Виноватых нет

Странные люди мальчишки

Третий раз в подряд в последнем слое ма-джонга оставались непарные фишки. Я уже начала злиться. Стараясь не выходить из себя, сбросила игру и начала заново.

— А кто будет телефончиком баловаться, сдаст тетрадь и получит соответствующую оценку! — тоном больной королевы произнесла «историчка».

Я чуть мобилку не выронила. Это она мне? Экран светится еле-еле, и от учительского стола его наверняка не видно.

Главное — не дёргаться. Я медленно подняла голову. Марина Николаевна смотрела в другую сторону — на предпоследнюю парту у стены. Я поставила игру на паузу и сунула телефон в рюкзак. Сейчас будет развлечение поинтереснее, чем игра в мобилке. «Историчку» не зря прозвали «Королева Марго».

Марина Николаевна холодно сообщила:

— Сельцов, я с тобой разговариваю.

Теперь уже никто не писал контрольную. Даже те, кто втихаря сдувал даты с учебника.

Сельцов убрал телефон в карман пиджака и встал. Мотнул головой, отбрасывая длинные волосы с лица. Если бы не эта дурацкая причёска, он мог бы казаться симпатичным. А так на болонку похож. Спутанные пряди постоянно болтаются почти до носа. Я даже не знаю, какого цвета у него глаза.

— Спасибо, что потрудился подняться, — насмешливо произнесла Марго.

Сельцов пожал плечами и отвернулся. Мне тоже не нравилась эта привычка учителей — каждый раз подчёркивать, что надо вставать, разговаривая со старшим. Не потому что я против вежливости, а просто надоело уже, с первого класса об этом твердят. И что здороваться с учителем надо столько раз, сколько его видишь. Над этим даже охрана смеётся: «Как в армии». Зато гуманитарная гимназия, одна из лучших в городе. Форму, к счастью, пока не ввели, но в приспущенных штанах или с голым животом у нас не ходят. Ограничения в одежде мы сами принимали, на Совете старшеклассников. Я лично голосовала «за»… Кстати, про волосы там написано: «запрещаются экстремальные причёски». Жалко, что веник на голове у Сельцова под эту категорию не подходит.

Мария Николаевна продолжала сверлить Сельцова взглядом. Молча. Ребята зашептались — пока негромко. Кто-то сдавленно засмеялся. Марго порозовела — она всегда думает, что смеются над ней. Хотя чучелом выглядел как раз Сельцов — лохматый, сутулый, подчёркнуто безразличный.

Непонятно, чего ждет Марго. Играть в гляделки с Сельцовым бессмысленно, это знают все учителя. Когда его отчитывают, он просто стоит и смотрит в сторону. И так стоять он может сколько угодно.

— Сельцов, — сурово прогрохотала Марго. — Ты почему не пишешь?

Он то ли пожал плечами, то ли его передёрнуло — вроде как «отстань, не до тебя».

Глобальные проблемы современности решает. Тут не до контрольной.

«Историчка» подошла к парте Сельцова, заглянула в открытую тетрадь.

— Содержательно…

— Я не знаю, что писать, — равнодушно отозвался Сельцов.

— Ты хоть бы попытался списать, что ли, — презрительно посоветовала Марго.

Сельцов вдруг вышел из спячки. Глянул на «историчку» в упор, подобрался, как для драки. Ухмыльнулся и негромко, но отчётливо ответил:

— Любите, когда вас обманывают?

Кто-то охнул. Марго растерялась. На секунду её лицо обмякло, в нем проскользнуло что-то совсем детское, как у обиженного малыша. Но тут же она снова сжала губы и превратилась в неприступную башню. В Бастилию.

— Сель-цов, — отчеканила она. — Похоже, следующая наша встреча будет на Совете профилактики!

— Только вас там и не хватало, — очень вежливо отозвался Сельцов. И, увидев, что Марго отшатнулась и открыла рот, чтобы заорать, спокойно добавил: — А меня туда уже вызвали.

«Историчка» подавилась словами. Медленно обернулась и встретилась со мной глазами.

— Лера, это правда?

Я встала.

— Не знаю, Марина Николаевна. Но внизу, наверное, уже вывесили списки, я посмотрю.

— Посмотри, — с угрозой произнесла Марго и снова оглянулась на Сельцова. Угроза предназначалась ему. — Если его фамилии там нет, я её впишу!

Сельцов пожал плечами и снова отвернулся.

— И за что тебя взывают?

Сельцов не ответил.

Интересно, что он успел натворить, пока меня не было?

— Молчишь? — язвительно произнесла Марго. — Как безобразничать, так вы все первые. А как отвечать — кишка тонка.

Сельцов сжал губы, но по-прежнему молчал. «Историчка» устало махнула рукой:

— Хорошо. Узнаем на Совете. Можешь сесть. И ты, Лерочка, тоже.

Я плюхнулась на своё место.

Интересное дело. Для Совета профилактики мало нахамить учителю, «впишу его фамилию» — пустая угроза. Решение о вызове принимают завуч и социальный педагог, вместе. И для этого должны быть очень веские причины. Мелкие проблемы решает «классная». А вот когда родители со своим чудом справиться не могут, а переводить в другую школу не хотят, в дело пускают нас. Одно дело — перед учителями стоять, и совсем по-другому — перед такими же парнями и девчонками, как ты. Я бы от стыда умерла, если бы мне ребята сказали, что им противно со мной учиться в одном классе… Причём не одна я такая чувствительная. Самые наглые пацаны резко теряются, когда стоят перед нашим Советом. Может быть потому, что председатель — выпускник Витька Садовский, отличник и спортсмен, на него сильно не наедешь.

Так за что Сельцова вызвали? И спросить-то не у кого. Машка сегодня в школу не пришла. А к остальным с вопросами лезть не хочется. Глупо члену Совета спрашивать в классе, что случилось. Хоть я вчера на уроках и не была, а знать должна всё равно.

Загрохотал звонок.

— Сдавайте работы, — сказала Марго уже обычным, нейтральным тоном. — Кто сдал, может идти.

— Ещё минутку, — заскулили со всех сторон, — Дайте дописать…

Я собрала учебники, положила на учительский стол тетрадь и вышла из класса. Контрольную я закончила ещё в середине урока. Наверняка будет очередная пятерка. То, что мы сейчас проходим, я ещё в пятом классе знала…

На первом этаже я остановилась и глянула на доску объявлений. Так и есть, рядом с расписанием белеет небольшой листок. На нём аккуратно выведено: «Совет старшеклассников. Явка обязательна». И — список фамилий, как правило, незнакомых. Хотя, вот этих семиклассников мы уже отчитывали за прогулы. А этого девятиклассника я знаю — у него дикая причёска и рваные джинсы. Понятно, за что его вызвали. Ну, где же наш класс… О, вот он. Надо же, не соврал Сельцов! И вообще он сегодня какой-то странный. Взвинченный. Обычно он словно спит. Вроде присутствует, и при этом — как бы и нет.

— Ой, Ле-е-ерочка, — противным голосом заверещал кто-то сзади. — Девочка моя, как же я по тебе соскучился!

Я отшатнулась, зацепив плечом стенд с расписанием. Сердце ухнуло в пустоту. Сзади стоял Тихонов, придурок из 9 «а».

— Я напугал тебя, милое создание? — тем же клоунским голосом протянул Тихонов. — Да ты ушиблась! И испачкалась! Давай я тебя почищу…

Пока я оглядывалась — вдруг кто-то придёт на помощь? — Тихонов взял с батареи тряпку, которой технички моют пол, и начал возюкать ей по моей джинсовке.

Я отшатнулась и оказалась в углу. Теперь и вовсе некуда деваться.

— Прекрати.

Хотела потребовать, а получилось жалобно. И в горле запершило.

Тихонов не отошел. Он повыше поднял тряпку — грязную, вонючую, и потянул её к моему лицу.

— Давай, поплачь. А потом вытрем слёзки…

— Что здесь происходит? — раздался громкий голос.

Светлана Ивановна! Как вовремя!

Тихонов мгновенно вернул тряпку на батарею.

— Ничего, — нормальным голосом отозвался он. — Я мимо шел, смотрю, тряпка валяется. Вот, на место положил.

— Хозяйственный, — усмехнулась Светлана Ивановна. — Иди-иди. Потом поговорим, если понадобится.

— До свидания, — Тихонов исчез.

— Лера, что произошло? — негромко спросила Светлана Ивановна.

— Не знаю, — честно ответила я. — Он ко мне лезет с начала года.

