Весеннее

От автора

От автора

Данное произведение не претендует на историчность, в связи с отсутствием в распоряжении автора подразумеваемых объективных свидетельств. Тем не менее, если есть желание воспринять текст именно так, как подразумевалось автором произведения, предлагаю учесть следующие моменты при прочтении.

Структура произведения

В первой главе повести — полностью, а в остальных двух — отчасти время действия — ориентировочно 6-7 века н.э. или ранее.

Основное действие второй и третьей главы происходит примерно в наши дни, ранее 2020 года.

Основное место действия «исторической» части произведения — северо-западные области Европы.

О прочтении имён

Все эти имена очень древние. Это даже не олд норс, а раньше. Реконструированы из протоскандинавских/древнегерманских.

Eldjárn – в произведении Эльдъярн.

Значение: огонь + железо

Эдьдъярн произносится в современном исландском ближе к Эльтьяртн (ль - тоже глухой звук), но это тоже неточно, нет у нас соответствующих звуков, и согласные звонкие. А что в олд норсе было - точно не известно.

Hæra – в произведении Хеара

Смысл: седина, старость; также серебристо-белый цвет, обычно связываемый со старостью.

Читается примерно Хэара или Хеара, или Хэра, это всё условно, на самом деле там дифтонг, как в английском bear.

Húnvǫr – в произведении Ху́нвёр, ударение во всех именах всегда на первый слог.

Значение: медвежонок (или детёныш вообще) + второй элемент имени более неоднозначный: то-ли внимательный, заботливый, то ли весна или женщина в поэтическом смысле.

AluniR - в произведении Алунир

Установить точный смысл сложно.

Варианты: благородный, храм, целый (в смысле весь, достигший максимума), всеобщий, либо защита, удача, а также колдовство.

Второй вариант имени Ölnir

Ǫlnir Этот звук похож на английский в слове bird помесь Ё, Э и О

Глава 1 Луна и солнце

Эльдъярн обернулся на оклик птицы, луч, брошенный солнцем в снег, чуть не дотянулся до серой птахи, спорхнувшей, едва взгляд человека её коснулся. Это обыденное событие стало эхом – окликом, в момент, когда грядущий свет и миновавшая тьма стали вровень.

Ожёг летящей хладной нежностью мир, пролетела позёмка, солнечный свет из-под шлема солнца рассыпался, приник к земле.

Ряд схожих моментов и вихрь свершений между ними. Разомкнулся круг, и началось новое.

Девятью вехами ознаменовавшись.

Первое. Встреча

Волк вышел к нему, и они смотрели друг на друга некоторое время, затем зверь ушёл, а Эльдъярн вернулся к коню, верному другу явно что-то не понравилось, «волчий дух чует», понял Эльдъярн и сказал коню спокойно и настоятельно:

— Привыкай.

И конь смирился, Эльдярну он верил, что бы с ним ни случалось, и куда бы это доверие не вело его.

Солнце совсем недавно начало вновь прибывать. До весны было изрядно далеко, но само солнце всё-таки как будто бы чуть да изменилось, стало ближе.

Ночью он видел новорождённую луну во сне. Волком бежал куда-то по снегу. Поодаль вилась птица, он не видел её, но знал – невысоко парит. И было явное ощущение, что волк и птица куда-то следуют именно вместе.

Втрое. Корабль

Седые волосы были у Хеары от рождения. Птичьи пёрышки она собирала и вплетала в плащ с самых малых лет. Поначалу, когда она была несмышлёной совсем, мать эти пёрышки с плаща очищала, но со временем перестала. Смирилась.

Прошло достаточно времени с тех пор. Хеара перестала считаться несмышлёнышем. К ней частенько обращались за советом, вот и теперь:

— Что ты видишь, кому владеть кораблём вернее всего?

Посмотрела Хеара на означенный корабль, потом не на людей, на лес оглянулась, вернее, на пронзительную синь над ним и ответила:

— Эльдъярну, — ответила Хеара, и, хотя не все были тем довольны, никто не возразил.

Третье. Огонь

Эльдъярн был далеко, когда дом его, что стоял неблизко, со скопищем строений у моря, сгорел.

Спалил дом Эльдъярна человек по имени Алунир. Пришёл туда со многими людьми, человеков выгнал и вошёл внутрь с женщиной по имени Ху́нвёр. А потом вышел он один, дом разгорелся, тогда уже и Ху́нвёр выбежала.

Люди, живущие окрест, поджогу совершённому не обрадовались, но дома Эльдярна уже не было, и Алунир обещал уладить дело с Эльдярном, когда он вернётся, так, что «никто не скажет, что плохо он, Алунир, это дело уладил» — это он при всех сказал.

Хеара промолчала об этом деле, хотя её спрашивали. Людей Алунир привёл немало, и вели они себя мирно с тех пор. Некоторые весьма искусны оказались в строительстве и других ремёслах. Люди говорили меж собой, что неизвестно вообще, вернётся ли Эльдярн. Хеара однажды услышав толки о том, сказала:

— Чем началось, тем закончится, чем закончится, тем начнётся.

Четвёртое. Путь

Эльдъярн вернулся.

