Вернувшийся

Глава 1

Горький плач разрезал тишину деревни на рассвете, опережая крики петухов. Василиса открыла глаза, слушая безутешные стенания выживших. Этой ночью смерть опять пришла в один из домов.

Девушка медленно села на печи, оглядела пустое место рядом. Егор как всегда ушёл ещё затемно. Рыдания за окном всё больше стихали. Вместо них слышались разговоры соседей. Шепотки и горькие вздохи наполняли утренний воздух.

— Померла Злата-то наша, — донёсся голос соседки из-за распахнутого окна. — За три дня угасла. А девка-то молодая была, кровь с молоком. Перед смертью бледна стала, исхудала что палка.

— Верно говоришь, — отозвался её муж. — Угасла и померла во сне. Да коли первая так? Вона седмицу назад Васёк к праотцам ушёл, а ведь мужик крепкий был.

Голоса удалялись. Василиса слезла с печи и неслышно подошла к окну.

— ...Бабка Агафья врать не будет! Нечисти проказы! Как ещё объяснить, что за месяц мы полдеревни схоронили?

— А раньше на ту же Агафью и думали. Мол ведьма порчу навела. С чего неправда? Может и ведьма какая.

— Ты на Агафьюшку не наговаривай! Она с каждым больным возиться. Сама еле на ногах стоит.

— А может и другая какая ведьма. Кто её знает.

— Ведьма да ведьма… Чего заладил? Может нечисть какая балуется. Али мор невиданный.

— Хворь бы Агафьюшка излечила. А тут... Как есть нечистая виновата!

Говорившие уходили всё дальше и Василиса отошла от окна. Ведьма, мор, нечистик… От услышанного она лишь тяжко вздохнула. Месяц минул как пришла в деревню первая напасть. Всё началось со скота. Сначала живность просто стала беспокойной. Даже старая коза Прохора вдруг стала ретивой. А потом пошёл падёж. Ни в одном дворе. Сразу во всех. Умирали старые или ещё совсем новорожденные. А потом и животные в самом расцвете.

Затем сгнил урожай, который только собрали. И вновь виновного найти не смогли. Беда не обошла ни один дом. Народ ездил по соседним деревням. Староста торговался, чем мог, чтобы деревня собрала припасы к зиме. Дорого это обошлось людям. Надеялись, что начнёт всё налаживаться, но хворь перекинулась на людей. Не щадила она ни молодых, ни старых.

Василиса, тяжело вздохнув, принялась расплетать косу, да готовиться к работе. Труд всегда был лучшим лекарством от дурных мыслей. Она уже хотела было начать хлопотать, но взгляд зацепился за красный угол — свеча в нём потухла, а иконка упала. Девица поспешила всё поправить. Больно часто в последнее время такое стало происходить. Поставив лик Богородицы на место, она перекрестилась и тихо начала возносить благодарности Богу как и каждое утро. Благодарила, что вернул ей Егорушку целым и невредимым. Что не закололи его недруги и живут теперь с любимым душа в душу.

Только о нём она и просила Бога с тех пор, как милый ушёл добровольцем бить супостатов. Сначала, чтоб уберёг его от смерти, а потом, чтоб весть печальная ложью оказалась. Было это ещё весной или и того раньше, когда снег таял. Пришли вести в деревню, что, мол, сгинул Егор. Да только тело всё найти не могут. Много слёз было пролито ею у пустой могилы, что на кладбище ему поставили. Горе её каждый понимал. Василиса сиротой была уже пять зим как и единственной радостью был для неё Егорушка, что давно на её чувства взаимностью отвечал. Сам он осиротел и того раньше, но рос парнем ладным и на все руки мастером. Потому любили его в деревне и уважали. А как девки Василисе тогда завидовали! А позже они же и старались утешить несчастную, что всё звала на могиле своего Соколика. Всё говорила, что не нужна могила. Раз тела нет, то жив он и вернётся к своей Васеньке. Так и случилось.

В ту ночь ей не спалось. Всё ворочалась она, а во снах любимое лицо видела. Потому подскочила, когда в ставни оконные раздались удары и голос родной позвал.