— Может, с его классным руководителем поговорить?

— Не надо, — я даже испугалась. — Я уже пробовала ей жаловаться. Когда он меня в столовой под локоть пихнул, и я компотом облилась. А он в ответ — «я нечаянно». Про другие случаи сказал, что просто шутил. И ещё больше стал приставать.

— Странно, — задумчиво произнесла Светлана Ивановна. — Давай, что ли, вызовем его на Совет? Елена Петровна против не будет, она поймёт.

— Он и там скажет, что шутил. И получится, что я воспользовалась служебным положением! Так нельзя.

— Ну, смотри, — непонятно отозвалась Светлана Ивановна. — Кстати, ты не спрашивала совета у отца?

— Нет.

— А почему?

Я только плечами пожала. И в самом деле, почему?

А Светлана Ивановна добавила:

— Он у тебя человек широких взглядов и парадоксального мышления.

— Я в курсе…

Светлана Ивановна засмеялась:

— Я рада. Кстати, напомни ему, что у нас в субботу заседание литературного клуба. Он обещал прийти.

— Он никогда ничего не забывает, — вздохнула я.

— Это же хорошо!

— Не всегда… Но раз обещал — значит, придёт. Хотя я напомню, мне не трудно…

Светлана Ивановна снова улыбнулась. Хорошая у неё улыбка, совсем не учительская. Почему другие видят в ней строгого завуча? Скорее, она похожа на вожатую из лагеря, в который я ездила когда-то давно, в совсем нежном возрасте. Вожатая Нина утешала, когда мы скучали по дому, разбирала ссоры и всегда придумывала что-то интересное…

— Да, хотела спросить, — я ткнула пальцем в фамилию Сельцова в списке. — За что вот этого вызывают?

— За драку. Ты не знаешь разве?

— А когда она была?

— Вчера.

— Я же на конференции заседала. На областной.

— Точно… В общем, устроил ваш мальчик натуральное побоище. С двумя одноклассниками.

— Один? С двумя?

— Да. Причём он просто избил обоих, судя по результату. У одного — сотрясение мозга, у другого такие синяки, что на улицу минимум неделю не выйдет.

— А кого? — я принялась лихорадочно вспоминать, кого сегодня не было.

— Сильченкова и Корнеева.

— Точно… Как это он смог?

— А вот это мы выясним на Совете. Ты-то придёшь?

— Конечно!

Мы попрощались, и я вышла на улицу.

Свежий ветерок гонял по асфальту сухие листья. Дворники собирали их в кучи и грузили в мешки, но справиться с осенью не могли. В ветках деревьев запуталось яркое, но уже совсем не жаркое солнце. Оно делало листья золотыми, а небо — ярко-синим и блестящим, умытым. Не скажешь, что середина октября.

Первого сентября подули холодные ветры и даже начал моросить дождик. Сама природа говорила: каникулы кончились, пора заняться серьёзным делом. Но потом в небесной канцелярии решили, что попугали нас достаточно, и вот уже второй месяц стоит солнечная погода. Только ночью шумят бурные и короткие грозы. Утром город блестит мелкими лужами, в которых, как кораблики, плавают опавшие листья. И воздух осенний — тоже особенный. В нём — запах прелой листвы, мокрой коры старых лип, свежесть холодного ветра и никакой пыли. От этого он делается хрустальным.

Хорошо, что до дома идти минут сорок. Можно подышать, пошуршать листьями, и ни о чем особо не думая. Сидела где-то глубоко в душе заноза — Тихонов. Что ему надо?

Лучше о нём не вспоминать, не портить настроение. Вот когда насупит холод и слякоть, небо станет серым, а воздух промозглым — тогда и разберёмся с таким же мерзким типом. И — мучило любопытство. Что там вышло у Сельцова с двумя достаточно крепкими парнями? Как он с ними справился? И, главное — что нужно сделать, чтобы вывести из себя по жизни отмороженного Сельцова?

* * *

Читала в и-нете, на какой-то юмористической страничке: «Что такое одиночество? Это когда выходишь из лифта, в коридоре вкусно пахнет, и понимаешь, что пахнет не у тебя».

Папа, конечно, тут же сказал: «Давать определение со слов «это когда» — первый признак неумения говорить», но при этом хмыкнул и быстро глянул на потолок, как будто записал на нём что-то. Значит, мысль понравилась.

И я стала, выходя из лифта, принюхиваться. Если вкусно пахнет — значит, папа дома. Мама готовит на скорую руку. Сварит кастрюлю супа — вот вам, питайтесь. А разогретым супом на лестнице пахнуть не будет. Проверено.

Отец готовит долго и со вкусом. Казалось бы, вот овощное рагу. Порезал, свалил всё в сковородку и перемешивай. Правда, в результате каша получается, но есть можно. Нет, папа простых путей не ищет. Он жарит кабачки отдельно, баклажаны — отдельно, грибы последними, мясо вообще на другой сковородке. И каждую серию разными приправами посыпает. Получается обалденно, и запах стоит такой, что ноги подкашиваются.

Вот и сейчас ароматы висят, как облака. Кажется, их можно потрогать. Я быстро открыла дверь своим ключом и крикнула:

— Пап, это я!

— Ура, — громко и деловито отозвался папа с кухни.

Я сбросила туфли, уронила рюкзак и только взялась за молнию на куртке, как запиликал телефон.

— Лера, ответь, у меря руки в муке! — крикнул отец.

Я схватила трубку радиотелефона в зале.

— Алё!

— Здравствуйте, можно Юрия Ивановича? — поинтересовался незнакомый женский голос.

— Да, минутку.

Я пробежала на кухню:

— Пап, тебя!

— Спасибо. Обуйся, что ты без тапок, — отец сдвинул сковородку с огня и взял трубку. — Алло, здравствуйте, слушаю вас.

Я не ушла. Привычно залюбовалась отцом. Он совершенно не походил на преподавателя университета и редактора толстого журнала. Бывали дома такие гости — маститые-именитые, обрюзгшие и вечно чем-то недовольные. А отец высокий, широкоплечий и часто улыбается. А ещё у него совершенно пиратская борода. Светлая, окладистая. И высокий лоб с залысинами. Когда отец сердится, он похож на Святого Николая с иконы, что висит в кабинете над столом. Но сердится он редко. Сейчас папа нахмурился, но не сердито, а сосредоточенно. Так Дед Мороз слушает стишок на утреннике.

Интересно, кто звонит. Ведь это явно какая-то совсем чужая женщина. Она полностью выговорила имя-отчество отца, а ведь даже ученики в лицо зовут его «Юриваныч». Студенты приходили по вторникам на какие-то чтения, но читали мало, а больше спорили, размахивая руками. В такие вечера хорошо сидеть на подоконнике и слушать их весёлую перебранку. Не очень понятно, о чём говорят, но зато появляется такое чувство, как будто готовится какой-то праздник. И мама, хоть и устаёт на работе, всегда приносит студентам чай и бутерброды. Я помогаю ей. Не из вежливости — просто тоже хочется стать частью происходящего, а не просто зрителем.

Скорей бы уже мама вернулась! До конца её командировки ещё пять дней, плюс один на дорогу. Почти неделя.

— Ну и что вы от меня хотите? — спросил отец в трубку. Встретился со мной глазами, сделал страшное лицо, глянул на мои ноги. Я подавила улыбку и ушла переодеваться в домашнее.

Когда я вернулась на кухню, отец раскладывал по тарелкам овощное рагу.

Я подала вилки и принялась резать хлеб.

— Пап, кто звонил-то?

— Одна маленькая девочка.

— Да ладно тебе. Я слышала, у неё совсем взрослый голос.

— Голос взрослый, — согласился папа. — И ещё некоторые… внешние признаки. Но это ни о чём не говорит.

— Она что, недоразвитая?

Отец сел напротив и мягко улыбнулся:

— Нет. У неё просто начался самый дурацкий возраст.

— Это сколько?

— Года двадцать два — двадцать три. Двадцать пять — край. Но это вряд ли.

— Шутишь, да?

Отец покачал головой.

Я отправила в рот несколько ломтиков жареных овощей и подумала вслух:

— Сейчас в четырнадцать паспорт получают. А в восемнадцать уже все права дают, даже президента можно выбирать. И замуж выходить. Ты всё придумываешь. Нет такой теории, чтобы люди в двадцать лет глупели.

