Витька

Глава 1

Над головой что-то шипело и потрескивало, как старый приёмник, который никак не может поймать волну. Холод от скамейки пробирался под куртку, голова была тяжёлая, как после бессонной ночи. Серёга открыл глаза не сразу, сначала на ощупь проверил, на месте ли сумка. Сумка была на месте, на коленях, и он прижимал её к животу обеими руками, как прижимают в толкучке, чтобы не выхватили.

Он сидел под жестяным навесом. Прямо над скамейкой висел динамик, коричневый раструб на ржавом кронштейне, он и был, как оказалось, источником шипения. Впереди тянулся серый перрон с жёлтой полосой вдоль края, а за ней поблёскивали рельсы. Над крышами висели низкие облака, воздух стоял сырой, как в погребе, и непонятно было, раннее это утро или поздний вечер.

Серёга выпрямился, и в спине что-то хрустнуло. Машинально провёл рукой по волосам, пытаясь пригладить их, потому что после сна они торчали в разные стороны. Он был из тех, при взгляде на которых непонятно, сколько им лет. Глаза мальчишеские, только усталые, щетина с проседью, руки в мозолях.

Во рту было сухо и кисло. Он сглотнул и поморщился.

«Ну, Серёга, ты даёшь», — сказал он себе и даже усмехнулся, хотя усмехаться было больно.

Картина складывалась нехитрая. Вахта кончилась, мужики собрали отвальную, как всегда, в бытовке, на ящиках, с колбасой, порезанной ножом прямо на газете. Дальше память обрывалась, как плёнка в старом кино, на самом интересном месте. Видимо, наливали от души, а он не отказывался. Как он оказался на этой станции, он не помнил совсем. Наверное, мужики посадили на поезд, а он сошёл не там, где надо. Это его, если честно, не очень беспокоило. Бывало и хуже. Главное, сумка при нём, а остальное наживное.

Он похлопал себя по карману куртки. Телефона не было. Досадно, конечно, но не так чтобы очень жалко. Телефоны он терял не впервой, потому дорогих и не брал, а этот к тому же давно глючил. Бумажник был на месте, тощий, как всегда. Деньги за вахту приходили на карточку, и наличных он с собой почти не возил.

Он открыл бумажник, проверить. Деньги были на месте, карточка тоже, а за прозрачным окошком, где у других лежат права, лежала фотография: Витька на трёхколёсном велосипеде, в шапке с помпоном, хмурый, потому что не хотел фотографироваться. Ленка распечатала её в фотосалоне специально для бумажника, потому что телефон, сказала она, ты всё равно потеряешь. Как в воду глядела. Серёга посмотрел на фотографию и еле заметно улыбнулся. Он убрал бумажник во внутренний карман и застегнул молнию.

Рядом на скамейке сидел старик в тёмном пальто, застёгнутом до самого горла. Лицо у него было в глубоких морщинах, а глаза светлые и какие-то растерянные. На коленях у старика лежал женский зонт, вишнёвый, с белой ручкой. Старик смотрел не на пути, а на стеклянную дверь зала ожидания, как смотрят на дверь в поликлинике, когда ждут, что назовут фамилию.

— Не подскажете, отец, который час? — спросил Серёга.

Старик кивнул в сторону круглых часов над окошком кассы. Серёга посмотрел. Четыре семнадцать. Значит, всё-таки утро, самое раннее. Первая электричка, наверное, около пяти, можно ещё подремать.

Он устроил сумку поудобнее, обнял её покрепче и прикрыл глаза. Сон подступил сразу, и сквозь него послышался тихий голос старика:

— Поспи. Тут спешить некуда.

· · ·

Последние пару лет он спал плохо, урывками, просыпался среди ночи и подолгу лежал, глядя в потолок. А тут провалился сразу, без всяких мыслей, как проваливаются в сугроб.

Когда он открыл глаза снова, на часах было всё так же четыре семнадцать. Серёга решил, что проспал ровно минуту, и почему-то обрадовался. Значит, ничего не пропустил. Голова стала полегче, зато ломило спину и плечи, и он подумал, что после вахты тело всегда отходит дня три, не меньше. Шесть недель на морозе, на ветру, по двенадцать часов. Потом дома первые ночи всё кажется, что под тобой не кровать, а вагончик, который качает ветром.