— Душа моя! Открой.

— Егорушка! — девица тут же открыла ставни и увидела его. Он стоял в темноте неподвижно и смотрел. На радостях девушка через окно перевесила и к любимому на шею бросилась. Знакомые руки крепко обняли в ответ и перетянули из дома к себе. Василиса и не сопротивлялась. Хотела быть к любимому ближе. Смеялась и плакала от облегчения и счастья. А когда утихли первые чувства вдруг заметила странность.

— Егорушка, ты почему холодный такой? — в одной рубашке ей было холодно ночью, но даже её пальцы казались теплее его кожи.

— Без любви твоей замёрз, — прошептал он ей в самое ушко. От его слов что-то заворочилось в груди Василисы. Что-то от чего на шее волоски встали дыбом, а тело замерло в объятьях любимого. И была то не радость и не любовная истома. То был испуг. Животный и непонятный. Но девица поспешила его отогнать и прошептала в ответ.

— Тогда отогрею тебя, Соколик мой!

Василиса закончила молитву, перекрестилась. Старые воспоминания о возвращении Егорушки приносили тревогу и радость. Но главное силы. С ним не было страшно, что они не смогут пережить зиму и умрут от голода. Он точно что-то придумает.

Сама же девица подумала о почившей Златке. Дружны они когда-то с ней были. Румяная, пышнотелая да улыбчивая Злата была сокровищем для своих родителей и любимой сестрой младшеньких. Вот уж кто с трудом переносит эту утрату.

Решив как-то их поддержать, Василиса зашарила взглядом по своей небольшой избе. Чем бы хоть немного их печаль развеять? Ответ нашёлся на столе. В корзинке, прикрытой полотенцем, были спрятаны спелые крупные ягоды земляники. Егорушка видимо для неё собрал. От заботы любимого затрепыхалось сердце, будто ласточка ввысь стремилась. Решив, оставить себе немножко ягод, а остальное семье Златки подарить, Василиса вышла из дома.

Деревня была тиха. Раньше всюду слышался смех малышни, переругивание баб, мычание скотины. Но сейчас Василиса лишь изредка видела кого-то из соседей, да и те больше походили на тени.

— Васенька, ты что ли? — окликнула её Агафья. Женщина была того неопределённого возраста, когда в пору было бы зваться старухой, да язык не поворачивался к ней так обратиться. Волосы хоть и седые, так и не утратили своей густоты, хотя и скрывались под платком. Тело её тоже дряблым не было. Наоборот Агафья всегда казалась пышущей силой, а на шее всегда носила целую кучу амулетов и бус.

— Доброго здравия вам, Агафья Сергеевна. — Василиса была рада их встрече, но смогла лишь слабо улыбнуться в ответ. — К дому Златы путь держите?

— Нет, была у них на рассвете. Меня позвали, чтоб помогла, да поздно было. — по лицу Агафьи пробежала тень. Теперь стали заметны и круги под глазами, и усталость женщины, которую она старалась скрыть. — Негоже, когда молодёжь раньше стариков уходит.

Последние слова она почти пробурчала себе под нос, но опомнившись вновь постаралась улыбнуться.

— Я к Илье. У него корова не доится. Думаю, ничего серьёзного, быстро вылечу. — она махнула рукой, показывая, что дело и правда пустяк. Да только в глазах мелькнула мрачная тень и тут же пропала. — А ты что несёшь?

— Да вот, ягоды Златкиной семье несу, — Василиса откинула платок, показывая сочные плоды земляники. — Надеюсь, земляника хоть немного младших обрадует. Власька с Яком к сестре шибко привязаны были.

— Васенька, а ты эту землянику что — с могилы собрала? — лицо Агафьи вмиг посуровело, а испытующий взгляд вперился в Василису. Та побелела как полотно.

— Что вы! Егорка мой принёс, — девица не заметила, как заговорила громче. Обида обожгла от такого обвинения, и она поспешно укрыла ягоды обратно платком.