Трижды Эльдъярн и Алунир говорили, но дело между ними не решилось.

Те, кто согласились, что Эльдъярн был прав, а их было немного, собрали то, что сочли своим, и чужого взяли заодно тоже.

Хеара не ушла из города с Эльдъярном, она осталась, но отдала она брату особый клад, пять золотых вещей. Самое ценное, что было в том городе.

А прежде чем отдать ему сокровища, она колдовала над ними.

Когда корабль Эльдъярна ушёл, Алунир узнал о случившемся и сказал:

— Зато Хеара умрёт.

И возразил ли кто на эти слова — неизвестно.

Узнав о словах Алунира, Хеара пришла к нему и сказала:

— Я не хочу умирать, боюсь той смерти, что ты мне готовишь, знай, Эльдярн сложит то, что ты хотел бы вернуть, туда, куда я ему указала. Отвези меня, куда укажу, и я узнаю землю, где легло сокровище.

Алунир не сразу поверил Хеаре, он по-разному её спрашивал, но она твердила своё. По весне же как раз готов был ещё один корабль. Алунир взял Хеару и ушёл на том корабле с половиной своих людей, с тех пор никого из них там больше не видели.

Пятое. Клад

Хеара сказала Эльдъярну, передавая золото, что земля, где будет лежать золото оное, станет землёй богов. Она сказала, что это случится нескоро и не навсегда, но будет.

Эльдярн пошёл на запад. В той стране, которую счёл краем света заходящего солнца, он оставил золотой клад.

Прошло время.

Была битва, много людей Эльдъярна не пережили её. Они пришли на трёх кораблях, а уходило два.

Шестое. Пробуждение

Алунира Хеара обманула, хоть и не солгала.

Она привела его корабль к пустому острову посреди моря, там была гора, и над ней вился дым, люди не хотели идти к острову. Хеара сказала, что времени много не уйдёт на то, чтобы добраться до сокровища, обещала, что они успеют уйти, и напомнила, что очень хочет жить.

Алунир дал ей обещание, что, когда они вернутся, он попросит её указать то дело, которое для неё он мог бы исполнить, и сказал, что исполнит всё, что она тогда скажет, если только это не будет для него унижением.

Хеара кивнула и благодарила его за милость, она сказала, что и не надеялась на подобное, и в её глазах были слёзы, все поверили, что она очень хочет вернуться домой.

Весна уже расцвела в то время, но на острове не заметно было её следов, как не осталось ни следа и от тех, кто вскоре увидел подземный огонь.

Но когда огненная гора успокоилась и притихла, появилась над островом птица, может, она прибыла с одной из сторон света. Несколько раз облетев остров, птица вскрикнула, так как если бы её ножом ударили, и полетела прочь.

Седьмое. Новое

После без славной битвы Эльдярн пошёл на восход солнца, прежний свой дом они обошли стороной.

Путь задуманный был удачным. И, видно в уплату за то, море забрало корабль Эльдъярна, когда он с малым количеством людей собрался вроде бы недалеко и ненадолго.

Эльдъярна море вернуло к людям живым.

И все, пришедшие с Эльдъярном, довольно скоро обрели новый дом и не сожалели об утраченном и о недоступном.

Восьмое. Предано

Вместе с Алуниром в город у моря пришла женщина по имени Ху́нвёр. Она упоминала, что её звали прежде Минор и как-то ещё к этому, но никто не слушал, потому как она пришла не как свободная женщина. Но она была искусна во многих делах, и случалось, говорила о таком, чего и Хеара не ведала. О землях на юге она рассказывала много интересного, утверждала, что там родилась. Ещё она говорила, что Алунир увёл её оттуда, дав клятву её отцу, которого убил, что будет о ней заботиться, и когда она говорила об этом, злые слёзы в её глазах видели многие. Но во всякое другое время она вела себя доброжелательно.

Эта Ху́нвёр устроила так однажды, что в городе у моря случилось ещё одно злое дело.

Девятое

Обо всём этом стало ведомо хозяйке яблоневого сада, которую в своё время встретил Эльдьярн.

Все девять означенных вех стали ей известны за несколько дней до времени равенства дня и ночи.

А потом вот что случилось.

Утренняя заря отцвела своё. Но ещё в воздухе живо было её воспоминание. По обе стороны от узкого корабля, на земле и на воде, словно бы ещё танцевали лёгкие розоватые отблески, легко, на грани случайного взгляда. На земле, и на небольших островках талого серого снега, и на реденьких ярких нежных росточках свежей травы. Ветра совсем не ощущалось, случилось редкое здесь затишье.

— Ну, ежели вернусь, уж не как гость.

— Что говорить о том, ты же ещё не решил, возвращаться ли. — Хозяйка гостю задорно улыбнулась и отступила, давая понять, что ничего более ни говорить, ни делать на прощание не следует.

Он отошёл поодаль, подобрать некоторые вещи, но до него донеслось ещё несколько слов, которыми совсем тихо, искренне не желая, чтобы и он услышал, женщины перемолвились между собой.

— Он не вернётся, так ведь? — тихонько сказала подруга госпоже. Эльдъярн в той женщине Ху́нвёр не признал, да и звалась она теперь иначе.