Он посмотрел на сумку. Обычная спортивная сумка, синяя, с отломанным язычком на молнии, вместо которого он привязал кусок проволоки. Тяжёлая. Он помнил, как собирал её в последний вечер, аккуратно, чтобы ничего не помялось.

Витька, поди, уже вырос из тех ботинок, что он брал весной. Дети растут быстро, особенно когда тебя рядом нет. Уезжаешь, а он тебе по пояс, приезжаешь, а он уже до груди. Серёга представил, как Витька спросит с порога: «Пап, а что привёз?», и как он скажет: «Сначала руки помой», а сам полезет в сумку. Витьке четыре. В четыре года самое главное в отце, что он привёз.

Серёга улыбнулся и опять прижал сумку к животу.

Динамик над головой зашипел громче, будто прочищал горло, и выдал что-то длинное, со щелчками, в котором не было ни одного целого слова. Серёга дослушал до конца и пожал плечами. В ушах после вчерашнего ещё звенело, так что неудивительно. Объявят ещё раз. На вокзалах всегда повторяют.

Старик рядом всё так же смотрел на дверь зала.

Сначала мелко задрожала скамейка, потом из тумана выкатился гул, и мимо станции, не сбавляя хода, прошёл скорый. Серёга даже не вздрогнул. На Севере составы с трубами шли мимо их вагончиков круглые сутки, и под этот грохот он привык засыпать лучше, чем в тишине. Он только прижал сумку покрепче, чтобы не рвануло ветром. Окна у скорого были тёмные, и ни в одном не мелькнуло ни лица, ни огонька, как будто поезд шёл пустой.

Динамик сразу ожил, будто ждал, когда пройдёт поезд, и снова выдал что-то длинное и неразборчивое. Серёга покосился на старика. Тот сидел не шелохнувшись, только пальцы крепче сжали белую ручку зонта, будто он один разобрал каждое слово.

— Чего говорят-то, разобрали? — спросил Серёга.

— Это не мне, — помолчав, сказал старик.

Серёга пожал плечами. Не его поезд, так не его, старику виднее.

— Отец, тут до города электричка идёт? — спросил Серёга.

— Идёт, наверное, — ответил старик, не поворачивая головы. — Поезда тут ходят. Только мимо.

Серёга решил, что старик глуховат или просто не понял вопроса, и не стал переспрашивать.

— А вы далеко? — вдруг спросил старик и посмотрел на сумку.

— Домой, — сказал Серёга. — С вахты. Сын ждёт.

Сказал, и самому понравилось, как это звучит: домой, сын ждёт. Старик кивнул, ничего не ответил и снова повернулся к двери зала. Серёга подумал, что у старика, наверное, тоже кто-то там, за дверью, кого он ждёт, да всё не решается подойти. Он встал, поставил сумку на скамейку, потом подумал и забрал её с собой. Надо было узнать про электричку у кассы, раз уж всё равно не спится.

· · ·

Касса была в кирпичной стене прямо на платформу, маленькое окошко с полукруглым вырезом внизу, чтобы пролезала рука с деньгами. За стеклом сидела женщина в синей форменной жилетке, немолодая, с аккуратной завивкой. На бейдже было написано: «Надежда». Перед ней стояла чашка с чаем, давно остывшим.

— Девушка, на город когда первая? — спросил Серёга и наклонился к окошку.

Надежда подняла на него глаза. Глаза были спокойные и ничего не выражали, как у людей, которые сидят на одном месте так давно, что уже ничему не удивляются.

— Куда вам? — спросила она.

— Ну, в город, — сказал Серёга и замолчал.

Он хотел назвать город и вдруг понял, что не помнит, как он называется. Это было даже смешно. Он прожил там сорок лет, там его квартира, жена, сын, там гаражи, где он каждую весну менял колёса. Название было рядом, он чувствовал его, как чувствуешь в темноте ступеньку под ногой, но произнести не мог.

— Вам какая станция? — терпеливо спросила Надежда.

— Сейчас вспомню, — сказал Серёга и потёр лоб. — Голова с утра не варит. Перебрал вчера, честно скажу.

Надежда ничего на это не ответила, только вернула взгляд в монитор. На мониторе, насколько Серёга мог разглядеть, ничего не было.

«Ну, Серёга, ты даёшь», — подумал он снова и отошёл от окошка. Вспомнится. Само всплывёт, когда перестанешь об этом думать, так всегда бывает с фамилиями и названиями.