— Притворяешься? — задумчиво глядя в ответ, спросила Агафья. — Али не знаешь, что самая сочная земляника растёт не в лесу? На земле кладбищенской.

— Что? Да быть не может! — корзина выпала из ослабевших пальцев и покатилась. Красные ягоды рассыпались по земле и стали походить на алую лужу у ног Василисы. — Не мог мой Егорушка...

Но Агафья её перебила.

— Приглядись к своему жениху, Васюшка, — подойдя ближе, зашептала она. — Видела ли ты, как он ест? А глаза его — те ли это глаза, что помнишь ты? И на себя посмотри, милая. Кожа бледная, волосы твои русые, что солома стали, глаза бирюзовые потускнели. Да и сама ты всё рассеяннее день ото дня. Всё в воспоминаниях витаешь.

Каждое слово отзывалось в голове девицы колокольным набатом. И Василиса не выдержала. Она побежала прочь и от слов, и от Агафьи, и от своих мыслей, в надежде, что они её не догонят.

Влетев в родную избу, Василиса почти упала на дороге. Ноги дрожали, ртом она беспомощно глотала воздух. Давно ли ей стало так сложно бегать? Раньше она хоть весь день могла резвиться по полю с подругами.

Девица встряхнула головой, отгоняя слова Агафьи. Любила та иногда враки да нелепицы говорить. Выровняв дыхание, она подняла глаза и в душе на мгновение всё заполнила радость. На скамье сидел Егор. Он молча смотрел в окно невидящим взглядом, а в руке сжимал какую-то ткань.

— Егорушка! — позвала она любимого, подходя ближе. Тот перевёл на неё свои бездонные тёмные очи.

— От чего бежала, душа моя? — ласково спросил он, протягивая к ней рука. Василиса тут же протянула свою и их пальцы переплелись.

— Да просто Агафью Сергеевну повстречала. Она моим здравием интересовалась, да про землянику твою говорила. Мол, такие только на кладбище растут, — Василиса чуть внимательнее посмотрела в его глаза. — Брешет, старая. Не мог ты на погосте собирать. Не мог же?

Ничто в его лице не изменилось от её слов.

— Не думай о глупостях, душа моя. Подойди ко мне. Согрей, — он притянул её за руку к себе и обвил девичью талию холодными руками. Его ответ её насторожил. Он не подтвердил, но и не опроверг слова знахарки. Девица решила, что позже ещё расспросит его, откуда он взял такие крупные ягоды, но пока её внимание привлекло другое.

— А что это в руках у тебя, сокол мой? — она указала на ткань в его кулаке и, приглядевшись, кажется, смогла её узнать. — Неужто платок мой, что я тебе подарила тогда? Ты его хранишь?

Помнила Василиса, как не спала ночами, вышивая обережные узоры на ткани, чтобы к уходу милого успеть преподнести свой дар. В день их прощания вручила готовый платок, чтобы берёг его от ран и напоминал о её любви.

— Храню, голубушка, — ответил Егор и протянул ей платок. Василиса взяла знакомую ткань в руки, любуясь своей работой, но застыла, приглядевшись.

— Свет мой, а что за пятна бурые? Неужто... Кровь? — она внимательно всматривалась в пятна на защитных узорах и тревога в её душе росла. Если и правда кровь, то чья? Егорушки? Неужели он был всё-таки ранен? И не сказал ведь ничего, когда вернулся.

— Ржавчина это. Откуда бы кровь, душа моя? — голос Егора прозвучал ласково, почти убаюкивающе и девушка облегчённо выдохнула. Конечно, не кровь. Видимо в бою протирал им что-то. Может даже оружие… Но точно ли это ржавчина? Не обманывал ли он её, чтоб не волновалась? Василиса отбросила эти мысли. Даже если и кровь, то значения уже не имело. Он ведь жив и здоров.

От дум отвлекли руки Егора. Он притянул её к себе ещё ближе, нежно оглаживая спину.

— Задумчива ты в последнее время, душа моя, — прошептал ей в шею, почти касаясь губами кожи.

