чтобы выпустить табачный дым, а не чтобы впустить свежесть – вся суть старшины, да, пожалуй, и всех военных тоже.

Интересно, а вот мы, новобранцы, если углубляться в метафоры кто? Табачный дым или половина папиросы? Или не то и не другое – мы ведь танкисты? И воевать будем в танках, глядя на поле боя через чуть открытые заслонки. А может мы уже в танке, одном большом коллективном танке, едем без конца и края по полю боя, и старшина курит быстро, чтобы шальная пуля не залетела?

Ну и противная штука философия! Так додумаешься до того, что жизнь дрянь, потому что в конце концов все умрем, и в петлю полезешь. Не буду больше философствовать…

- Разрешите обратиться, товарищ старшина? – морщась от солнечного света, бьющего прямо в лицо, спросил Стёпа. Если не ошибаюсь, призван в армию повесткой в двадцать седьмом году от изобретения дизельного двигателя. В армию Стёпа не рвался, считая, что его запишут в пехоту, а там в первом бою он подорвётся на мине. Другого оружия в кошмарах Стёпы не существовало, так что, когда он попал в танкисты, бедняга испытал нечеловеческое облегчение.

Старшина затянулся и повернулся:

- Что тебе, сынок?

- С чего всё началось? – спросил Стёпа. Свежий воздух и его потянул на обсуждение фундаментальных тем.

- Что «всё»? – нахмурился старшина. Про папиросу он уже забыл.

- Ну… Война, - Стёпа скорее икнул, чем произнёс слово «война». Ему и в голову не могло прийти, что такие очевидные вещи нужно произносить вслух.

- Из-за двух уродов, - вздохнул старшина, - Лет десять назад один застрели другого, и началось…

- А чего не поделили? – послышался другой голос.

- Нашей части не доложили, - старшина думал, что этим он поставил точку в разговоре, но приток свежего воздуха взбодрил новобранцев, и кто-то гыкнул: - Да девку не поделили!

- Может и девку, - не стал спорить старшина, - но из-за двух уродов лет десять уже такие мальчишки, как вы, лезут под пули.

- Мы танкисты! – возмутились новобранцы, - Под пули лезут в пехоте!

- Тем хуже, - старшина почему-то пристально посмотрел на Стёпу, - Шальной снаряд поймать то ещё удовольствие. Если не сгоришь, то запоминай что и куда полетело – потом санитарам расскажешь в каких кустах твои кишки лежат.

Стёпа шумно сглотнул. Кажется, теперь бедняга захотел в пехоту. Старшина вспомнил о папиросе, затянулся, выглянул в проём и сказал:

- Кстати о девках. К нам в часть девчонка одна местная на велосипеде ездит, молоко привозит. Рыжая такая, увидите. Её жених в нашей части служил. Погиб. Она как узнала, с ума сошла…

Старшина ещё раз затянулся и выкинул папиросу, задраил заслонку и закончил:

- Ищет жениха среди бойцов. Узнаю, что у кого-то в голове появится мысль выдать себя за того беднягу – лично намотаю кишки на гусеницу! Девчонке и так досталось…

Эх, девчонка. Девчонка. Девчонки… В учебке свободного времени было мало, как-то не вспоминалось, не думалось.

И не только мне – после слов старшины сначала была тишина, а потом началось мечтательное сопение, кто-то хмыкнул, в темноте прозвучали какие-то отдельные слова. Байки начали рассказывать шепотом, к середине историй говорили в полный голос. И как-то сами собой в этих байках ножки становились длиннее, талии тоньше, а углы темнее.

Так и доехали до станции. Когда прозвучала команда «Стройся!», похоже было не все поняли, что поезд остановился, а вагон открыт. Схватив вещь-мешки, каски, оружие, ремни – вообще всё то, что превращало нас из толпы оторвавшихся от родительского дома парней в солдат, мы спешно, толкаясь и мешая друг другу построились на перроне. Был бы здесь наш инструктор по строевой подготовке из учебки, он бы сказал, что мы двигаемся хуже слонов в зоопарке, но старшина ничего не сказал – он пошёл к начальнику станции подписывать какие-то документы. О том, что нас привёз, видимо. Нас оставили на перроне.