Он прошёл вдоль здания до конца перрона, где навес кончался и начинались ступеньки вниз, на площадь. Площадь была пустая, ни автобусов, ни такси, ни людей. Только асфальт в трещинах, фонарный столб и урна.

Будь у него телефон, он позвонил бы Ленке и сказал, что задерживается. Но телефона не было, и Серёга решил, что так даже лучше. Нечего ей слышать его таким.

Он обошёл здание вокруг, на всякий случай поглядывая, не стоит ли где-нибудь такси или хотя бы попутка. Никого не было. Вокруг тянулся бетонный забор, а за забором стоял белёсый туман, такой плотный, что в нём не было видно даже верхушек деревьев. Серёга шёл вдоль забора, пока не вышел опять к жестяному навесу и круглым часам. Четыре семнадцать.

Он постоял, глядя на часы, и решил, что они просто стоят. На маленьких станциях часы всегда стоят, это он знал по Северу, там на полустанках время показывают только для вида. Он не стал ни беспокоиться, ни бегать. Хотелось только сесть где-нибудь в тепле и дождаться поезда. Сумка оттягивала руку.

· · ·

В зале ожидания было теплее, чем на перроне, только пахло пылью и чем-то аптечным. Скамейки стояли рядами, спинка к спинке, и на них сидели люди, немного. Женщина средних лет с вязанием на коленях. Девушка у окна, которая смотрела на перрон и шевелила губами.

Серёга выбрал скамейку подальше от двери, сел и поставил сумку на колени.

— Не объявляли? — спросил он у женщины с вязанием, просто чтобы спросить.

— Объявляют, — сказала она, не поднимая глаз от спиц. — Только неразборчиво.

— Это да, — согласился Серёга. — У меня с утра тоже всё неразборчиво.

Женщина подняла на него глаза, и Серёга почему-то подумал, что она похожа на учительницу. Преподавателей всегда выдаёт взгляд, они смотрят на тебя так, будто прикидывают, какую поставить оценку. Хотя кто её знает, может, она всю жизнь просидела в бухгалтерии. Она довязала ряд, поднесла вязание к глазам, нахмурилась и, потянув за нитку, распустила всё обратно. Серёга хотел спросить, зачем она так делает, но не спросил. У каждого свои причуды. У него самого, например, была привычка проверять сумку каждые пять минут, будто её кто-то мог унести.

Он обнял сумку обеими руками, уткнулся в неё подбородком и опять заснул.

Ему снился двор. Не тот, где он жил теперь, с парковкой и детской площадкой из пластика, а старый двор его детства с пятиэтажками, тополями, гаражами, на которые лазили через мусорку, и школой за забором. Ему было лет одиннадцать. Они с другом гоняли мяч у школьной стены, и Серёга, который всегда бил сильнее, чем надо, вмазал так, что мяч ушёл в окно первого этажа. Стекло лопнуло со звуком, который он помнил до сих пор, звонко и даже как-то торжественно, как тарелка на свадьбе.

Окно было в кабинете завуча. Пал Иваныч вышел на крыльцо через минуту, красный, в расстёгнутом пиджаке, и спросил, кто. Серёга застыл как вкопанный. Отец у него выпивал и, если попасть под горячую руку, мог и поколотить. Что будет за окно, которое придётся оплачивать, даже думать было страшно. Он молчал и чувствовал, как у него холодеют уши.

— Это я, Пал Иваныч, — сказал друг и шагнул вперёд.

Витька был старше на год, выше на голову и всегда говорил спокойно, будто ему вообще ничего не страшно. Его отец за окно ругал бы, но не бил. Витька это знал. И Серёга это знал. Поэтому Серёга промолчал, и ему было стыдно, и в то же время до слабости в коленях радостно, что пронесло.

Когда завуч ушёл, Витька подобрал мяч, сунул его Серёге в руки и сказал, усмехаясь:

— Ну, Серёга, ты даёшь.

И больше никогда об этом окне не вспоминал. Будто его и не было.

Сон увлёк Сергея дальше, на карьер за городом, куда они с Витькой летом гоняли на великах ловить окуней. Витька сидел на перевёрнутом ведре и учил Серёгу насаживать червя так, чтобы тот не слетал с крючка. Червяк извивался и не давался, Серёга злился, а друг терпеливо показывал снова и снова. Потом они сидели молча и смотрели на поплавки. Вода в карьере была зелёная и неподвижная, над ней висели стрекозы, а летний воздух был наполнен ароматом сухого сена и полевых цветов. Серёга тогда подумал, что лучше этого ничего не бывает, и, наверное, был прав.