— Ты тоже тише стал, Егорушка, — ответила она, чуть выгибаясь ему навстречу. Егор поймал её губы своими. Холодными, какими они и были с его возвращения, но всё-такими же желанными.

— Ты, кажется, теплее становишься, Соколик, — прошептала Василиса, когда они на миг прервали поцелуй. — Неужто отогреваешься наконец, милый мой?

— Нет, душа моя. Это ты холодеешь, — он вновь притянул её, прижимая к себе всё крепче. Руки Егора всё смелее бродили по её телу, пока поцелуй становился всё голоднее. Взгляд Василисы всё больше туманился, она обнимала его в ответ, перебирала родные тёмные пряди. Но взгляд девицы на мгновение скользнул по красному углу. Свеча в нём не горела.

— Постой, Егорушка. Устала я сегодня, — Василиса отстранилась, высвобождаясь из цепких рук. Что особенного в потухшей свече? А в холоде пальцев любимого? Разве не объяснимо всё это? Разве ж в первый раз? Но в этот раз ей не удалось подавить тревогу и девица мысленно злилась на Агафью. Всё её вопросы, да сплетни соседей.

— Как скажешь, душа моя, — его голос был монотонен, не выдавая злости или расстройства, но в лице на краткий миг Василисе привиделось что-то голодное, что мелькнуло и спряталось обратно.

***

Василиса проснулась глубокой ночью от холода, что пробирал до костей, и странного запаха, наполнившего избу. Она поёжилась и невольно бросила взгляд на Егора. Он лежал рядом, спокойно и недвижимо, будто и вовсе не дышал.

— Егорушка? Егор, миленький? — постаралась она разбудить его, но тот не открыл глаз и не пошевелился. И тогда Василиса пригляделась внимательнее. На его рубашке, белой, сотканной Василисой седмицу назад, темнело пятно. Оно расползалось, будто под тканью скрывалась кровавая рана.

— Егор! — её вскрик раздался в тишине избы и девица мигом соскочила с печи, ринувшись за лучинкой али свечой. Зажечь, рассмотреть рану…

Холодный пол холодил босые ступни, но Василиса не обратила внимания. Она ринулась к углу, где хранила огниво.

— Что не спишь, душа моя?

Василиса вздрогнула от тихого голоса прямо над ухом. Она не слышала его шагов. Егор стоял за её спиной и смотрел на неё. Белоснежная рубашка, будто светившаяся в темноте избы, была чиста.

— Я... Я рану увидела. На груди у тебя. Вот и решила за лучинкой сходить, чтобы помогать проще было, — Василиса почти заикалась под его немигающим взглядом. Отчего-то сейчас его глаза казались чужими, а близость не заставляла трепетать. Она заставляла отшатнуться.

— Нет никакой раны, душа моя, — нежный голос никак не соответствовал бесстрастному лицу, отчего становилось страшнее. — Кошмар тебе привиделся. Иди спать.

— Но я точно видела, Егор! Скажи, где ты так? Когда? Не видела я на тебе никаких ран. Неужто сегодня? — в её голосе звенело отчаяние. Не могло ей показаться то расплывающееся пятно. Не могло привидиться. Но под его пустым взглядом она замолчала.

— Нет ран на мне. То лишь видение, — повторил Егор и Василиса отступила.

— Прости. И верно ошиблась, — тихо прошептала она в ответ. Опустила глаза в пол и сцепила руки, чтобы унять их дрожь. От холода? Или от чего-то, что не хотелось ей признавать.

— А теперь спать, душа моя, — вновь ласковый голос над ухом и знакомые руки взяли ей под локоть, ведя к их ложу. Она не сопротивлялась. Послушно легла, но не прижалась к нему. Василиса свернулась клубочком и закрыла глаза. В голове билась мысль: не показалось...

В ту ночь ей удалось уснуть, но снились ей кошмары. Егор стоял перед ней и истекал кровью, но на лице его не было тоски — только пустота.