— Я зимой, в длинную ночь, сказала уже слова и кровь в костёр пролила, так что ежели и вернётся…

Взгляды гостя и хозяйки пересеклись, ни один не вздрогнул и не переменил своих намерений, и она поняла, что он хотел бы ей сказать «лучше бы тебе живой и здоровой встретить меня, ежели вернусь», но он не сказал ничего.

Эльдъярн вернулся.

Хозяйка его не встретила, даже и как гостя. Да и, вообще, им не рады были, он остался, корабль ушёл вниз по течению. А Эльдъярн остался.

Вызнав, что она ушла в лес, он обошёл те места, где думал найти её в подобном случае, но не нашёл.

Он отправился в сад яблоневый, что ещё тайным называли, и нашёл там ту, кого искал.

Она стояла среди деревьев, совсем не такая, как прежде, будто бы сама гостьей пришла, а не хозяйкой уже.

— Не хотела, чтобы ты видел, как я уйду, — сказала она ему.

Лицо её осунулось, под глазами было темно, да и в глазах словно бы не стало света, взгляд её казался незрячим.

— Лучше бы, для всех, чтобы ты покаместь осталась среди живых, — поведал он ей, подходя совсем близко.

— Зажила ли твоя рана, не чувствую теперь…, — прошелестел ещё её голос.

— Помнить буду, не отпущу прошлое, так что пусть и оно держит, и тебе лучше бы остаться, — теперь уже он говорил с угрозой.

— Может, не ведаю…

— Если останешься подле меня, до скончания дней будешь мне госпожой.

— Ты вернулся, бой был, так что, может…, — её голос зазвучал увереннее, во взгляде явились отблески прежнего.

— А говоришь «не ведаю», — усмехнулся он.

— Когда яблони зацветут, станет ясно, как боги решили, но, если останусь, что-то отдадим взамен…, — сказала хозяйка.

Глава 2 Солнце и луна

Влад толкнул калитку и вошёл. Оглушительный скрип противно резанул воздух, гость раздражённо оглянулся. Раздражение мигом отступило.

Мир за его спиной сиял золотом солнца и синевой неба, свежий, уже весенний ветерок играючи шмыгнул мимо лица. А в яблоневом саду было светло, но вот мрачно.

Владу подумалось, что в подобное время, в середине марта, он впервые был в дедовой деревне вообще и в Алинином доме в частности.

Прикрыв калитку, он шёл по неширокой тропинке к крыльцу и лишь на середине дороги ощутил весьма явно, что дом пуст. Вскоре он убедился в этом основательно.

Ряд воспоминаний между тем пролетел своей чередой.

Встреча

Минувшей осенью Влад приехал прибраться в пустующем со дня смерти деда деревенском доме, Алина тогда тоже как раз собралась навестить бабушкин дом, пустующий подобным же образом.

Была череда снов и видений – воспоминаний давно миновавших жизней.

Ночь в лесу у реки. Ночь, начавшаяся в доме, а завершившаяся в саду, вот этом самом яблоневом саду, среди тех самых деревьев, что сейчас маячили вокруг, укрытые споро тающим снегом.

На третий день его пребывания, поутру как раз сгорел дедов дом.

Они с Алиной договорились встретиться здесь же в деревне, если на то будет обоюдная охота, к Новому году.

Корабль

И вот охоты как раз сперва не было вовсе.

Остаток осени и начало зимы Влад зачитывался о кораблях древности и всякой попутной литературой, о событиях в деревне как таковых не думал тогда вовсе, просто искал то, что цепляет душу и разум, пытаясь понять почему.

Но всё это вовсе не взамен обычной жизни. Учёба шла своим чередом, и другое, обычное, тоже.

А потом он всё же поехал в деревню под Новый год и, помимо ожидаемой встречи с Алиной, совершенно случайно возобновил одно старое знакомство.

Огонь

Тогда, посреди минувшей зимы, возвращаясь от пожарища делового дома, которое вот вдруг непременно захотелось проведать, Влад увидел человека, который никак не мог встать на ноги. Влад помог тому и встать, и до дома добраться, на всякий случай уже. Человек хоть и был ровесником деду Влада, был вполне ещё крепок, да и трезв совершенно, но от помощи не отказался.

Доведя его до дома, Влад встретился с его внуком по имени Константин, и оба припомнили, что в детстве были знакомы, даже дружили.

Костя будто чувствовал вину за сгоревший осенью дом, упомянул, что хранил там в подполе что-то очень горючее, толком, правда, не объяснил, отчего именно там, но, что более удивительно, Влада тогда это обстоятельство совершенно не тронуло.

Зато его сильно заинтересовало другое обстоятельство.

Оказалось, что Костя участвует в организации по обмену студентами ряда международных вузов, и не просто участвует. Так Владу предоставилась возможность попасть побыстрее к тому месту — истоку тех давних своих-чужих воспоминаний. И вот как он услышал от Кости об одном городе, уверился — искомое где-то недалеко оттуда.