— Вот вырастем, — сказал Витька, не отрывая глаз от поплавка, — купим машину и будем сюда каждые выходные ездить.

Машину первым купил Витька, старую «шестёрку» с рук, и сюда они ещё много лет выбирались при каждом удобном случае. Потом стали брать с собой девушек, ставили палатку, варили уху в закопчённом котелке.

· · ·

Серёга проснулся оттого, что хлопнула дверь и кто-то торопливо вошёл в зал. Он приоткрыл один глаз и увидел мужчину лет сорока, в куртке поверх рубашки, с поджатыми губами, как у прораба в день сдачи объекта. Он прошёл между рядами, не глядя по сторонам, и вылетел через другую дверь на площадь.

«Куда ж тебя несёт в такую рань, — лениво подумал Серёга. — Первая электричка ещё не скоро».

Тяжесть из головы ушла, только спина затекла от неудобной позы. Серёга прилёг боком на скамейку, не выпуская сумки, и опять задремал вполглаза, как дремлют в дороге. За окном ничего не менялось, всё тот же серый свет и туман за путями.

Сквозь дрёму Серёга видел, как мужчина в куртке вернулся, уже без прежней прыти, бледный и злой, подошёл к телефону-автомату в углу и снял трубку. Он долго стоял над кнопками, будто не решался, и даже издалека было видно, как у него дрожат руки. Потом всё-таки набрал номер и замер с трубкой у уха, не шевелясь, будто боялся пропустить хоть слово. Наконец медленно повесил трубку на рычаг и так и остался стоять, опустив руки.

Серёга вспомнил, как сам когда-то вот так же стоял с трубкой. Ему ответили, а он молчал, и на том конце всё повторяли: «Алло, алло, кто это?», а потом тихо спросили: «Серёжа, это ты?» Он положил трубку и больше туда не звонил.

Мужчина в куртке так и стоял у автомата, и Сергею отчего-то даже стало его жаль. Он сел на скамейке и спросил хриплым ото сна голосом:

— Не объявляли?

— Не разобрать, — ответил мужчина.

Серёга кивнул, другого ответа он и не ждал, обнял сумку покрепче и снова закрыл глаза. С закрытыми глазами было проще, можно было не думать, какое сегодня число и сколько он уже здесь сидит.

Сквозь дрёму он краем уха слышал, как девушка у окна встала, сказала что-то мужчине в куртке и выпорхнула на перрон, как хлопнула за ней дверь и в зале стало ещё тише.

На этот раз под веками сразу поплыла стройка.

· · ·

Они работали в одной бригаде уже пятый год, и бригадиром поставили Витьку, потому что он умел разговаривать и с прорабом, и с мужиками, и даже с заказчиком, а Серёга только с бетоном. Строили монолитную девятиэтажку на окраине, опалубку ставили сами, и каждый вечер Витька обходил перекрытие, проверял стойки и распорки и неизменно напоминал: «Серёга, крепёж на шестом за тобой. Не забудь».

В тот день Серёга не забыл. Он просто не успел.

Ленке было рожать только через две недели, и все в один голос успокаивали, что первых обычно перенашивают. А в три часа дня позвонила тёща и закричала так, что услышала вся бригада: «Серёжа, Лену в роддом увезли! Началось!» Серёга стоял на шестом этаже с ключом в руке, недокрутив последнюю стяжку. Он посмотрел на стойку, на опалубку, на ключ. Подумал: ничего, вечером вернусь, закреплю. Там работы на десять минут, а первенец рождается один раз.

Он бросил ключ в ящик и побежал вниз по лестнице, перепрыгивая через ступеньки. Внизу стоял Витька и курил.

— Рожает! — крикнул ему Серёга на бегу.

Витька засмеялся и сказал ему вслед:

— Ну, Серёга, ты даёшь! Беги, папаша!

Ребёнок родился в половине двенадцатого ночи. Сын! Серёга стоял под окнами роддома с цветами, купленными в ларьке у остановки, и Ленка махала ему со второго этажа маленьким белым свёртком. Он был такой счастливый, что не вспомнил ни про стройку, ни про ключ, ни про стяжку на шестом.