— Зато есть практика, — спокойно отозвался папа. — В девять лет все дети обещают, что никогда не будут пить и курить. То есть понимают, что это глупо и ненужно. А потом почему-то передумывают. Ты, кстати, тоже обещала. Помнишь? А вчера пришла домой вся табаком пропахшая.

— Папа! Ты что! — я даже есть перестала. — Это парни рядом курили!

— Почему-то я думаю, что в девять лет ты не стала бы дружить с курящими мальчиками.

— В третьем классе только дураки курят!

— А в восьмом самые умные?

— А они не из восьмого! Они большие!

— То есть чем старше, тем больше курящих, — с удовольствием подвёл итог отец. — Ты только что подтвердила мою теорию.

Вот всегда так с ним. Говорит вроде полный бред, а ответить нечего. Правильно завуч сказала — парадоксальное мышление…

— Кстати, у тебя в субботу литературный клуб в школе.

— Да, я помню.

— Я так и сказала… А когда самый умный возраст?

— Лет в одиннадцать. Потом человек начинает дурить. И чем старше становится, тем больше думает о себе и меньше слушает старших. К двадцати трём этот процесс доходит до высшей точки. И у многих там и остается. Но некоторым везёт, они попадают в такие условия, где надо работать над собой. И годам к тридцати пяти — сорока вновь доходят до уровня одиннадцатилетних. Снова понимают, что курить, пить и выпендриваться — плохо, что надо слушать тех, кто поумнее, побольше делать, поменьше болтать. Но таких исчезающе малое количество.

Папа налил чаю, достал печенье. Я спросила:

— Как тебе студентов доверили? Ты ведь их не любишь.

— Ты тоже не всех одноклассников любишь, но это не мешает тебе ходить в школу.

— Не всех, это точно. Особенно мальчишек. Почему они такие дураки?

— Они не дураки. Они просто другие. И считают дураками других. Тебя, например.

— Ну, это вряд ли. У меня они половину уроков списывают.

— И это не мешает считать тебя дурочкой, если хочешь знать. Скорее, наоборот.

— Почему?

— Потому что они интересными делами занимаются, пока некоторые глупышки уроки учат.

— Тоже мне, нашел признак ума!

— К сожалению, именно умение устраиваться за чужой счёт способствует успеху в обществе больше, чем ум и знания.

— Ну и на фиг его, такое общество!

— Да ты революционерка! — испуганно отшатнулся папа. Кто его мало знает, поверил бы, а я вижу, что он прикалывается. — Какой ужас, и это моя дочь! В эпоху всеобщей толерантности! Кого я вырастил!

— Во-во, нас уже припарили в школе этой толерантностью. Целые уроки проводят. То классная, то психолог…

— И как успехи?

— Да никак. Кто их слушает?

— Понятно, — пробормотал папа, явно уже переключившись на что-то другое. — Кстати, у нас проблема.

— Что случилось? — с меня тут же слетело всякое веселье.

— Завтра придёт девушка, которая только что звонила. К пяти часам. А у нас дома неделю не убрано.

— У меня завтра Совет. Могу не успеть. Может, лучше сегодня?

— Можно и сегодня. Только без фанатизма. Коридор и мой кабинет убери обязательно. Пыль протри на всех полках. И в кухне порядок наведи на всякий случай. Вряд ли она чай останется пить, но лучше не рисковать. А то потом будет говорить — великим критиком прикидывается, а у самого чашки немытые.

— А ты прикидывался?

— Да не особо. Наши общие знакомые попросили высказать мнение о её сказках, я и высказал. Как есть. А она теперь сатисфакции требует. Придёт с пачкой своих текстов и будет доказывать, что не графоманка.

— И докажет?

— Вряд ли. Жуткие банальности девушка пишет и думает, что Америку открыла. Да и язык штампованный.

— Так зачем ты с ней разговариваешь? Послал бы сразу подальше.

— Нехорошо. Да и жалко. Глупо её произведения выглядят, а она этого не понимает. В издательства рассылает, на конкурсы шлёт. А так, я скажу, ещё десять человек скажет — глядишь, и дойдет.

— Что не надо больше писать?

— Что надо учиться. Успеха добивается не тот, кто талантлив, а тот, кто над собой работает. Доступно?

— Вполне. Пойду-ка, поработаю над ковром, — я собрала посуду в раковину. — И над прочим бардаком, который ты развёл у себя в кабинете.

— К себе в комнату загляни, — хмыкнул папа.

— Ко мне, между прочим, юные поклонницы не приходят! — с удовольствием заявила я. С папой всегда хорошо потренироваться в пикировке.

— Зато поклонники приходят, — не остался в долгу отец.

Я старательно вздохнула, изобразив на лице сожаление:

— Эх, папочка, современным мальчикам до балды, какой у меня бардак. Они его даже не замечают. А вот если я сделаю уборку, то они себя как в музее почувствуют. А сам знаешь, для подростков главное — непринужденная атмосфера!

Папа засмеялся:

— Иди уж, атмосфера. Тебе ещё уроки учить.

Я гордо задрала подбородок и удалилась с видом победительницы. Хотя, думаю, папа специально меня не сажает в лужу в наших перебранках. Слышала я, как он может отбрить студентов, если те выйдут «за рамочки». Может быть, я просто за них не выхожу?

Кстати, надо позвонить Машке, спросить, куда она пропала. Без неё скучновато. Остальные девчонки в классе тоже ничего, но они постоянно чем-то заняты. У них родители помешались на музыкальных школах, лидерских курсах и репетиторах. Многим дышать некогда. А мне с родителями повезло — они никогда не заставляли заниматься неинтересными делами. На литературных конкурсах и олимпиадах по истории я всегда занимаю призовые места, по-английски разговариваю без проблем, а по остальным предметам хватает школьной программы. Городское Студенческое историческое общество, куда записал меня папа, воспользовавшись знакомством, собирается раз в две недели. А в кружок разговорного английского и на танцы мы ходим вместе с Машкой. Если она заболела, придется ходить одной. А с Машкой так хорошо разговаривать — она всё понимает и никогда не спорит ради спора, как любят делать некоторые в нашем классе. И ещё она всегда понимает, когда я шучу, и поддерживает игру.

А где же мобилка… В карманах нет…

Из угла за столом донеслось: «Па-а-а-аслушанье это не моё! Я иду по встречной полосе! Нет ничего лучше, чем несовпаденье, нет ничего хуже, чем быть как все!»

Точно! Я же телефон в рюкзак сунула. Молодец Машка, сама звонит…

Я выкопала трубку из-под учебников.

— Машка, привет! Куда пропала?

— Не поверишь! — отозвался Машкин голос, непривычно хрипловатый и неровный. — Я в больнице лежу! Мне аппендицит вырезали!

— Офигеть! Давно?

— Ночью. Вечером живот заболел, мама «скорую» вызвала. Они меня — раз! И в больницу. А там почти сразу в операционную. Говорят, еле успели!

— Ну, ты даешь! — только и смогла сказать я.

— Ага. Прикинь, вчера всё нормально было, а сегодня лежу в палате с разрезанным пузом!

— Да, неправильно человек придуман. Вот бы сделать «молнию» на животе, и никаких операций!

Машка сдавлено захрюкала:

— Ой, не надо, мне смеяться больно!

— Кстати, ты там как?

— Да ничего. Живот только болит, где разрез. А так — нормально. И вставать пока не разрешают.

— Тебя навещать-то можно?

— Пока нет. Я в какой-то хитрой палате лежу, даже маму не пускают. Мы с ней тоже по телефону поговорили.

— Скучно там?

— Пока ещё не поняла. Весь день сплю, и опять глаза закрываются. Вечером выходи в «аську».

— Не вопрос!

— Ладно, пока…

— Мур-мяу!

Машка отключилась. Я села на край дивана, покачала телефон на ремешке.

Вот за что люблю свою подругу — чтобы ни происходило, она не унывает. Скорей бы к ней пустили, всё-таки скучно ей лежать среди больных. Себя-то Машка вечно здоровой считает, она и со сломанной рукой на велике носилась, её мама чуть с ума не сошла…

В комнату заглянул папа:

— Уборку не начала ещё?

— Прикинь, Машка в больнице! Аппендицит!

— Бедняга. Как она там?

— Ты что, Машку не знаешь?

— Живее всех живых? — улыбнулся папа.

— Ага.

— Машка — оптимист. У таких всегда хорошо всё заживает. Не беспокойся.

Я только вздохнула. Мама уехала, подруга в больнице. Хорошо хоть, папа никуда не делся.

— Ты хоть не пропадай, — попросила я.

Папа посмотрел на меня внимательно и серьёзно.