Принципиальное требование обнаружилось — если ехать, то прямо завтра, так и поехали Влад и Костя в тот город. Когда они уже были на месте, их общение свелось к минимуму. Костя сперва заболел, до больницы обычная вроде простуда довела. Порядка десяти дней он там провёл, а когда из больницы вышел, вроде как Влада стал избегать. Хотя при редких встречах вёл себя обычно.

Влад остался с поисками места древнего города один на один, и это само по себе его порадовало.

Путь

Бродя по побережью чужой страны, Влад однажды ощутил узнавание, линия берега заметно отличалась от смутного представления в отголосках памяти, но он понял, что там, где в нескольких десятках метров от берега сейчас поблёскивают в редких солнечных лучах серые волны, вон там и было своеобразную вечность назад искомое.

Место он нашёл, а вот смысл этого поиска вот в тот же момент потерялся, словно расколовшись о чуждые теперь камни когда-то родной земли.

Он вроде как должен был однажды вернуться сюда, не за кем-то и ни для чего, и вот вернулся, вздохнул, выдохнул и пошёл дальше.

Клад

Вскоре и на клад получилось взглянуть, для этого, правда, пришлось изрядно попутешествовать по выходным.

Один из пяти золотых предметов Влад «узнал» совершенно явно. В живых подробностях представилось, как это было создано. Он стоял и смотрел на музейный экспонат столько, сколько показалось допустимым, а затем с подозрительно лёгким сердцем ушёл оттуда.

Прежние смыслы были утрачены, может, им не хватало для жизни чего-то или кого-то ещё. С того дня и до самого ненадолго планируемого отъезда во второй половине марта Влад не вспоминал ни о старом городе, ни о золотом кладе, а вот люди вокруг интересовали его, и с каждым днём росло чувство приязни к ним.

Удивительно легко усваивались обычаи окружающего теперь мира, но и мысли не было пропустить двухнедельное возвращение в деревню, он не рассуждал об этом про себя, но встречи с Алиной уже очень ждал.

Осознав, что у него так и нет ни её номера телефона, ни адреса, кроме того, что в деревне, он попытался было выяснить что-то через свою сестру, но, когда не получилось, принял как должное. Он не сомневался, что Алина будет ждать его в середине марта там же, где расстались. А до той поры недолго оставалось ждать.

Припомнив, тем не менее, что дед Константина в отсутствие хозяйки обычно присматривал за её домом в деревне, Влад попросил Костю позвонить деду и узнать телефон Алины, коий, наверняка у него был. Константин обещал, а затем уехал в Россию, не предупредив, Влада, во всяком случае, дозвониться ему тоже не получилось.

Пробуждение

Тем не менее, Влад незадолго до возвращения позвонил отцу и задал вопрос начёт сестры, которая с того момента, как он попросил её разузнать Алинин адрес, словно бы вообще решила с ним не разговаривать, а мать её защищала, непонятно отчего, выдумывая, явно выдумывая, несуразнейшие иной раз объяснения.

Отец рассказал, что слышал, как Катя с подружкой Лизой, крайне взволнованно обсуждали Катин роман с неким Костей. Влад согласился с отцом, что, видно, в этом всё дело, они посетовали на странности человеческой натуры, на том и договорились.

Ещё отец рассказал, что вроде есть желающие на покупку земли в деревне, несмотря на погоревшие остатки делового дома там. Влад попросил пока вопрос отложить, отец от этого пришёл в недоумение, ибо очень хотели все сбагрить это хозяйство, ещё ведь совсем недавно, единогласно всей семьёй.

Обещав всё решить чуть позже и положив уже трубку, Влад припомнил, что при обсуждении продажи дедовой земли сестра Катя вечно отмалчивалась вроде. А он и родители притом полагали это знаком явного, безоговорочного, согласия.

Новое

Уже по дороге в Россию Влад осознал, что возвращается именно к Алине, отметил это осознание и забыл. Только об одном себе заметку на сей счёт в памяти сделал.

Выходило, что сперва нужно заехать к родителям, чтобы забрать одну вещицу. Заодно он решил поинтересоваться на месте, что там у Кати в жизни твориться. Несколько лет назад был момент, когда беспокоиться о сестре было неприятно привычным делом, обязанностью его это тогда стало в некотором роде. Он был уверен, что всё то в прошлом, но вот захотелось убедиться.

Думая об этом, он осознал: «к родителям» раньше означало «к себе домой», а теперь вот нет.

Пожалуй, прямо сейчас ни одно место на земле он не смог бы обозначить своим домом, это не печалило и не то, чтобы радовало, просто сознавалось явно и представлялось чем-то значимым, как предупреждение — предчувствие перемен.

Но было уже начало весны, для перемен самое время. Время отправляться в новый путь.

Предано

Дома у родителей Влад застал одну только сестру.

Катя рисовала что-то вроде осеней ночи. Рисунок выглядел странно, прямо посреди была оставлена неровная белая вертикальная полоса, притом справа и слева от неё холст был полностью заполнен красками.

Катя выглядела сильно другой, нежели он привык, но точно не выглядела несчастной, разве что основательно встревоженной, но притом словно бы уверенной, что всё как-то разрешиться в лучшую сторону. Узнать подробнее не вышло, Катя была явно рада поболтать с братом, но откровенничать не была настроена, а он не хотел задерживаться дольше.