Утром на объект пришла машина с бетоном, на час раньше, чем ждали. Бетон в миксере стоять не будет, и на средних этажах начали заливать сразу, не дожидаясь Серёги. Сначала никто ничего не заметил. Бетон шёл ровно, мужики перекрикивались, кто-то курил внизу у вагончика. Потом на шестом глухо лязгнула железная стойка, та самая, у недокрученной стяжки. Её повело в сторону, за ней вторую, третью, щиты разошлись, и всё поползло вниз: доски, арматура, тонны мокрого бетона. Грохот был такой, что во дворе напротив завыли машины. Женька, стажёр, стоял внизу, под перекрытием. Он даже не успел поднять голову. Ему было девятнадцать. Витька взял его в бригаду в апреле, по просьбе его матери, которая работала с матерью Вити в одной бухгалтерии и очень просила пристроить парня к нормальным мужикам, чтобы не болтался.

Серёга узнал об этом в то же утро, по телефону, когда ехал в роддом с пакетом мандаринов.

· · ·

Он проснулся опять и долго сидел, не открывая глаз, уткнувшись в сумку. Сумка пахла вагончиком, табаком и почему-то шоколадом.

Мужчины в куртке в зале уже не было, место девушки у окна пустовало. Женщина с вязанием сидела всё там же и распускала очередной ряд. Серёга посмотрел на свою сумку. Молния была закрыта, кусок проволоки вместо язычка свернулся колечком. Он вдруг подумал, что не помнит, что в ней лежит. Собирал сам, это точно, а что положил, не помнит.

Он закрыл глаза, чтобы ни о чём не думать, но в полудрёме его затянуло в воспоминания, в которые он не хотел возвращаться.

· · ·

Следствие не затягивали. Виктор Ершов в первый же день признал вину как ответственное лицо: статья двести шестнадцатая, нарушение правил безопасности. Остальных из бригады для порядка опросили как свидетелей. Серёга сказал как есть, что ушёл раньше, жена рожала, бригадир отпустил. Витька и мужики это подтвердили. Это была правда, он не соврал ни словом. Он просто ни разу не сказал про стяжку на шестом.

Перед заседанием они столкнулись в коридоре у туалета. Серёга остановился и не знал, куда деть глаза. Витька кивнул ему, как кивал каждое утро на объекте, и спросил:

— Как пацан?

— Нормально, — сказал Серёга.

— Ну и хорошо.

Витька хлопнул его по плечу и пошёл в зал. Серёга остался стоять у стены.

В зале заседания Серёга сел в третьем ряду, с краю, поближе к двери. На Витьку он не смотрел, на мать Женьки боялся даже поднять глаза. Маленькая женщина в чёрном платке сидела впереди и всё заседание мяла в руках сложенный носовой платок, так ни разу его и не развернув. Серёга смотрел в пол, на свои ботинки, на трещину в линолеуме. Судья читала быстро и без выражения, как читают расписание электричек. Пять лет колонии-поселения.

Серёга настоял, чтобы сына назвали Виктором. Ленка удивилась, она хотела Артёмом, и они даже немного повздорили. Серёга сказал, что в честь отца. Отца его и вправду звали Виктором, только отношения у них были, мягко говоря, натянутые. Отец так и не бросил пить, и с тех пор как Серёга вырос, они старались лишний раз друг другу не звонить. Ленка поспорила ещё день-другой и махнула рукой. Так в свидетельстве о рождении появилось: «Ковалёв Виктор Сергеевич».

Через пару недель после суда Сергей уехал на Север, на вахту. В городе ему вдруг стало тесно, будто все улицы вели мимо той стройки. А на Севере платили втрое больше, и это было удобное объяснение для Ленки, да и для себя.

На второй год умерла тётя Галя, мать Вити. Ленка сказала об этом по телефону. Сначала она, сбиваясь и смеясь, рассказывала, что мальчик пошёл, сам, от дивана до холодильника, потом про погоду, а под конец, будто вспомнила: «Да, тётя Галя умерла. Витина мама». Серёга молчал так долго, что она спросила, не пропала ли связь. Он стоял у вагончика на ветру, и первое, что почувствовал, было стыдное, мелкое облегчение. Две тысячи километров, на похороны не успеть, никто не спросит, почему не приехал. А потом он вспомнил её голос в трубке: «Серёжа, это ты?» Она тогда узнала его по молчанию.