***

Проснулась она как всегда одна. Но тело было тяжёлым, будто не отдыхала вовсе. С трудом встав, Василиса заставила себя поесть. От еды тошнило, а руки с трудом удерживали ложку с кашей. Закончив, она вновь зажгла свечу перед иконой, начала молиться, но на этот раз упал крест. Недобрый знак. Девица невольно потянулась к своей шее, где тоже висел простой крестик на верёвочке. Но верёвочки не было. Она судорожно ощупала свою шею и одежду, в надежде найти его. Поняв, что на ней его нет, Василиса забегала глазами по избе, затем полезла на печь, заглянула под лавки. Крестика нигде не было.

Опустившись на лавку, девица обхватила руками голову. И где она могла его обронить? Как не заметила? Может верёвка порвалась? Но была она новой. И узелок крепким. Тогда как она могла его потерять. Если только… его с неё не сняли. Егор? Но зачем ему? И вновь в голове всплыли вопросы Агафьи и шепоток соседей о нечистике.

— Глупости. Былички. Егор не виноват мой. Сама обронила, — шептала себе под нос Василиса, погружаясь в труды. И вскоре уже не думала о пропаже.

Поняв, что нужно натаскать воды, она покинула избу и пошла к колодцу. Ведро оттягивало руку, хотя раньше девица едва ли его тяжесть замечала. Слабость не проходила и она с трудом передвигала ноги. У колодца ей не хватило сил даже вытащить ведро с водицей.

— И давно ты, Вася, немощной такой стала? — раздался знакомый насмешливый голос. Она обернулась. Вновь не заметила подошедшего. Перед ней стоял сын Агафьи — Илья. Парень был крепко сложён, а рукава рубахи закатал, ведя кобылу под уздцы. Светлые волосы растрепались от ветра и падали ему на глаза. Светлые, как и у его матери. Илья был немногим старше Василисы и Егора, потому в детстве много времени они троём проводили вместе.

— Отойди, немощная. Сейчас наберу, — он легко отодвинул Василису от колодца, и через миг ведро уже было в его руках. Но он не отдал его ей. Поставил на землю и посмотрел прямо в её глаза.

— Знаешь, а ведь матушка умерла, — тихо сказал Илья и Василиса остолбенела.

— Как... Умерла? Давеча говорили с ней. Не была больна. Точно не была, — в глазах девицы неверие мешалось со скорбью. Агафья всегда была добра к ней, а в детстве часто угощала пирожками, да веселила ребятню байками. Иногда могла и сурово отчитать за дело. Как могла зачахнуть за одну ночь?

— А вот так! — Почти закричал Илья, но тут же вернулся к шипящему шёпоту. — Сегодня утром глаза не открыла. И всё из-за твоего Егора!

— Что?! Что ты такое городишь, Илья! — Василиса начала злиться в ответ. Илья не умел тосковать. Зато всегда начинал вместо этого злиться и Василиса отвечала тем же.

— Правду, Вася! — схватив девицу за плечо, ответил он. — Правду, что ты видеть отказываешься! Смерти начались, как Егор твой вернулся! А сейчас уже больше половины домов пустует!

— Хватит кричать, Илья. Причём здесь мой Егор? Или всё ещё злишься, что я его выбрала, а не тебя? Потому наговариваешь? — Василиса почти строго посмотрела на него. В голосе прорезалась сталь, как всегда в их спорах.

— Да не в том дело! Жених твой… — он не закончил. Кобыла неожиданно взбрыкнула, заржала, застучала копытами. — Да чего ты, Бурка? Ты же всегда спокойной была.

— Что происходит, душа моя? — раздался голос Егора за их спинами. Он стоял неподалёку и смотрел на них.

— Ничего такого, Егорушка. Илья мне просто с водой помог, — ответила Василиса, подходя к любимому. Неосознанно она пыталась прикрыть от взгляда его глаз Илью.

— И о смерти матушки сообщил, — зло добавил Илья, за её спиной, недобро глядя на Егора. Но тот проигнорировал и взгляд, и слова, повернувшись к Василисе.

— Ведро я сам донесу. Пошли, наречённая моя, — Егор и правда ловко подхватил ведро, вторую руку протягивая девице. Василиса уже потянулась к жениху, когда Илья неожиданно обнял её.