— Ты тоже.

Совет старшеклассников

Алгебра — вещь, в сущности, простая. Подставляй цифры в формулы, да и всё. Вот в геометрии думать надо. Наверное, поэтому я геометрию больше люблю. А на уравнения можно даже не смотреть. Пока они с ответом сходятся…

Я исчеркала уже полстаницы, стараясь, чтобы никто не заметил, что у меня не получается это дурацкое уравнение.

Математичка, проходя по рядам, заглянула в мою тетрадь. Опустила мне на плечо ладонь (что означало: «не вставай»), и тихо спросила:

— Лера, какая формула у дискриминанта?

— Бэ квадрат минус четыре а цэ, — не задумываясь, ответила я.

— Четыре, — с нажимом повторила математичка.

— Ой, точно, — спохватилась я. Четвёрка где-то потерялась. — Спасибо, Варвара Семёновна…

Математичка пошла дальше:

— Темляков! Ты что, от минус семи девять отнять не можешь?

— Почему не могу? — обиделся Антон, парень неплохой, но местами тормоз. — Два будет.

— Будет. В четверти, — вздохнула математичка.

В классе засмеялись.

— Не хочешь ходить на дополнительные занятия — найми репетитора, — устало посоветовала Варвара Семёновна.

— Нужны мне эти занятия, ага… — пробурчал Антон. — Что я, дурак совсем. Минус шестнадцать будет.

Я досчитала уравнение — теперь всё получалось — и отвернулась к окну. Высокие клёны размахивали золотыми ладошками, сверкающими под ярким солнцем. В класс оно почти не попадало, но стекло в открытом окне отбрасывало на доску солнечных зайчиков. В такой день и настроение безоблачное. Хочется улыбаться навстречу прохожим, а в школе — парням и девчонкам. Только почему-то не улыбаются в ответ ни люди на улицах, ни ребята. Какие-то они загруженные. Неужели погода не на всех действует?

Дверь открылась, и на пороге появилась Светлана Ивановна. Встретилась глазами с математичкой и негромко спросила:

— Азарову можно на минутку?

Варвара Семёновна кивнула, я встала и вышла в коридор.

— Лера, выручай, — тихо, но быстро заговорила завуч. — К нам писателя привезли, он с малышами встречу проводит. Обедом-то мы его накормим, а к чаю совсем ничего нет, даже булочек. Сбегай в палатку, возьми каких-нибудь хороших конфет. Вот деньги.

— Я быстро!

Ларёк с конфетами, чипсами и мороженым прямо напротив школьных ворот. Я даже куртку надевать не стала. Две минуты — и я пронеслась через игровую площадку, потом сквозь маленький парк, и затормозила на переходе. Машин не было, но свет горел красный. Подожду, заодно отдышусь.

Из-за поворота вылетела серебристая иномарка и со свистом промчалась мимо. Фух, как хорошо, что я не стала перебегать дорогу!

У ларька стояла кучка ребят и девчонок, они смеялись и что-то пили из железных банок. Воображалы. Пьют энергетик, а выделываются, как будто у них в руках пиво или алкогольный коктейль.

Смотреть на них не хотелось.

Хрипловатый мальчишечий голос рассказывал:

— А она говорит: «Достал ты меня, Куренков! Или успокойся, или выйди за дверь!» А я ей: «Да пошла ты…» — он сказал, куда именно, и я посочувствовала неизвестной мне учительнице. Компания заржала. Не засмеялась, как смеются люди, которым весело, а загоготала, как гуси: «гы-гы-гы».

— Это фигня, — отозвался другой голос, ломкий и неровный. Его хозяин старался говорить басом, но постоянно срывался и взвизгивал. — Она в туалет к нам завалилась на перемене. Прикинь? А если бы туда не покурить зашли?

Теперь все засмеялись естественнее. А я очередной раз порадовалась, что учусь в гимназии, и у нас такое просто немыслимо.

— Лерка! Привет! — это произнёс третий голос.

Я медленно обернулась.

— Здравствуй, Света.

Когда-то мы дружили. Всё-таки в одном подъезде живём. А потом почему-то перестали. Классе в пятом Светка уже обзавелась своей компанией, из той школы, где она учится. Обычной, что называется, «по месту жительства», номер восемьдесят шесть.

Вся компания стояла в куртках и с сумками. Значит, смылись с уроков, а не просто выскочили до ларька. Или уже отучились? Всего четвертый урок идёт, неужели их так рано отпускают?

— Каким судьбами? — растягивая гласные, пропела Света. — С уроков, что ли, выгнали?

Компания опять загоготала.

— Нет, я здесь по делу, — спокойно ответила я и подошла к окошку. — Вон те конфеты, пожалуйста. Только не с витрины… Спасибо.

— Хочешь к преподам подмазаться? Подарочки покупаешь? — ехидно прищурилась Светка.

Меня передёрнуло. Но я знала, как вывести Светку из себя. Ответ придумался за пару секунд.

— Для адекватного взаимодействия с учителями не нужно подарков. Достаточно просто вести себя соответственно.

Теперь передёрнуло Светку.

— Не прикидывайся умной. Говори простыми словами!

Я пожала плечами и отошла. Сейчас мне в спину должны заржать, они без этого не могут…

Сзади раздался ненатуральный, клоунский смех. Ну, ё-моё, до чего предсказуемые люди. Нельзя же быть такими примитивными.

* * *

Совет старшеклассников собирался в кабинете завуча — уютном, с массивными портьерами и тяжелой деревянной мебелью. Папа как-то сказал — «будуар в стиле барокко». Мне здесь нравилось.

Я села на угловой диванчик. Так, чтобы видеть и тех, кого вызовут на разбор полётов, и руководителя совета — Витьку. Светлана Ивановна всегда садилась за стол за нашими спинами и в ход совета почти не вмешивалась.

Уже начал собираться народ. Я знала их всех — всё-таки в Совет входили люди, известные в школе. В начале года пришли какие-то сонные девицы из десятого, так их быстро выгнали. Витька сказал: «Лучше в кино сходите, чем сидеть здесь для «галочки».

Девятиклассники Мишка и Олег — волонтёры, работают в экологической городской программе. Оба невысокие, крепкие, коротко стриженные и резкие в движениях. Их часто принимают за братьев. Они уже сидели у двери, когда я вошла. За мной прискакал Женька из десятого — вечный ведущий всех концертов, конферансье от Бога. А на вид — шестиклассник. Маленький, лохматый, с серыми глазами и большегубым улыбающимся ртом. Плюхнулся на первое попавшееся место — на этот раз рядом со мной.

Степенно вошла Катька из параллельного восьмого — журналистка из Лиги молодой прессы. Процокала острыми каблучками спрятанных под длинную юбку туфелек и осмотрелась, выбирая, где сесть. Тоже мне, Снежная королева. Я демонстративно вытянула ноги. Хорошо в джинсах, можно как угодно растопыриваться. Катька сигнал поняла и отвернулась. Села в другом углу.

Ввалились девчонки из девятого «В» — их Светлана Ивановна называет «бойцы невидимого фронта», вечно они справедливость отстаивают. Таня и Юля. Они что-то громко обсуждали в коридоре, но в кабинете сразу замолчали.

— Всем привет, — прощебетала Юля, растянув губки в полуулыбке и хлопая ресницами. С таким лицом хорошо шоколадки рекламировать. «Алёнку». Вот Танька — совсем другое дело. Угловатая, резкая, с прищуренным взглядом, она могла запугать даже парней-старшеклассников.

— Привет-привет, — отозвались со всех сторон. Я тоже поздоровалась и махнула рукой — вроде как «садитесь ко мне». Девчонки не возражали, устроились рядом и синхронно посмотрели на большие часы на стене.

— Начальство опаздывает, — недовольно сказала Танька.

— Начальство задерживается. — Витька появился в дверном проёме, как всегда улыбаясь и полыхая огненной шевелюрой. Он явно не стригся к началу учебного года. Волосы у него вились, и вокруг головы словно плясало весёлое пламя. За ним вошел Володька — высокий, сутулый и молчаливый.

— Так, — Витька уселся на своё место за столом. — У нас сегодня пять человек. Черных Костя и Сидоренко Андрей. Седьмой «б». Прогулы. Повторно… Потом Зальцман Сергей, девятый «б». Вызывающий внешний вид. Жалобы учителей. Анжелина Бобрикова, десятый «а». Грубость учителям, вызывающий внешний вид. И Сельцов Игорь, восьмой «б», драка. С кого начнём?