Витьку на похороны не отпустили. Об этом Серёга узнал позже, от Толика из бывшей бригады, и весь вечер просидел в вагончике, не включая света, курил одну за другой, пока не запершило в горле. На памятник он скинул денег через того же Толика.

— Только не говори, что от меня, — попросил он.

Толик помолчал в трубку и сказал:

— Как скажешь.

Сказал так, что лучше бы обругал.

· · ·

Серёга открыл глаза и долго смотрел на часы через стекло. Четыре семнадцать. В то, что они просто стоят, он больше не верил. Он уже во всём тут сомневался, и только сумка на коленях была настоящая, тяжёлая, своя.

Он вспомнил шкаф.

Это пришло само, и от этого стало нехорошо, тошно, хуже, чем от любого похмелья. Шкаф в прихожей, старый, полированный, ещё от Ленкиных родителей. Нижнее отделение, куда никто не заглядывает: сапоги, которые жалко выбросить, коробка с ёлочными игрушками, свёрнутый ковёр. И за ковром сумки, такие же, как та, что сейчас лежала у него на коленях, синие и чёрные.

После каждой вахты он собирал Витьке передачку. Собирал долго, с удовольствием, как собирают подарки на праздник. Ходил по магазинам с бумажкой, на которой было написано: сигареты, чай, тёплые носки, мыло и конфеты «Мишка на Севере», которые Витька любил с детства. Докладывал гостинцы с Севера, то кедровые орехи, то вяленую рыбу, укладывал всё аккуратно, чтобы не помялось.

Доехать всё никак не получалось. Бывало, доходил с сумкой до гаража, стоял у закрытых ворот, ругал себя последними словами и шёл обратно. Бывало, сидел в «Ниве» у подъезда с заведённым мотором, пока Ленка не выглядывала в окно. А бывало, доезжал до трассы, сворачивал на первую же заправку, долго пил там из бумажного стаканчика кофе, которого не хотел, и разворачивался. Стоило только представить, как он сидит в комнате свиданий и смотрит другу в глаза, как всё внутри обрывалось. Дома он тихо, пока никто не видит, ставил сумку в шкаф, за ковёр, к остальным.

Когда в шкафу закончилось место, он стал уносить сумки в гараж и ставить за старую резину. Конфеты и рыбу потихоньку доставал, чтобы не испортились, а носки и мыло так и лежали. Он не считал, сколько там сумок. Он нарочно не считал.

Однажды почти доехал. Это было на третий год, в ноябре. В тот раз он проехал мимо заправки, доехал до колонии, встал на стоянке напротив ворот и просидел в машине два часа, не выключая мотора, потому что было холодно. Смотрел, как к проходной подходят женщины с такими же сумками, как у него, как они стоят в очереди, переминаясь, и как одна, совсем молодая, смеётся и машет кому-то в окно. Он думал: вот сейчас докурю и пойду. Докурил, закурил вторую. Потом третью. Потом стемнело, и он сказал себе, что приёмные часы, наверное, кончились, и поехал домой. Приёмные часы кончались в шесть, а было без двадцати пять. Он это знал.

Четыре года.

Серёга сидел и смотрел на сумку у себя на коленях, синюю, с проволокой вместо язычка, и понимал, что на этот раз всё было по-другому. Он помнил это теперь совершенно ясно. Он знал, что из дома опять не доедет, и решил ехать к Витьке прямо с вахты, не заезжая домой. Сумку собрал заранее, ещё дома, и всю вахту она простояла у него под койкой. Взял билет до маленькой станции, откуда до колонии было меньше часа пешком. Первый раз за четыре года он ехал к Витьке, и поэтому на отвальной не пил, ни глотка, хотя мужики обижались и смеялись над ним.

Он не был пьян.

· · ·

— С вами всё в порядке? — Женщина с вязанием встревоженно смотрела на Сергея.

Серёга поднял голову. И только тогда заметил, что сжимает ручки сумки так, что побелели пальцы.

— Нормально, — сказал он. Помолчал и добавил, глядя на сумку: — Не знаю.

Женщина ничего не сказала, только сложила руки поверх вязания. И Серёга вдруг заговорил, сбиваясь, как не говорил ни с кем, даже с Ленкой.