— Приходи с сумерками к дому матушки. Волю ей последнюю исполнить надобно, — он шептал быстро, в самое ухо. А потом отстранился и потрепал Василису по голове. — Ну, иди, Васенька. А то Бурке моей тоже неспокойно.

И Илья двинулся прочь, уводя лошадь, а Василиса смотрела на своего Егора, который держал её руку и вспоминала былое.

Илья всегда был пылкого нрава. С детства крепкий, он мог задираться, играя, но никогда не обижал Василису по-настоящему. Егор же был спокойнее, да и телосложением уступал. Однако была в его тихом нраве взрослость, недостающая Илье, и забота. Вот только куда-то испарялось всё это, стоило мальчишкам встретиться. Егор смеялся и подначивал, Илья взрывался в ответ. Сколько драк между ними было, которые разнимала Василиса. Правда после, сидя побитыми, неизменно делили они с друг другом мази от ушибов да хлеб.

Хуже стало, когда, войдя в пору зрелости, оба начали оказывать Василисе знаки внимания. Златка тогда знатно потешалась над их склоками. Говорила, два петуха курочку поделить не могут.

Может Егор и был тих, но ревность ему чужда не была, а сейчас… Илья её на его глазах обнял, пусть и по-братски, а Егорка не возмутился и даже слово колкое сопернику не сказал? Девушка чуть сильнее сжала его руку и тот ответил тем же.

— Что такое, Васенька? — повернулся к ней Егор. И голос знакомый, нежный, мягкий. Но будто не было чего-то в нём важного.

— Нет, ничего, любимый — она заставила себя ему улыбнуться, но было в том больше грусти, чем радости.

***

Небо начало темнеть, когда девица незаметно выскользнула из избы. Раз Илья про волю покойницы ей в ухо нашептал, то, видать, не хотел, чтобы о том Егор прознал. Василиса идти не хотела, но воля покойной — закон. Она двигалась к знакомому с детства дому. Мысли крутились, что неправильно это — от любимого к другому сбегать. Но она их отбросила: не за блудом же бежит, а волю Агафьину исполнять.

— Пришла, — сказал Илья, открывая после первого стука. Будто специально караулил у двери всё время.

— Что за воля у Агафьи Сергеевны? — спросила Василиса, едва переступая порог. Ей не хотелось надолго задерживаться. Пусть и стало тепло на душе от знакомого запаха трав, коими была увешена изба.

Илья прошёл к ладно сделанному столу и взял с него какой-то предмет, который тут же сунул ей в руки. Василиса невольно взяла и с недоумением покосилась на парня.

— Что это? — спросила она, не веря глазам.

— Кол осиновый. Сам выстрогал, — хмуря брови прям как его мать, ответил Илья.

— И зачем мне он? — непонимающе спросила девица. В груди поднималась тревога из комка предчувствий, догадок, опасений, что гасила она всё это время.

— Покойник твой Егор, — тихо сказал Илья. Он положил руки на её плечи, будто боялся, что сбежит она и смотрел своими светлыми глазами прямо в её голубые. — Заложный покойник. Не замечаешь, Вася? Бледен он как поганка. Следов не оставляет, силы из тебя забирает. Небось вечно у тебя в красном углу беспорядок.

— Не бывает так, Илья! Враки всё это, — замотала Василиса головой, пытаясь сбросить его руки. — Не может мёртвый среди живых ходить!

— Да на правду взгляни, наконец! — почти отчаянно закричал парень в ответ. — Не твой это возлюбленный Егор. И не мой друг.

Василиса застыла. Слёзы собрались в уголках её глаз. Она закрыла ладонью рот, чтобы заглушить всхлип. Её Егорушка. Её любимый. Тот, кого она ждала и звала на могиле, проливая слёзы. Горькая правда пробиралась сквозь её грёзы и жгла хуже раскалённого железа.

— Мне жаль, Вася, — Илья крепко прижал к себе подругу, что тихо вздрагивала от рыданий, от крушения надежд, от падения счастья. Хоть иллюзорного, но счастья. Он и сам едва держался.