Влад спросил неожиданно для себя, поедет ди Катя с ним в деревню, вот прямо сейчас, она опустила взгляд и отказалась. Влад пожал плечами, забрал, что собирался, и уже у двери услышал:

— Лиза, моя подруга, она… у Алины гостит сейчас, — больше Катя ничего не сказала.

Девятое

Идя по дороге к крыльцу, Влад не заметил Лизу, стоявшую поодаль.

Впрочем, сейчас и она его не видела.

Невидяще глядя на капли талой воды, медленно стекающие в серый снег, девушка вспоминала о трёх кострах Ху́нвёр. Даже в ранних самых воспоминаниях, именно это имя обозначало ту женщину, хотя Лиза и знала, что тогда её называли иначе.

Ху́нвёр дар достался, скорее, на горе, нежели на радость. Хоть и добрый вроде дар. Чутьё на золото. То есть она могла «видеть» где золото, что подле неё лежит, что бы его не скрывало. Ещё золото для Ху́нвёр отличалось, было более и менее «сияющее», отчего так — она иной раз размышляла и думала кое-что об этом, но проверить как — не ведала.

У Ху́нвёр было много сестёр, двоих отец отослал, куда — Ху́нвёр не ведала, прочие были замужем, а о Ху́нвёр отец как-то сказал, Ху́нвёр сама слышала, что она будет ему особо полезна, замужество не для неё.

Алунир — молодой и красивый раб её отца работал в кузнице, и неведомо как прознал он о даре Ху́нвёр. В то время у неё только пошла первая женская кровь, и одновременно с тем её неимоверно тянуло всё чаще смотреть на то, как золото в огне плавится.

Золото в кузне Алунира бывало нечасто и немного, но, что-то подметив для себя, Алунир к приходу Ху́нвёр всякий раз находил, чем её порадовать. Даже если с золотыми изделиями заняться не случалось, Алунир творил что-нибудь занятное из железа и многое рассказывал Ху́нвёр, и многое слушал от неё, даже бывало сущую безделицу. Хотя безделицы от неё звучали нечасто. Когда не случалось ей бывать у Алунира, она была обычно занята всяческим учением, потому как её отец собирал знания и записывал их, и любил обсудить с дочерью, потому что суждение её казалось ему любопытным иной раз. Ещё отец Ху́нвёр научил её всем языкам, какие знал сам, чтобы она могла и прочесть те книги, что он давал ей, и послушать иных людей незаметно, когда её отцу так было нужно.

И вот однажды, Ху́нвёр не знала, почему именно тогда, Алунир убил её отца и увёл её далеко из города, где она родилась. Первое время ей казалось, что не может выйти так, чтобы Алуниру всё удалось, но они шли и шли всё дальше на север, и никто Алунира не остановил, и никто не вернул Ху́нвёр домой. Зато Алунир дошёл до своего дома, но надолго там не задержался.

Он собрал людей, и они о чём-то много говорили, Ху́нвёр не хотела и не слышала о чём именно, пока Алунир и о ней вдруг не вспомнил.

Дом Эльдъярна подожгла Ху́нвёр по указке Алунира, он думал, что она так лучше разглядит, где то золото, особое «сияние» которого привело их сюда, но Ху́нвёр очень испугалась, когда огонь вокруг загорелся, и хотя он велел ей из дома не выходить без золота, она всё-таки выбежала, и обратно её не погнали.

Бражный зал во время празднования она спалила по настоянию тех, кто за Алунира жаждал отомстить. Там она не одна всё сделала, но она начала. Ей сказали, что отвезут её домой, если она сделает дело как следует, Ху́нвёр не была глупа, но очень уж ей хотелось домой. Кроме того, с уходом Алунира не было никого, кто бы знал о её даре и ценил его и её саму заодно, ей было страшно и с каждым днём всё более, и чтобы снова обрести ценность в глазах кого-нибудь, она бы рассказала о своём даре, но он как будто почти вовсе пропал.

Алунир хотел взять её с собой, когда уходил с Хеарой. Но она вдруг прямо накануне слегла с лихорадкой, а Хеара сказала, что если не отправиться сейчас, то потом может быть поздно. Они ушли, и через неделю Ху́нвёр поправилась, но дар её словно бы скрыт сделался, иногда чуть теплилось былое «виденье», но почти и не поддавалось это теперь её воле.

После пожара в бражном зале Ху́нвёр люди Алунира забрали с собой, но обманули в другом. Никто не собирался везти её домой.

Впереди был третий подожжённый ею дом.

После скольких-то лет она смирилась с тем, что детей ей не родить.

Давно уже оставили её былые мечты о возвращении на родину, теперь даже странно было, что она так отчаянно туда стремилась прежде, зная, что никого там у неё не осталось, разве что нашёлся бы совсем дальний родственник, но встретить друга истинного, каким стала для неё хозяйка яблоневого сада, Ху́нвёр не надеялась.

Она, прежняя Минор, что значит младшая, навряд ли прижилась бы теперь в далёкой южной стране, госпожа и хозяйка сделала для неё очень много, несравнимо больше, чем то, чем отплатила Ху́нвёр, поделившись всем, что знала и учила в случайно и необычайно полные учения детстве и крайней юности.