— У меня друг сидит, — сказал он. — Витька. Мы с ним с одного двора, с песочницы вместе. Он за меня всю жизнь заступался… И сейчас сидит он, а должен был я. Четыре года уже. И я к нему ни разу не доехал. Собираю вот, — он положил ладонь на сумку, — каждый раз собираю, носки, конфеты его любимые, а доехать не могу. Он мне письмо прислал, ещё в первый год. А я его так и не открыл. Из сумки в сумку перекладываю, а открыть духу не хватает.

Он сглотнул. Дыхание перехватывало, как перехватывает на морозе, когда вдохнёшь слишком глубоко.

— Я думал, боюсь, что он меня там ругает, — сказал он тише. — А сейчас понял: нет. Я боюсь, что не ругает. Если бы ненавидел, это было бы честно, это я бы выдержал. А если простил, тогда что? Тогда мне самому с этим жить.

Женщина продолжала молча смотреть на него.

· · ·

Динамик щёлкнул. Шипение оборвалось, и женский голос, ровный, вокзальный, каким объявляют задержку электрички, стал читать отчётливо и равнодушно, с паузами, как зачитывают телеграмму:

«Серёга. Здорово».

Серёга замер.

«У меня всё нормально. Не переживай. Кормят. Работа есть. Как пацан. Слышал, ты его Витькой назвал. Ну ты даёшь».

Голос был чужой, бесцветный, словно ему было всё равно, а слова были Витькины, и Серёга слышал за ними Витькину усмешку, будто тот стоял рядом и смотрел на него сверху вниз, как тогда, у разбитого окна.

«Выйду. Поедем на рыбалку. Как тогда, на карьер».

Голос замолчал. Серёга сидел, не дыша.

Потом он потянул проволочное колечко на молнии и открыл сумку. Первый раз за всё время, что он здесь сидел, он посмотрел, что внутри. Сверху лежали носки, две пары, шерстяные, серые. Под ними блок сигарет, пачка чёрного чая, кусок мыла в обёртке, кулёк кедровых орехов и коробка конфет «Мишка на Севере», которые Витька любил с детства и которыми всегда делился, даже когда их было мало. А сбоку, в кармашке, лежал конверт, мятый, с казённым штампом и почерком, который Серёга узнал бы из тысячи. Конверт был не вскрыт. Он пролежал в кармашке три года, переезжая из сумки в сумку.

Серёга надорвал его. Пальцы не слушались, и он надорвал криво, через край. Внутри был один листок в клетку, вырванный из тетради.

«Серёга, здорово. У меня тут всё нормально, не переживай. Кормят, работа есть. Как пацан? Слышал, ты его Витькой назвал. Ну ты даёшь. Выйду, поедем на рыбалку, как тогда, на карьер».

Ни слова про Женьку, про суд, про шестой этаж.

Серёга сложил листок пополам, потом ещё раз и зажал в кулаке, как зажимают билет, чтобы не потерять.

· · ·

Поезд, ночь, боковая полка у туалета, на которой он так и не уснул. Он не спал уже вторые сутки. Последнюю смену доработал до ночи, а в поезде лежал и смотрел, как по потолку бегут огни. В четыре утра проводница тронула его за плечо, но он и так не спал. Пустая платформа, туман, указатель на колонию. Он закинул сумку на плечо и пошёл по обочине, и сказал себе вслух: «Ну, Серёга, ты даёшь», и засмеялся, первый раз за четыре года засмеялся просто так. Ноги гудели, глаза закрывались на ходу, и он подумал, что сейчас дойдёт и там уже, у проходной, посидит. А потом сзади загудело, огни фар легли на мокрый асфальт, и его тень вытянулась далеко вперёд, длинная, как дорога. Он ещё подумал, что надо бы отойти к краю.

Сумка соскользнула с плеча, но он успел перехватить её и прижать к себе обеими руками. Дальше всё оборвалось.

· · ·

За стеклом тихо щёлкнуло. Серёга поднял глаза. Минутная стрелка на часах дрогнула и перешла на следующее деление: четыре восемнадцать.

Он встал и вышел на перрон. Сумку взял с собой, по привычке, но у скамейки, где сидел старик с вишнёвым зонтом, остановился и молча поставил её рядом с ним.

Старик поднял на него светлые глаза, но спрашивать ничего не стал.

Серёга пошёл к краю платформы. Он шёл медленно и не оглядывался, а письмо держал в руке.

Динамик щёлкнул, и Серёга понял, что эти слова звучали с самого начала:

«Сергея Ковалёва ожидают на третьем пути».