И тут кто-то закричал:

- Ты? Это ты?

Вся шеренга повернулась на звук: на крайнем из наших, вцепившись одной рукой в форму, практически висит рыжая девушка. Та самая, сомневаться не приходилось: босая, запыхалась, короткие волосы растрепались, в другой руке кувшин или что-то такое, с молоком думается, велосипед на боку валяется – бросила его, боясь не успеть. Вон, колёса ещё крутятся.

Рыжая перестала трясти беднягу, и тот быстро, пока не видел старшина или другие офицеры, подобрал вещь-мешок, а то девчонки, конечно хорошо, особенно, если сами на шею прыгают, но от гауптвахты они не спасут. А рыжая к тому моменту приключилась на следующего:

- Ты? Я тебе молочко принесла! – и ткнула в него кувшином.

Парень не будь промах, взял кувшин, отпил:

- Вкусное молочко, - сказал.

Рыжая тут же стала серьёзной, отобрала кувшин и сказала:

- Не ты!

Парень пожал плечами: я не я, ты не ты, а молочко вкусное. Рыжая к тому моменту уже опросила ещё одного: тот сразу признался, что не он и всё. Ну тут правда дурак, хоть молока бы попил. Ну, нам больше достанется… Благо был в середине шеренги, успел придумать, что делать.

За секунду до того, как рыжая повернётся ко мне, я схватил её за талию, прижал:

- Молоч.. – начала она, - Да без тебя какое молочко! – перебил я.

- Лёня! – вздохнула она, и прижалась ко мне, - Думала, не успею.

Кто-то потянул меня за рукав. Я шепнул:

- В строю нельзя…

Рыжая поняла и отошла. Но всё равно была очень близко, так что расслабляющий запах сена, парного молока, хлева, который составляет основу сельской местности, пробился через едкий запах паровозного дыма, мазута, солдатских портянок. Вот бы сбежать ночью из казармы, да на сеновал к молочку да этой рыжей.

- Так! Брысь отсюда! – быстро что-то старшина всё подписал.

- Да я только молочка принесла… - захлопала ресницами рыжая.

- Знаю я твоё молочко! Брысь, сказал! И чтобы больше на станции тебя не видел.

- Так вкусное, парное, может… - не сдавалась рыжая.

- Нина! – старшина понизил голос, и по спине у нас прошёлся холодок. Почему-то хотелось, чтобы он кричал, желательно самыми последними словами, а не переходил на спокойный тон, - Ещё раз увижу тебя на станции, открою огонь на поражение. Это военный объект, на который гражданским вход запрещён.

Рыжая стихла. Под пристальным взглядом старшины, она укатила на велосипеде.

Нина, значит. Ну ничего, новоявленный Лёня в моём лице придумает как сделать так, чтобы никакие «товарищ старшина» ему с Ниной не мешали.

…А командование как будто специально решило держать нас в резерве. Ещё и новые танки нам прислать. Новые в смысле разработка какая-то новая. Такие сразу в бой не идут: сначала обкатка, тренировочные полигоны, стрельбища. Пара месяцев на это уйдёт, как пить дать. Если не полгода. Тем более, что война идёт не первый год – торопиться некуда.

Вот из этого времени наша часть и решила выжать всё, что только можно. Негласно мы поделились на три типа: первые выжимали максимум неуставной провизии из сельской местности, включая настойки, вторые искали женского внимания и третьи старались максимально воспользоваться послаблениями со стороны командования. Поэтому первые часто уходили в самоволку, часто находились на гауптвахте, хотя бывало, что и откупались от командования добытым. Вторые тоже уходили в самоволку, но реже первых, тоже попадали на гауптвахту. Третьи, хоть и не все поголовно, но ради привилегии закладывали первых и вторых. За что им устраивали тёмную, они закладывали, гауптвахта, тёмная. Если на эти гусеницы старшина собирался намотать кишки, то никакой рыжей не надо, всё само организовывается.