Первым, как обычно, среагировал Женька.

— Кавалеры пропускают дам!

— Все согласны? — Витька обвел Совет глазами. — Отлично. Тогда позовите Бобрикову.

Мишка упруго подскочил и выглянул в коридор.

— Анжелина! — заорал он. — Прошу к нашему шалашу!

Он посторонился, с весёлым удивлением разглядывая вошедшую. Даже негромко присвистнул.

— Вот это пугало, — еле слышно прошептала Таня и сдавленно засмеялась. Какое-то время Совет хихикал, в упор разглядывая десятиклассницу.

Тонкая шея обмотана бусами, цепочками и кулонами. Голова выглядит маленькой из-за короткой стрижки. Волосы выкрашены в черный цвет и торчат, как у мокрого воробья. На лице — слой штукатурки, по которому нарисованы черные тени и кроваво красные губы. Костлявые плечи обтягивает кофточка с огромным вырезом. Живот белеет между узкими джинсами и краем кофты. Хорошо хоть, она к нам передом стоит… Джинсы узкие настолько, что непонятно, как они вообще надеты. Внизу собраны гармошкой — сантиметров пятнадцать надо бы отрезать. И лакированные туфли на шпильках.

Анжелина мелкими шажками вышла на середину, вскинула подбородок и прикрыла глаза. Вроде как «не желаю вас видеть».

— Офигеть, — высказал общее мнение Витька. И понеслось:

— Она вампира играет в кино! Вот и загримировалась!

— Да она и без грима может!

— Не, без грима — только жертву вампира.

— Вы не поняли, чуваки, — негромко сказал Володька. — Человек на жизнь зарабатывает. Девушка, сколько за час берёте?

Анжелина вспыхнула и бросилась к двери. Мишка вскочил, уронив стул, и закрыл собой выход. Бобрикова оглянулась на завуча.

— Почему они меня оскорбляют?!

— Разве? — Светлана Ивановна доброжелательно улыбнулась. — А, по-моему, ребята просто сказали, как ты выглядишь. Вернись на середину.

Анжелина неохотно встала перед нами. Губы у неё тряслись, и через косметику проступил румянец.

— Объясни Совету, Бобрикова, свой внешний вид, — спокойно, будто не было насмешек, сказал Витька.

— Я… Гот…

— Да ну? — обрадовался Женка. — Настоящий? Я давно хотел с готом поговорить. У меня множество вопросов накопилось. Какую музыку вы слушаете? Кто первый употребил слово «готика» по отношению к субкультуре? Какая у вас идеология? Почему так декаданс уважаете?

Бобрикова хлопала подведёнными глазами и молчала.

— Не знаешь, — разочарованно протянул Женька. — А в шмотки вырядилась. Знаешь, как настоящие тру-неформалы называют таких как ты? Позёры!

Последнее слово он выплюнул, как оскорбление. И Анжелина снова вспыхнула:

— Неправда!

— Правда, — вмешался Витька. — Ты ничего не знаешь, просто блестяшками обвешалась и личико разрисовала. Какой ты гот? Ты — обезьянка. Маленькая, глупая обезьянка.

Бобрикова зашмыгала носом и скривила рот. Сейчас тушь потечёт…

— Что, правда глаза колет? — жестко продолжил Витька. — А знаешь, что с позёрами делают тру-готы? Рвут на них маечки и режут джинсы. От пояса — до самого низа. Придёшь домой пару раз голая, начнёшь соображать, что на себя напялила…

— Я не позё-о-о-ор, — прорыдала Анжелина. — Я в тусо-о-овке…

— Вот в тусовке в таком виде и ходи, — сказала Юлька. — А у нас тут гимназия. И правила для всех одни. Ясно тебе?

Бобрикова быстро закивала.

— Ещё раз в таком виде припрёшься — сам твои побрякушки посрываю, — подвел итог Витька. — С этой — всё?

— Грубит учителям, — подсказала Светлана Ивановна.

— Ах, даже так… — нехорошо ухмыльнулся Витька.

— Подождите, — вмешалась Танька. — Скажи, Анжелина, вот мы тебя сейчас прокатили — понравилось?

— Не-е-ет…

— А ведь мы — такие же как ты. Не выше тебя по статусу и не ниже. Мы, можно сказать, на равных поговорили. А вот если бы над тобой малыши из детского сада посмеялись, обозвали бы тебя по-всякому и песком из ведёрка обсыпали. Хорошо тебе было бы?

— Я бы им руки поотрывала!

— Во-во. С малышами все смелые. А теперь задумайся: ты для учителей — как для тебя малышня. Только они — не ты. Они терпят и ждут, когда ты поумнеешь. И руки тебе не отрывают. Только ты не умнеешь никак. Всё куличики из песка лепишь.

— Думаешь, поймёт? — негромко спросила Юлька. Как о пустом месте.

— Не знаю, — вздохнула Танька. — Ну, есть же у человека уши, чтобы услышать, и мозги, чтобы хоть чуть-чуть соображать. Да и вообще…

— И вообще, Бобрикова, ты должна понимать следующее, — вклинился Витька. — Ещё раз в таком виде придёшь или что-то не в тему вякнешь — и снова здесь окажешься. Врубаешься?

Анжелина кивнула.

— Самоутверждайся у себя в тусовке, — брезгливо закончил Витька. — Свободна.

Тяжело и неловко Бобрикова пробежала к выходу. Тушь у неё так и не потекла. Водостойкая. А вот подводка размокла.

— И умойся! — вслед ей крикнул Женька.

Хлопнула дверь.

— Уф, — выдохнул Витька. — Откуда такие берутся?

— Не знаю, — негромко ответила Светлана Ивановна. — Она у нас первый год учится. Не привыкла ещё.

— Как будто у нас таких нет, — тут же встряла Танька. — Зальцман у нас давно, а тоже в списке. С тем же самым.

— А зовите его, кстати, — распорядился Витька. — Будем кучно отстреливаться.

Мишка снова подскочил.

— Зальцман! — гаркнул он в коридор. — На ковёр!

Вошел высокий красивый девятиклассник. Его немного портили длинные волосы, начёсанные на лицо, ярко-оранжевая футболка с надписью: «мы не гоним, это у нас машина мощная», рваные джинсы и вытертые кеды. Одеть бы его по-человечески, какой был бы кадр!

Парень независимо отставил ногу и засунул руки в карманы.

— Крут, — оценил его Витька. — Повыпендривался? А теперь встань нормально.

— Я стою как стою. С ног не падаю.

— А в рог? — предложил Витька.

— «Бронемастер, полегче, не заезжайте», — процитировал Зальцман.

Надо же! Читал «Парня из преисподней»!

— «Друг мой» пропустил, — подобрев, отозвался Витька. — Ладно, Стругацких ты знаешь. А школьные правила?

— Так точно, господин старший бронемастер!

— Давай без чинов…

— Нигде не написано, что запрещается такая одежда. Там весьма обтекаемая формулировка.

— Интересно, почему все эту формулировку нормально понимают, и только тебе она не ясна?

— Не знаю. Может, интеллекта не хватает?

— Тебе?

— Может, и мне, — покладисто отозвался Зальцман. — А может, ещё кому.

— Так-так-так, — пробормотал Витька и обвёл глазами Совет. — Что будем делать с этим фруктом?

Я молчала. Всё-таки первый год в совете, да и учусь не в одиннадцатом и не в десятом. Да что там, даже и не в девятом пока. Не хочу выглядеть моськой, тявкающей на слона.

Остальные молчали тоже. Наверное, думали — а что делать-то?

— На что там учителя жалуются? — спросила Таня. — Здесь не написано.

Неожиданно отозвалась Светлана Ивановна.

— Я расскажу. Учителя жалуются на реплики с мест и комментарии. Но главное не это. В субботу, на отборочном туре конкурса «ученик года» по географии, Зальцман создал такой шедевр, что я хочу его зачитать целиком. Так вот. Слушайте. «В тайге обитают морские котики», «Больше всего мне нравится животные: бегемоты, крокодилы, леопарды, клеопатры», «Звери бывают пушистые, облезлые и красивые», «В Великобритании популярен английский язык», «Расы: арабы, пигмеи и пираты», «Главенствующая религия в США — капитализм», «Из гранита образуются корни деревьев, а из корней — щебень, песок, глина»…

Сначала мы сдержанно смеялись, но потом стали ржать как ненормальные. Зальцман криво ухмылялся. Светлана Ивановна подождала, пока мы затихнем, и продолжила:

— А вот это вообще за гранью добра и зла: «В Австралии много таких растений и животных, которых нет нигде, кроме Америки. Например, знаменитое дерево, которое растёт корнями вверх — баобаб». Ты там ничего не курил перед тестом?