Хозяйка яблоневого сада никогда не говорила Ху́нвёр, почему даже она не могла исцелить бесплодие подруги. Но она знала. Не всякому творящему то, что она сделала, именно такая цена бывает за подобное же. Она о таких случаях не слыхала даже. А вот ей, видно, не дано дать жизнь в отместку за все те, что она забрала, потому что… она, учёная поболее многих, не могла найти определения в своём уме. Но оттого, что не знала, как назвать, легче не становилось.

И однажды, незадолго до того, как зацвели яблони, она ощутила необычайную лёгкость, в то утро воздух наполнился особым ароматом для неё, будто бы расцвели уже яблони.

Она прошла в малый сруб, где хворала хозяйка яблоневого сада.

Помогла той подняться, укутала её как следует и вывела на солнце. Хозяйка словно бы блуждала между мирами, едва слышала, что Ху́нвёр ей говорила, а той того и нужно.

Она оставила Хозяйку греться на солнышке, обустроив так, чтобы той не замёрзнуть ненароком. Напилась с утра приготовленного зелья. Посидела ещё возле подруги, рассказывая о том, о сём, даже рассмешила вроде бы. Бледная, словно бы трещина на камне, тень улыбки скользнула по белёсому лицу госпожи. А потом в невидящем взгляде мелькнуло беспокойство, и она прошептала:

— Не надо, Ху́нвёр…

Только госпожа и подруга звала её здесь этим именем, а того, что было ещё до него, и она не называла.

Она заверила хозяйку, что всё хорошо и пообещала никуда не уходить от той, а когда госпожа задремала, Ху́нвёр позвала одного из мужчин и попросила отнести госпожу поближе к очагу другому, пока её сруб малость от хвори проветрится и затем прогреется вновь.

Ощутив, что отвар действует, Ху́нвёр пошла к срубу, где хозяйка боролась со своей хворью всё последнее время.

Там она заперлась на засов и подожгла дом так, чтобы уж точно наверняка. Зелье было к ней милосердно, ведь для себя и старалась, и всё задуманное у неё совершилось.

Лиза вздохнула. Яблони всё так же маячили перед глазами, огни отступили, на душе было светло, хоть и мрачно. Странновато, порадовалась Лиза, что самый момент смерти хоть не отразился в памяти. Мрачной была та радость.

Содеянное в прошлом только для прошлого и годиться, повторению не бывать, как бы там ни было, Ху́нвёр считала, что вину свою искупила, а Лиза вообще сомневалась в наличии таковой вины.

И хотя умирать во имя Алининой жизни она точно не хотела и не думала ещё раз, но попытаться помочь хозяйке, как-нибудь без оных жертв, желала искренне.

Лиза вышла за калитку. Вскоре вернулась, уже не одна.

Потом был недолгий разговор и не очень быстрая поездка. Влад по пути показал Косте и Лизе лист вот с этими словами:

Вольно волку бегать было.

Володеть вольготно домом.

Вестнице крылатой верить.

Веретён верченье слушать.

Ворон белый, хоть не коршун,

Ворогом – вором деревьев

Что разбойник упивался

Что б добыть, что скрыто было.

Константин и Лиза единогласно признали стих странным, но, внимательно слушая, как прозвучали эти два слова, Влад узнал, что хотел.

Глава 3 Огонь и железо

Март

Алина открыла глаза и бездумно смотрела на закрытую дверь какое-то время.

Затем она потянулась и взяла конверт с тумбочки, это было не так чтобы очень просто.

Открыв конверт, она вытащила рисунок.

Алина ещё раз глянула на рисунок и снова в окно. Календарь возле окна явственно обозначил для неё красным квадратиком вокруг соответствующей цифры, что первое марта на дворе.

Несколько собравшись с мыслями, она села на кровати и затем, чуть погодя, встала на ноги, голова кружилась, но терпимо. Она сделала пару требуемых шагов и развернулась к зеркалу.

Бледное, неприятно худое лицо смотрело на неё, почти чужое.

За последующие две с половиной недели лучше стало, но не с лишком.

Солнце понемногу приближалось к земле, становясь теплее хоть на чуть с каждым днём.

Алина помнила, что Влад приедет в середине марта, просто помнила и ничего больше.

После весеннего равноденствия миновало девяносто дней Алининой болезни.

Жизнь в ней словно бы застыла. Не хватало духу, чтобы по-настоящему подняться, но и от потустороннего мира она всё-таки уже отодвинулась. Он всё время был рядом, но она не смотрела туда, только не чувствовать его не могла, да и не хотела. Знала, что и не захочет уже. А вот в явный мир смотреть ей было больно и словно бы непривычно, но она ждала, что это хоть чуть да изменится. Хоть и знала, что как раньше не будет, но чувствовала, что и так оставаться не может.

Алина листала тетрадку, с лёгким удивлением читая собственноручно записанные там строки, она не помнила, к чему и о чём и даже как, писала это, но узнавала. Чему-то она уделяла пристальное внимание, на другое едва глянув, переворачивала страницы, написанное на заключительном непустом листе, перечитала дважды.