Кстати, меня условно можно классифицировать, как первопроходца второго типа. Условно потому, что найти девчонку мне удалось первому, а вот дальше объятий пока дело не продвинулось. Нина пресекала любые попытки, причём жестко. После свадьбы и всё.

Со мной она ещё мягко. Некоторые попытались перехватить инициативу и заменить меня на посту Лёни. Пара парней попала в лазарет с пищевыми отравлениями, остальных остановил ледяной взгляд. Вот было в ней что-то такое… Не знаю даже как сказать. Есть такое у сельских – с виду хилые, а на поверку крепче нет.

Вот и Нина – сама тонкая, платьишко висит как флаг в безветренную погожу, худая, так что кажется велосипедная рама толще, и не первая красотка, нос немного картошкой, глаза чуть навыкате, волосы короткие, видать когда-то под мальчишку состригла – а на других смотреть неохота.

Про «других», кстати. Парни, пока в лазарете с животами маялись, медсестричку какую-то нашли. Та, вначале на все намёки парочкой лишних клизм ответила, но потом уговорилась. Парни потом хохотали, что это посвящение такое, кто пройдёт – тому приз. Как оказалось, система работа иначе, приз доставался не всем, но шанс был. Да ещё и старшина медпункт обходил стороной.

От посвящения я отказался: хотелось добиться Нины. Какой-то невезучий Лёня попался – реального пришили, а подставной никак девчонку уломать не может.

И тут пришли танки. У парней глаза заблестели: броня толще, пушек больше, снаряды мощнее, скорость выше. Куча металла – а по полигону носится как деревенская собачонка. Половина сразу же забыла про выпивку и девчонок. Некоторые стали рваться в бой. А я вот усилил давление на Нину. На полигон ей было проще приходить, проще было спрятаться от глаз командования. Да и то, что танки пришли, началась их обкатка, означало то, что скоро нас из резерва всё же выведут. Может и не успеем… Война всё же.

Не успел я намекнуть на такой исход, как меня заткнули поцелуем. Во! Прогресс. Целовалась она жадно. И дрожит. Вот сейчас надо аккуратно, главное не передавить. Прижал к себе сильнее, руки чуть выше талии и целуемся пока ей не надоест.

Она не стала прощаться, вообще ничего не сказала. Просто резко сорвалась и убежала. Потом не привезла молока. А через пару дней пришла на полигон. И не сказав не слова, полезла целоваться.

- Вас когда выводят из резерва? – первым делом спросила Нина, после того, как мы всё же прекратили.

- Не знаю, - пожал плечами я.

- Думаю, что скоро, - вздохнула она.

И опять полезла целоваться.

Мы были возле танка, так чтобы машины прятали нас от командования. Здоровая такая машина – Нину можно было в пушке провезти в часть, никто бы и не заметил.

И вот мы под защитой этой махины целуемся, а по полигону гоняют, стреляют – грохот стоит. Гусеницы скрипят, пушки бахают, снаряды взрываются, а мы не замечаем. Тут ветер сменился, до нас долетели пороховые газы, и мы закашлялись. Если бы не это, не знаю сколько ещё бы мы целовались.

- От вашей части, - покашливая сказала Нина, - если идти в сторону станции, куда вас привезли, недалеко колокольня стоит. Видел?

Я кивнул.

- Завтра сможешь после отбоя? – она прокашляла каждое слово, вытирая покрасневшие глаза: пороховые газы такие, не жалеют. Я кивнул, почему-то боялся закашляться при ответе.

- Буду ждать, - уже на бегу крикнула Нина.

В самоволку я уходил впервые, хотя много раз продумывал все варианты до мелочей. Повезло с погодой – ветрено, пасмурно, в такую погоду хотелось сидеть в помещении, а не искать молодого танкиста, ушедшего из части. Он туда-обратно, никто не заметит.