Зальцман криво улыбнулся:

— Водку мы пьём для запаха, дури своей хватает…

— Заметно… Ну и для финала: «Страус ЭМО», «Страны обозначают на политической карте мира с помощью указки», и «Трудовые ресурсы — это часть населения в трудном возрасте». Похоже, ты сам у нас в трудном возрасте, Серёжа.

Зальцман умильно развёл руками.

— Юморист, — прокомментировал Витька. — Задорнов. В КВН готовишься?

Приоткрылась дверь, и заглянул незнакомый парень:

— Ребята, можно?

— Нельзя. У нас Совет, — строго сказал Мишка.

— Я как раз к вам… Вы сейчас Серёгу разносить будете, а он не виноват!

— А кто виноват?

— Я.

Витька недоумённо оглянулся на Светлану Ивановну. Завуч неопределённо шевельнула плечом и улыбнулась.

— Заходи, раз виноват, — решил Витька. — Рассказывай.

Парень прошел на середину и встал рядом с Зальцманом. Обычный старшеклассник — брюки, рубашка, начищенные туфли, аккуратная причёска.

— Глупо получилось, — сказал парень. — Мы хотели проверить. Говорят, конкурс «ученик года» никакой не конкурс. Заранее решено, кто его выиграет. И поэтому никто не читает, что мы пишем. Особенно на отборочных.

— И как? — подал голос Женька. — Читают?

— Ага, — печально вздохнул парень. — Я ничего придумать не смог, просто написал с ошибками. А Серёга вот…

— Не го́ните, значит, — глядя на футболку Зальцмана, протянул Витька. — Машина, значит, мощная… Раздел юмора она потянет?

— Что? — удивился Зальцман.

— Люди, — Витька оглядел нас сияющими глазами. — Мы в газете анекдоты из и-нета перепечатываем. А здесь такое дарование пропадает.

— Точно! — обрадовался Женька.

И все зашумели:

— Идея!

— Классно придумал!

— Наконец-то у нас будут нормальные приколы!

Зальцман и его одноклассник удивлённо переглянулись и заулыбались. По-хорошему так.

— Нет, — сказала вдруг Юля. — Не пойдёт. Член редколлегии — он же в Совете. А как мы его возьмем в таком виде? Что другие скажут, типа Бобриковой?

Зальцман перестал улыбаться.

— Я цивильно оденусь, — тихо сказал он. — Честно. Если возьмёте.

— По рукам, — серьёзно ответил Витька. — Послезавтра на восьмом уроке как раз газету будем делать. Если хотите, приходите вместе.

Парни закивали.

— Только ты на уроках выступай поменьше, ладно? — попросил Витька. — А то нам неудобно за тебя будет.

— Я лучше фельетон напишу, — задумчиво отозвался Зальцман.

— Приноси, почитаем. Идите, ребята. Нам надо дальше работать…

Когда за ними закрылась дверь, Витька устало глянул в список:

— Кто следующий?

— Давайте прогульщиков, с ними быстро, — предложила Юля.

— Тогда лучше их оставить на закуску, — здраво возразила Таня и обернулась ко мне. — Давайте этого, с дракой. Лера, из твоего класса?

— Да.

— Агрессивный?

— Вот то-то и странно, что нет. Тихий обычно.

— А что не поделили-то?

— Понятия не имею. Меня в тот день в школе не было.

— Жалко. Ну, Мишка, зови.

И вошел Сельцов.

* * *

Он встал перед нами — самый обыкновенный пацан. Серые джинсы, чёрная футболка с длинными рукавами, тёмные кроссовки. Только волосы придавали ему некоторую индивидуальность — светлые, немного вьющиеся, спутанные и падающие на глаза. Да и то, причёской он выделялся у нас в гимназии, а на улице таких — сколько хочешь. Папа называет их «социальные невидимки» — они мгновенно растворяются в толпе, слившись с тысячей таких же невыразительных типов.

— Сельцов, — тоном прокурора начал Витька. — Объясни совету, что за драку ты учинил?

— Не ваше дело, — бесцветно отозвался Сельцов.

Какая наглость! Я задохнулась от возмущения. Ладно, это не старшеклассников ругать, здесь я могу развернуться вовсю!

— Ошибаешься, — сказала я. — Это дело Совета.

Сельцов бросил на меня презрительный взгляд и отвернулся. Да кем он себя считает?!

Витька задумчиво пробормотал:

— Интересно, кто-нибудь нам может объяснить, что произошло?

Светлана Ивановна ответила:

— Это трудно назвать дракой. Он просто избил двух одноклассников.

— Один? — с сомнением глянув на Сельцова, переспросил Витька. — Двоих? Мелких каких-нибудь?

Это верно, у нас мальчишки как из разных классов. Кто-то так и остался ещё пацаном, а некоторые учителей ростом перегнали. Но эти-то двое…

— В том-то и дело, что нет, — объяснила я. — Пострадавшие совсем не мелкие. Скорее, наоборот.

— Да? — ещё больше заинтересовался Витька. Ну-ка…

Он встал, подошел к Сельцову и взял его за запястье. Глянул на костяшки пальцев.

— Отвали! — Сельцов выдернул руку.

— Спокойно, — отозвался Витька, возвращаясь на свое место. — В общем, всё ясно. Чувак ходит на единоборства. Я прав?

— Это тоже не ваше дело, — отсутствующим тоном ответил Сельцов, глядя поверх голов.

— Послушай, — Витька говорил с непробиваемым спокойствием. — Я на твоей стороне. Отметелить двоих в одиночку — это круто. Но и ты нас пойми. Мы ведь не можем никак не реагировать. Всё-таки такое событие у нас — ЧП. А мы понять не можем, в чём дело. Ведь наверняка была причина?

— Была.

— Какая?

— Не ваше дело.

И тут я не выдержала. Раздражение выплеснулось наружу.

— Не будь свиньёй, Сельцов! Тебе хотят помочь, а ты выпендриваешься!

— Мне не нужна ваша помощь.

— Крутого играешь? Киношек насмотрелся? Тебе руку протягивают, а ты от неё отмахиваешься. Я бы на твоём месте…

Он вдруг подобрался и мотнул головой, откидывая волосы со лба. Глянул в упор очень тёмными глазами. И процедил сквозь зубы:

— На моём месте? А ты была на моём месте? Ты же ничего не знаешь!

— Там и знать нечего! — в запале ответила я. — У тебя серая, никчёмная жизнь!

— А ты — дура, — со скукой ответил Сельцов и снова отвернулся.

Тёмная волна бешенства поднялась откуда-то из живота и накрыла меня с головой. Я ещё успела увидеть, как Витька угрожающе приподнялся, как вскочил Мишка, но тут в глазах потемнело, а ноги подкосились. Так бывает, когда долго сидишь на корточках, а потом резко встанешь. Но ведь я не вставала!

Уши заложило, стало трудно вдохнуть. Последняя мысль — я что, теряю сознание? А потом под спиной оказался твёрдый пол, и где-то высоко прозвучал резкий, очень громкий голос Светланы Ивановны:

— Помогите ей сесть!

Вокруг затопали, но никто даже не прикоснулся ко мне. Я протерла глаза. Вот не знала, что у меня такие жесткие ладони… За ними начинались рукава черной футболки. Голова казалась легкой, не было привычной тяжести волос. Я подобрала под себя ноги — длинные ноги в серых джинсах.

Напротив на стул аккуратно усаживали… меня. Я сразу узнала свои джинсы с вышивкой, строгую шелковую кофточку и светлые косы, переброшенные на грудь. Все столпились около той, неправильной меня, а на меня-настоящую никто не обращал внимания. Та, другая Лера, открыла глаза и обожгла меня взглядом, полным ненависти и боли.

— Ну, что? — беззвучно шевельнулись её губы, но я почему-то понимала каждое слово. — Оказалась на моём месте? И как тебе там?

Так не бывает

Мы сидели на лавочке, засыпанной кленовыми листьями. Солнце нагревало нам макушки. Я разглядывала своё новое тело — костлявое и большерукое.

— Изучай, изучай, — неприятно проскрипел Сельцов моим голосом. Боже, неужели я так говорю? — Тебя впереди ждут ба-а-альшие сюрпризы.

— Тебя, между прочим, тоже, — отругнулась я.