Ветер вьюгой вьётся – дышит,

Вечность бьётся грудью в копья,

Верность жизни сердце помнит,

Ведь повсюду жизни клочья.

Верность знанью — разум полнит,

Ведь повсюду смерти клочья.

Веселись верченью вихря…

Алина закрыла тетрадь, прислушалась к себе. Она ощущала глубочайшую отстранённость. Движение жизни текло сквозь неё, этот поток она ощущала в полной мере, но в то же время это находилось где-то словно бы и вовне. Она же просто наблюдала за ним и тянулась навстречу. Но тепло жизни, словно блуждающий огонёк, всё время отлынивало от соприкосновения, хоть и маячило оно совсем рядом, казалось бы.

Алина достала свечку для аромолампы, поставила её на блюдечко, насыпала в блюдце вокруг свечки крупной розовой соли и чёрной соли немного, и ещё морской соли крупного помола. Подожгла свечу, положила поперёк тоненькую давно засохшую яблоневую веточку.

Звонок в дверь ожёг сознание пронзительно, до онемения, и с одной стороны ей отчаянно захотелось спрятаться, ведь дома никого кроме неё, мама ушла за лекарством, никто не откроет, а с другой…

Несколько шагов дались тяжело, словно бы её что-то не пускало идти, а затем вдруг и ноги, и сердце сделались лёгкими.

***

В подъезд Влад зашёл один. Лиза с Костей остались наедине. Лиза спросила:

— Зачем тебе Катя понадобилась? — зло, насторожено, требовательно она это спросила.

— Весна уже здесь, не бойся, ничего не бойся, ты по-прежнему похожа на медвежонка по весне. Но не всё ведь по-прежнему.

И вспомнилось им обоим.

— Ху́нвёр, — шепнул Алунир, с нежной насмешкой глядя, и помог подняться хозяйской дочке. Взъерошенная после падения, с темными непослушными кудрями, точь-в-точь как у юного медвежонка, только подлиннее. И вот не то, чтобы огромные, но очень уж ясные глазёнки так и впились в него взглядом яростным и растерянным.

— Я потеряла браслет, — неожиданно для себя самой сказала поименованная Ху́нвёр, она даже не сознавала, на каком языке говорит, но слова её понял Алунир.

— Идём, подарю тебе браслет.

Лиза зажмурилась на миг, поморщилась даже. И спросила ещё раз, уже совсем не зло, но насторожено даже более.

— Катя, зачем она тебе?

— Не веришь, что безо всякого умысла, но почему? Разве не видно…

Лиза почти как кошка дикая зашипела:

— Твой братишка, тоже как-то сказал Ху́нвёр: «Не видишь разве?», и она вообразила, что видит, дура.

— Что там было?

Мягко спросил об этом Костя, задумавшись, вот неужели и его младшему брату предстоит тоже что-то вспомнить? Жаль было братишку, привык Костя его защищать и жалеть. И ведь не обязательно, чтобы тот и этот брат…

Лиза прервала поток Костиных мыслей:

— Это теперь неважно, и тогда уже неважно было. Ты мне про Катю толком ответь. Не хочу больше никаких смертей…

— Одни и те же за то же самое дважды умирать не будут, то, за что умерли прежние люди, их жизнями и оплачено…

— Не хочу тебя слушать. Не надо.

— Не бойся весенний медвежонок, жизнь не бессмысленна, даже короткая, и не слушай слов о смерти. Правда, ведь тебя все прежние смерти уже миновали. И за Катю не бойся, это не прошлое дело, это новое.

***

В это время Влад сказал Алине:

— Тебя не было там, где договорились, ты даже не собиралась меня звать, я здесь не потому, что ты что-то для этого сделала.

Влад хоть и перебил её на полуслове, говорил очень спокойным тоном, слишком.

Алина примолкла и заглянула ему в глаза.

— Прости.

Она не признавала за собой вину, но просила принять её поступок как должное, именно в данном случае, в этот раз.

У Алины закружилась голова. Она и Влад до сих пор стояли, теперь Алина села на диван и Влад рядом с ней.

Он взял её холодную руку в свои ладони, Алина нерешительно глянула ему в лицо, её щеки чуть порозовели, она сказала:

— Хорошо, что я услышала звонок, я часто ничего не слышу в последнее время. Мама через пару часов вернётся только, папа вечером, а больше никто не придёт, а если и придёт, у других ключей нет.

Влад оценивающе посмотрел на девушку возле себя.

— Я замёрзла очень, уже три месяца никакого тепла не чувствую, вот только сейчас…

Алине подумалось, как она, должно быть, выглядит и ещё всякое. Она замолчала, глаза отвела, руку только отнять не получилось.

— Я к тому, что давай чаю заварим, — пробормотала она.

— Обязательно, попозже, — был ей ответ.

Он, так и не отпуская её руки, достал из кармана брюк браслет, не очень тонкой ковки, но по-своему изящное было изделие, Алина засмотрелась, вплоть до того момента, когда оно оказалось у неё на запястье.