Ускользнуть из части не составило труда. Дорога к станции нашлась быстро, а вот до часовни идти пришлось дольше, чем думал. Нина, видимо, пришла раньше меня. То ли от волнения, то ли по другой причине она бродила возле часовни. Там вообще оказалась большая ровная площадь: пара больших елей, дорога, да сама часовня находились как бы по краям, а между ровное пространство, спрессованное ногами прихожан.

- Тебе не холодно? – спросил я, подходя.

Нина бросилась ко мне, прижалась, повисла на мне.

- Я так ждала тебя, Петя! –не то пропела, не то промурлыкала она.

- Я Лёня, Нин, - поправил я.

Она отстранилась. Улыбнулась:

- Нет, ты Петя, - и толкнула меня.

Резкий толчок сбил меня с ног. Я оказался посредине площади, образованной часовней и елями. Кажется, на земле были какие-то узоры.

Сверкнула молния, резкий порыв ветра швырнул пыль мне в лицо. Нина засмеялась, начала кружиться и подпрыгивать.

- Она не Нина, - из-за елей вышел старшина.

Он вынул папиросу, чиркнул спичкой, прикрыл её от ветра и закурил. Нина заливалась смехом.

- Уже не Нина, - продолжил старшина, - Вот странная штука: сельская местность. Ни библиотек, ни музеев, ни архивов, ни храмов, лишь дома, поля, часовни, а вот у них – старшина кивнул в сторону, - тайного знания полно. Не то что в городах.

Тучи над головой ускорили своё движения, выстраиваясь в какой-то рисунок.

- Лёня был водителем-механиком. Талантливым, машина у него не ехала, летела просто. Но их тогда зажали, там никак. Обгорел он, спасти не смогли.

Нина как узнала, а тогда бои недалеко отсюда были, это сейчас мы в наступление пошли, а тогда… Вот ей, значит, сказали, она убежала домой и какой-то обряд провела. То ли духа какого-то вызвала, то ли демона, я не понял. Но прокляла всех, кто жениха забрал. Вот теперь мучаемся.

Старшина присел на корточки, затянулся.

- Вот скажи мне, почему несмотря на то, что человечество вылезло из каменного века, придумало научно-технический прогресс, даже летоисчисление ведёт сейчас от изобретения какого-то движка, на нашу жизнь, и, что главное, смерть до сих пор влияют обряды и духи-демоны? Это же средневековая ересь!

Я не мог ответить. И слов не было, и говорить не мог. Нина уже не смеялась. Она завывала. То ли заклинания читала, то ли просто от восторга. Старшина кивнул в её сторону:

- Вот теперь жениха ищет. А пока не найдёт души собирает, - и тут я увидел себя, стоящего перед часовней. Только был я какой-то бледный, прозрачный. Тучи в небе образовали круг. Вот туда я-прозрачный начал подниматься.

- Говорил же, не выдавайте себя за Лёню. Думаешь, я первый раз это говорю? Любовь штука коварная, мало того, что Нина себя демону продала. Так ещё меня и медсестру, которая Лёню пыталась вытащить. В медпункте у нас сейчас, видал такую? Вот мы с ней души и собираем для этой, - старшина кивнул в сторону беснующейся Нины, - В медпункте продают души слабаки, а вот самый сильный, этакий вожак стаи, так сказать, играет роль Лёни.

Старшина выкинул папиросу, так и не закурив. Встал, оглядел площадку перед часовней и закончил:

- К утру ты вернёшься в часть, расскажешь парням как тебе с ней было хорошо. С подробностями. И всё, вас из резерва выводят, пойдёте в бой. Ну там как повезёт, но скажу сразу, если душу продал, а ты продал, то всё – ты не жилец.

Он посмотрел на подошедшую Нину. Та успокоилась и снова выглядела как наивная деревенская простушка, которая носит молоко солдатам в часть.

- Долго это ещё будет продолжаться? – спросил старшина.

- Пока жениха не найду, - улыбнулась Нина.