Дверь распахнулась внезапно и громко, заставив их отпрянуть друг от друга. Холод пробрался в дом, будто и не горел огонь в печи, а вслед за ним и странный запах, что будил Василису ночами. В проёме стоял Егор.

При виде любимого, девица не заметила, как руки сами спрятали кол в складках одежды.

— Что ты делаешь здесь, душа моя? Я искал тебя, — голос его был монотонен и тих, но казалось, он шептал прямо у её уха.

— Я её позвал! — не давая ей ответить, выкрикнул Илья и решительно двинулся к Егору, сжимая один из сделанных кольев. — А вот тебя тут не ждали и никто не приглашал. Ты...

Ему не было суждено договорить. Железная подкова, всегда висевшая над входом в жилище Агафьи, внезапно упала на голову Ильи, когда он почти вплотную подошёл к незваному гостю. Василиса видела, как тот пошатнулся и упал головой прямо на угол скамьи. По избе разнёсся неприятный хруст, а потом пол начал окрашиваться алым. Медленно лужа начала ползти по доскам. Казалось, она стремилась достать ног застывшей Василисы. Но разве должно было её быть столько?

— Идём со мной, душа моя. Ты наконец навсегда станешь моей, — позвал Егор, протягивая девице руку через порог. Его глаза так и не оторвались от неё. Не опустились, чтобы посмотреть на тело друга у его ног.

Василиса посмотрела на протянутую руку, затем на погибшего Илью. И в этот миг надежда потухла в её голубых глазах. Теперь они казались стальными. И она шагнула вперёд, вложив ладонь в его холодные пальцы.

— Пошли, любимый, в последний путь, — тихо сказала она, глядя в эти некогда родные глаза. Стеклянные и чёрные. Как у мертвеца. Тьма в них поглотила даже белок, будто глазницы и вовсе были пусты.

Покойник развернулся и пошёл, зная, что она следует. И Василиса шла.

Вокруг сгустился белёсый туман, неестественный и мерзкий. В нём не было видно домов, тропы или леса. Только белая пелена вокруг.

Она всё вспоминала. Вспоминала, что с момента возвращения он при ней не ел. Вспоминала, что появлялся только когда темнело или было пасмурно. Вспоминала и окровавленный платок, и гаснущие свечи, и рану на груди, и пропавший крестик. Вспоминала ледяные губы, холодные касания, мелькавший на лице нечеловеческий голод.

А потом она вспомнила своего Егорку. Живого. Он был смугл, мягко смеялся и очень заразительно улыбался. Они часто дрались с Ильёй, а потом вместе воровали медовуху. Он согревал её руки в своих осенними вечерами и мастерил поделки, чтобы повеселить ребятню. Её Егор был солнцем. Был до того, как вернулся. Тогда перемены она списала на ужас сражений. Но дело было не в сражениях. Просто вернулся уже не её Егор.

Туман расступился и впереди показалась их изба. Когда они вошли, Василиса почувствовала тот самый запах и наконец узнала его: запах сырой земли и разрытой могилы. От стен веяло холодом. Не было здесь и красного угла.

— Теперь иди в объятья мои, любимая, — Егор развёл руки в стороны. Но Василиса видела лишь стеклянные глаза и бесстрастное лицо.

— Как скажешь, любимый, — прошептала Василиса. Шагнула вперёд, лбом прижалась к его груди, прощаясь. По девичьей щеке скатилась одинокая слеза. А в следующий миг в тело покойника легко вошёл осиновый кол, протыкая мёртвое сердце. На один вздох всё застыло. А потом мертвец взвыл, и мир рухнул.

***

На рассвете Василиса проснулась на погосте, прямо у могилы Егора. Та была разрыта, а в её недрах лежало тело. Из груди торчал кол, но лицо покойного было безмятежным и мягким — будто он наконец обрёл долгожданный покой.

Василиса посмотрела на него в последний раз и медленно двинулась в деревню. Больше она не плакала.

А солнце всходило на горизонте. Наступал новый день.