— Допрыгалась?

— При чём тут я?

— А ты не догадываешься?

Я отвела волосы с лица и посмотрела на Сельцова. Он сидел, некрасиво ссутулив мою спину, и ковырял землю носком моей туфельки. Это было дико.

— Этого не может быть, — сказала я.

— Я же сказал, что ты дура, — губы на моём лице скривилась. — Сидишь в чужом теле и бормочешь: «не верю, не верю»!

— Послушай, Сельцов…

— Какой я теперь Сельцов! Сельцов теперь ты.

И я почему-то не возмутилась. Прислушалась к себе.

Мысли и чувства оставались прежними. А ощущения — нет. Во-первых, глаза Сельцова оказались лучше моих. Сейчас я могла разглядеть листья на самых верхних ветках. Раньше они сливались в одно размытое пятно. А вот запах осени ощущался намного слабее. Кроме того, я ещё не научилась двигаться в этом теле плавно. Руки-ноги дергались, и со стороны, наверное, это смотрелось забавно. Похожие проблемы были у Сельцова — бывшее моё тело двигалось вяло и некрасиво.

Получилось, что я осталась собой только на половину.

Когда-то давно, ещё до школы, папа учил меня кататься на велосипеде. Пока я смотрела на него со стороны, вопросов не возникало. А когда я села в седло… Вроде и педали кручу — я, и рулю — тоже я, но велик живёт своей жизнью. То поедет непонятно куда, то на бок валится, то встанет как вкопанный. Кучу синяков набила, пока мы не слились с ним в одно целое.

Вот и сейчас я не чувствовала единения с телом. Простые движения, которые раньше делались сами собой, теперь приходилось контролировать. Поэтому ни на секунду не удавалось забыть, что я больше не я. Я теперь — мы. И Сельцов в моём теле — не он и не я… Кстати, у него ведь есть имя…

— И мне надо привыкать говорить о себе в женском роде, — задумчиво сказал Игорь-я. — А тебе — в мужском.

— Ты думаешь, это навсегда? — я по-настоящему испугалась. Даже первый страх, там, на Совете, был не таким. Тогда был шок, и больше удивления, чем страха. А теперь…

Игорь-я негромко сказал:

— Не знаю.

И я представила себе всю жизнь. Чужую жизнь, которую мне придётся прожить.

Приходить в чужой дом. Жить с чужими родителями. Мыть и одевать чужое тело. В то время, когда кто-то будет что угодно вытворять с моим… Потом бриться, служить в армии, и до самой смерти носить чужое лицо…

На своём месте я бы заплакала. А сейчас глаза остались сухими. Только зубы почему-то сжались, и вздёрнулась голова. Взгляд сам собой заскользил по верхушкам деревьев.

Игорь-я спросил:

— Что делать будем?

Я пожала плечами. Вернее, хотела пожать, а получилось, что передёрнулась, как от озноба.

— Ты же у нас умная, — усмехнулся Игорь-я. — Придумай что-нибудь.

— Придумаю. Пока я точно знаю, чего делать нельзя.

— Чего?

— Рассказывать кому-то, что случилось.

— Да я и не собирался. Тьфу, блин. Не собиралась.

Я немного подумала и предложила:

— Давай, когда мы вдвоём, будем говорить о себе, как привыкли. Я — в женском роде, ты — в мужском. Всё равно ведь я знаю, что ты не я, и наоборот. Глупо получается.

— А ты думаешь, мы часто будем вместе? — недоверчиво поднял бровь Игорь-я.

— Конечно. А с кем ещё можно обсудить ситуацию? Да и потом, ты думаешь, я вот так, с ходу, смогу изображать тебя, а ты меня? Нам нужно многому друг друга научить.

— Действительно… Кстати, а ты не хочешь рассказать всё своему отцу? Он у тебя прикольный дядька.

— Прикольный-то прикольный, но, знаешь, как он любит говорить? Самые недоверчивые люди — это фантасты и экстрасенсы. Потому что и те, и другие точно знают, что есть на самом деле, а что придумано.

— Он что, экстрасенс?

— Вроде нет. Но он критик и фантастику хорошо знает.

— Думаешь, он нам не поверит?

— А ты бы поверил?

— Вряд ли.

— Ну и куда отправят двух подростков, которые будут настойчиво утверждать, что поменялись телами? Догадываешься? Я в дурдом не тороплюсь.

— Самое страшное не это, — задумчиво отозвался Игорь-я. — Хуже всего будет, если нам всё-таки поверят.

— Почему?

— Думаешь, нам тогда позволят по улицам разгуливать? Ещё дальше запрут, чем в психушку. В институт какой-нибудь закрытый, и будут изучать. Ты хочешь, чтобы тебя забрали на опыты?

— Твои родители тебя отдадут? — изумилась я.

— А их и не спросят. Как и твоих.

— А если они никому не скажут?

Игорь-я грустно посмотрел на меня.

— Знаешь, взрослые почему-то всегда против детей объединяются. У них как будто сговор. Вроде бы дети им не чужие, а свои собственные. Но почему-то мамы не за них, а за учителей.

— Неправда, — заспорила я и поняла, что Игорь-я прав. Да, мой папа — за меня. С мамой сложней.

Подул ветер, и с клёна спланировало несколько листьев. Один опустился на мне-Сельцову на голову, другой — Игорю-мне на плечо. Мы потянулись к ним одновременно. Я — к бывшему своему телу, Игорь — к бывшим своим волосам. Я почему-то смутилась и опустила руку. А Игорь-я взял лист и вдруг улыбнулся:

— Надо привыкать. Пойдём ко мне, покажу, где что.

— А у тебя кто дома? — испугалась я.

— Да никого. Предки придут не раньше семи.

— И что мне тогда делать? — запаниковала я. Сейчас, уже совсем скоро, мне придётся жить чужой жизнью.

— Да ничего. Мама спросит: «Уроки выучил?», ответишь: «Выучил». Проверять она не будет. Спросит: «Как дела в школе?», скажешь — «Нормально». Вот и всё.

— А если она ещё что-то спросит?

— Не спросит.

— И что, твои родители каждый день повторяют одно и то же? Как роботы?

Игорь-я посмотрел на меня колючими глазами. Не думала, что на моём лице можно сделать такое непримиримое выражение.

— Ладно, — быстро сказала я. — Там посмотрим. Но пошли лучше сначала ко мне. Папа придёт к пяти и будет занят. А потом мы с ним поговорим.

— О чём?

— Есть одна идея. По дороге расскажу.

* * *

До прихода отца я успела показать Игорю всю квартиру. Потом на лестнице раздались голоса, щелкнул замок, и папин голос мягко произнёс:

— Давайте продолжим нашу беседу в кабинете…

Хлопнула дверь, и слов стало не разобрать.

Мы засели в моей комнате. Игорь-я пристроился на краешке дивана и огляделся.

— У вас уютно.

— Ага. Смотри, учебники вот здесь, на полке. Ручки-тетрадки — в верхнем ящике стола. Будешь уроки учить — просто передвинешься, чтобы тебе комп не мешал.

— А у тебя машина какая?

— В смысле? — я не сразу поняла, чём он. — А, ты про компьютер… Мощный какой-то, я точно не знаю. Папа год назад покупал, сказал, самый крутой, чтобы с запасом. Показать?

— Ну, если его без тебя можно будет включать…

— Можно, конечно. Ты же должен быть как я. Если к компу не подойдёшь, будет подозрительно… Вот, смотри.

Хорошо, что файл с дневником запаролен — когда-то я «закрыла» его просто ради интереса. Можно не волноваться. А все прочие файлы у меня не секретные. Лишь бы он в «аське» от моего имени не писал!

У компа время летит быстро. Не знаю, сколько мы просидели. На часы я посмотрела, только когда в коридоре снова раздались голоса.

— Вы так ничего и не поняли! — резко бросил высокий женский голос. Молодой и неприятный, визгливый.

— Увы, — ответил папа. Судя по голосу, он улыбался. — Где уж мне, старику, понять молодёжь!

Собеседница юмора не поняла.

— Моей мамочке побольше вашего будет, а она старушкой себя совсем не считает. Как и бабушка, впрочем. Это страшно, что вы себя таким считаете, правда, страшно. Аж как-то даже холодно стало.

— А вы одевайтесь теплее, — спокойно отозвался отец. — Осень, простудиться недолго.

— Я с вами серьёзно, а вы…

— Не обижайтесь.

— Я обижаюсь только на близких людей. А их от силы десять. Остальные — кто они такие, чтобы на них обижаться?