Свеча, что Алина подожгла прямо перед тем, как Влад позвонил в дверь, вдруг вспыхнула особенно ярко, веточка издала чересчур даже громкий для её размеров треск и осыпалась в воск наполовину. Алина глянула на огонёк пристально. И Влад на миг на огонёк отвлёкся.

— Не помню, чтобы Эльдъярн дарил железо хозяйке, может, вспомню ещё, — Алина погладила браслет на запястье правой рукой, любуясь изделием, и, снова переведя взгляд на огонёк, и ему, и Владу сказала, — Благодарю.

И она действительно ощутила благодарность, жгучую, охватившую всё её существо. Огню свечи от той благодарности досталась ослепительная улыбка, а Владу и улыбка, и всё то, что огонёк ещё некоторое время наблюдал.

Влад, вообще-то, ещё злился на неё, и ещё не вполне понял умом, что с ней произошло, однако по сути чувствовал, оттого в сердце было много ярости, для страха и прочего места уже не нашлось. Для нежности вот ещё сыскалось.

Алина сначала ничего телом не чувствовала, тепло пришло из души, не сразу, правда, огонёк разгорелся, ведь теперь он пылал по другую сторону явного, но вскоре оказалось, что вот, возможно, ему гореть и там, и там одновременно.

Апрель

В апреле Алина, выбравшись на улицу, обнаружила проклюнувшиеся подснежники, порадовалась им как ребёнок. Лиза занесла очередной рисунок от Кати. Птица на фоне расцветших деревьев, и всё в снегу притом. Это, конечно, не один в один, но всё же соответствовало совсем недавнему прошлому. Алина осознала — прошедшему.

Жизнь пробудилась и бежала вперёд с весело нарастающим темпом. И сил теперь прибывало стремительно.

Алина принялась за учёбу, ей было критично важно не просто сдать, но и выучить, осознать хотя бы всё пропущенное, а сдавать зачёты и экзамены получалось удивительно просто. Так, правда, уже потом ей казалось, а в то время дни летели стремительно, а ночи были всё более краткими и глубоко сонными.

Почти и незаметно, как будто исподволь, наступил май.

Вдруг стало всё свежим и зелёным кругом, и Алина точно знала, что вот-вот в её саду зацветут яблони.

Май

Алина открыла письмо от Кати и с любопытством немалым воззрилась на очередную картину.

Алина заметила, что птичек на картинке две, рассмеялась от души, потом чуть даже поплакала. Картинка была летняя, судя по яблокам, а вид волка в объятии яблоневых ветвей вызвал у Алины и улыбку, и восторг, и умиление.

А затем оказалось, что картинок в конверте две.

Белый ворон, центральная фигура картины, выглядел так, будто бы голову начали ему рисовать очень тщательно, а вот уже потом, лишь бы закончить как-нибудь. Но Алина была уверена, что это вот ворон подразумевался.

Алина задумалась и позвонила Кате. Разговор получился увлекательным, и в итоге договорились ехать к Владу летом втроём. То есть и с Лизой заодно, потому как и язык только она из троих нужный знала, и даже очень неплохо, кстати, и в стране той бывала не раз.

Лиза о своём участии в мероприятии узнав, немного вроде посомневалась, но на вопрос, что «может, и не стоит…», заметила:

— Точно еду.

Когда Алина разделалась-таки с экзаменами, и девушки как раз собрались все вместе перед основной поездкой, отправились в деревню, смотреть на цветущие яблони.

Там в саду, среди бело-розовых цветов и солнечного раздолья Катя призналась, что беременна, а Костя пропал как будто.

Лиза с Алиной поняли, что вот они помнят обе о далёком-предалёком прошлом, а Катю это коснулось словно бы только бессознательно.

Алина попробовала разобраться для себя, а что же насчёт Константина, но то ли с ней самой ещё не всё было ладно, то ли ещё по какой причине, но ясности в этом вопросе для неё не было.

И пошли девушки навестить тогда Костиного деда, но то ли его и правда дома не было, то ли он не захотел им открыть. И опять Алина ощутила, что от ясного понимания чего-то важного её словно бы отделяет что-то.

И всё-таки день был тёплым, и всё было вокруг красивым и свежим. И сейчас, накануне лета, любое дело ощущалось посильным и любая задача разрешимой. И ничто по-настоящему не огорчало ни одну из троих в тот день, даже Катю. Она рисовала цветущие яблони и рассказывала о своём с Костей скоропалительном романе как о забавной и лёгкой повести.

Алина сложила стих, подумала было сжечь, потому как ощущение от него было странное, но не стала, сложила и в карман убрала листок, на одной стороне которого был незамысловатый рисунок, а на другой стих, тот самый:

Смирно веет ветер ныне.

Смрадный дух рассеян тлена.

Смол янтарных нежность стынет

Смыть сумев огонь – боль плена.

Плен болезни сброшен — скинут,

Пламя новое родится,

Пляс его летящих искр

Плавно – пылко в обруч стиснут.

***

Свет зари луны и солнца

Свергнут – связан, вновь сияет.

Свято место – чаши донце.

Свежесть рос своё взимает.

Волен ветр владыка вьюгам,

Волость волн гроза с ним делит.

Водит ветер, солнце греет

В облаках вольготно водам.