В голосе гостьи звучали истерические нотки. Или близкие слёзы. Папа, наверное, это тоже слышал. Он сказал:

— Мне жаль, что ничем не могу вам помочь. Хотя, если вы подумаете надо моими словами…

— Да-да, — зло перебила девушка. — Я слышала уже, что мои сказки — это не литература. Но хочу на прощание рассказать историю… Одного астролога пригласили принять участие в научной конференции. Он сдуру согласился, а когда приехал, выяснил, что туда собрались ученые-астрономы со специальной целью: доказать в очередной раз всему человечеству, что астрология — не наука. И его позвали, оказывается, в качестве мальчика для битья. Чтобы пинать на глазах у почтеннейшей публики. Как вы это любите…

Папа молчал. Гостья вздохнула и продолжила:

— Ему это все, конечно, не понравилось. Но ехать обратно было по какой-то причине нельзя. Вероятно, дорога уже оплачена организаторами — ну, как водится, нужно отработать. В первый же день за завтраком мудрый астролог громко сказал неодобрительно разглядывающим его астрономам: «А знаете ли вы, господа, что астрология — вовсе не наука?» Господа опешили. Они-то рассчитывали сами эту фразу твердить дружным хором на протяжении трех суток, с утра до ночи, чтобы заезжему гостю, колдуну проклятому, было больно и обидно. «А что же это такое, если не наука?» — спрашивают они наконец. «Астрология — это искусство», — объявил астролог. И тогда астрономы расслабились, обрадовались, стали подсаживаться за его столик, знакомиться, хлопать по плечу.

Она говорила пренебрежительным тоном, и в нём слышалось — вот такие вы, «серьёзные люди». Папа никак не комментировал. Я представила, как он стоит, сложив руки на груди и прислонившись к косяку. И смотрит внимательно, без улыбки. Не дождавшись реакции, писательница продолжила:

— Никакого публичного избиения так и не получилось. Напротив, астрономы то и дело подкарауливали гостя в темном коридоре и, смущенно озираясь по сторонам, просили составить гороскоп — им и членам их семей. Потому что если астрология не наука, а искусство — значит, вполне можно ученому человеку ею пользоваться. Это вроде как в кино ходить или книжку читать. Ничего страшного. Вдохновившись этим примером, спешу вас заверить: то, чем занимаюсь я, конечно же, не литература. Совсем не литература. Ни в коем случае не литература. Упаси Боже. Так, искусство.

Последние слова она произнесла горько и устало. Сейчас папа должен сказать: «Ваша точка зрения тоже имеет право на существование». Но он ответил:

— У вас жуткая каша в голове. Литература и искусство не существуют отдельно друг от друга. Откройте словарь и посмотрите. Вы ищите для себя уловки, отговорки, чтобы не внять голосу разума. И таким образом, просто зря тратите время. Свое и тех, кому приходится вашу банальщину читать. Потом, когда станете старше, вы сами увидите…

— Я никогда не стану старой! Никогда не стану взрослой в этом вашем смысле! — закричала гостья. — Никогда я не назову себя старухой! Пусть у меня лучше язык отвалится! Теперь я понимаю, почему мои сказки не хотят публиковать! Из-за критиков, из-за тех, кто разбирает чудеса на кусочки, стремясь докопаться до внутренностей, их истинной сущности, разобрать, разложить по полочкам, чтобы был порядок. Из-за тех, кто считает себя стариками. Из-за таких, как вы!

Хлопнула дверь, и всё стихло.

— Крут у тебя папаша-то, — с восхищением сказал Игорь-я. — Как он эту дуру отбрил!

— Почему дуру?

— Она верещит, как поросёнок. Разве так говорит тот, кто прав?

По коридору к нам шёл папа, грохоча жесткой подошвой туфель по паркету. Даже не переобулся! А я, между прочим, вчера пол мыла!

Игорь-я тоже услышал шаги и вскинул растерянные глаза. Мои глаза! С совершенно телячьим беспомощным выражением. Неужели я так же смешно выглядела, когда не знала, что делать?

— Ничего, — прошептала я. — Справимся. Давай.

Папа вошел, и я встала. Для отца — поднялся какой-то нескладный парень. Он кивнул мне и оглянулся на Игоря-меня.

— Это Сельцов. Мой одноклассник, — легкомысленно произнёс Игорь-я.

Боже, что за тон!

Папа внимательно посмотрел на меня-Сельцова и протянул руку:

— Юрий Иванович.

— Игорь, — ответила я.

В его рукопожатии чувствовалась уверенность и сила, но при этом — аккуратность и уважение. Не знала, что всё это можно передать из ладони в ладонь и всего за несколько секунд.

— Рад гостю, — доброжелательно сказал отец. Если я приведу домой медведя, отец так же заинтересованно улыбнётся и предложит чаю. Или мёда — что там медведю предлагают?

— Папа, — продолжил Игорь-я. — У нас тут спор возник. Вот он хочет написать фантастический роман про парня и девчонку, которые поменялись телами. А я ему говорю, что это избитый сюжетный ход. Одних фильмов на эту тему снято тысячу штук.

— Ну-ка, ну-ка, — папа сел на диван напротив меня. — Расскажи, это интересно.

— Интересно? Но про это ведь тысячу фильмов сняли?

— В хорошей книге главное — не опорная точка сюжета, а персонажи. Картонные они или живые. Если читатель поверит в твоих героев, будет совершенно неважно, какое фантастическое допущение ты взял.

— А как же сюжет?

— Сюжет, конечно, должен быть непротиворечив, логически выстроен от экспозиции и до кульминации… Я понятно объясняю?

— Да, мы проходили по литературе, — кивнула я-Сельцов, и проклятые волосы снова упали мне на глаза. — И всё? Можно писать о чем угодно?

— Практически, да.

— Но не получится ли тогда банальщина?

— Подслушивать нехорошо, — улыбнулся отец.

Я изобразила смущение. Вернее, попыталась изобразить. Лицо Сельцова подчинялось плохо, оно казалось жестким, застывшим. Как он с таким живёт?

Папа спокойно продолжил:

— Если у тебя ничего нет, кроме затасканного фантастического элемента, получается банальность. Волшебники, например, сами по себе уже надоели. Чтобы получилась сказка, надо, чтобы они ещё делали что-то интересное. Так и звездолет сам по себе не делает текст фантастикой… Поэтому важно, как ты сыграешь в эту игру. Должно быть понятно, какую мысль ты хочешь выразить своим произведением. Что ты хочешь сказать?

— Не знаю. Наверное, что жизнь иногда преподносит неприятные сюрпризы. Вроде бы всё хорошо, и вдруг — бац! И мир взорвался.

— Ну, для этого не обязательно менять героев телами. Под эту мысль подойдёт любой криминальный боевик. Или фантастика катастроф. Сам говоришь — «мир взорвался». Летящий к земле астероид волне годится.

Папа, как обычно, в своём репертуаре. Вместо того чтобы помочь, ещё больше запутывает.

— Так что мне, не писать, что ли?

— Почему не писать? — усмехнулся отец. — Сейчас многие пишут по принципу «пойду туда, не знаю куда», даже взрослые авторы. Может, и вылезет идея, да и сюжет прорисуется. Но тогда — второй вопрос: герои. Они — какие?

— Парня я с себя списываю, — бухнула я-Сельцов. — А девочку — с неё.

Папа оглянулся на того, кого принимал за свою дочь.

— Смотри, тебя канонизируют в литературе.

— Больно надо, — буркнул Игорь-я.

— А почему такой выбор прототипов? — снова обратился ко мне отец.

— Ну, себя я хорошо знаю. А Лера мне просто нравится.

— Упырь, — еле слышно произнёс Игорь-я.

Папа вдруг закрыл глаза. Покрутил головой, встряхнулся, посмотрел на меня внимательно и снова зажмурился.

— Ну-ка, скажи ещё что-нибудь.

— В смысле? — растерялась я.

— Вот что, мои дорогие, — папа посмотрел на нас по очереди. Удивлённо и обиженно. — По-моему, вы меня дурачите.

Игорь-я дернулся, словно сбежать хотел, но передумал.

— Когда говоришь ты, — продолжил папа, глядя на меня-Сельцова, — я слышу интонации своей дочери. А в тебе, — он оглянулся на Игоря-меня, — я Леру совершенно не узнаю.

— И что? — выдавила я.

— А то, что никакую повесть никто не пишет. Это случилось с вами на самом деле. Я прав?