Верина бабушка

Глава 1

Бабушка любила вишневую настойку и песни из старых фильмов — «Ой, цветет калина», «Ромашки спрятались» и «Не вешать нос, Гардемарины!» На ней всегда был фартук, перепачканный мукой и пахнущий жаренными в масле пирожками. Ими бабушка щедро подкармливала соседей, дворника, сантехников и Вериных подружек.

В подъезде она имела репутацию хлебосольной и доброй старушки, которая всегда поможет советом, займет стакан сахару или яйцо. Впрочем, были и такие, кто твердил, будто глаз у бабушки недобрый, а из рук у нее лучше ничего не брать. Будто бы она наполовину цыганка, потомственная ведьма и мужа своего «уморила» через порчу.

У бабушки и впрямь была цыганская кровь. Ее муж, Верин дедушка, умер тридцать лет назад, вроде бы отравившись паленой водкой. Об остальном в семье говорить было не принято, хотя у Веры всегда было много вопросов. Зачем бабушка жжет в комнатах вонючую траву? Что за «оладушки» из грязи стоят в духовке? Почему опять нельзя зайти на кухню? Мама испуганно поджимала губы и отвечала что-то в духе: «Это взрослые дела». Папа говорил шепотом: «Бабушка уже старенькая, у нее головка вава. Иди к себе, порисуй».

Лет в десять Вера перестала спрашивать, только глядела во все глаза и старалась все примечать. И кресты из веточек, разложенные по всему двору, где их так легко походя пнуть ногой. И то, что мальчик из соседнего подъезда, проехавший по бабушкиной клумбе, тем же вечером упал с велика и сломал руку. И заговоренные монетки на лестнице — Вере строго-настрого запрещали их трогать.

Примерно раз в месяц бабушка запиралась в своей комнате на ключ и выходила только утром. «Баба отдыхает», — говорили взрослые. Вера на цыпочках подходила к закрытой двери и прислушивалась. Ни шороха, ни звука. Может, спит? Но разве можно спать весь день? А если умерла? Вера представляла себе, что бабушка больше не погладит ее по голове шершавой теплой рукой, не расчешет волосы, не поставит перед ней тарелку с творожниками, не уложит спать — и сердце у нее сжималось от ужаса.

***

Со временем бабушкины странности стали чем-то обыденным, частью повседневности. Как и люди, которые чуть не каждый день приходили к ним гадать или снимать порчу. Вера молча впускала их в дом и провожала на кухню. Посетители изо всех сил старались не шуметь и не хлопать дверью, говорили шепотом и уважительно поглядывали на висящие в коридоре иконы в тяжелых окладах. Кажется, наличие христианской атрибутики их успокаивало.

Час или два из-за кухонной двери слышались невнятные всхлипывания и успокаивающее бормотание. Потом гости уходили, оставив на кухонном столе несколько бумажек. По будням, пока родители отсутствовали, бабушка успевала принять троих-четверых «пациентов».

Вера так привыкла к чужим в доме, что проснувшись как-то ночью почти не удивилась, услышав доносившиеся с кухни голоса. Часы показывали полтретьего. Кого еще принесло в такое время? Она нащупала ногами тапки, выскользнула в коридор и тихонько встала у двери в ванную. Отсюда было хорошо слышно, но совсем ничего не видно.

— Я свой долг знаю! — сердито говорила бабушка. — Просили первенца, я первенца и отдала. А что мертвый он — не моя печаль! На большее уговору не было!

— Ты, Алевтина, не дерзи, — отвечал ей другой голос, тихий и скрипучий, пробирающий до костей. — У нас в бумагах все прописано.

— Врешь ведь, Зыка, врешь и не краснеешь! Читала я те бумаги, нет там ничего. Знаешь, что подохну скоро, вот и выслуживаешься, пока можно, чин выпросить хочешь.

Раздался долгий сиплый смешок, как будто кто-то выпустил воздух из футбольного мяча.

— Мертвого мы прибрали. Да толку с того? Для наших дел живая душа нужна. Ты, товарищ Алевтина, уже лет десять не справляешься. А тут, извольте видеть, пункт «а»: «Если субъект не исполняет обязательств, они (обязательства), переходят к его кровным родственникам, достигшим 13 лет (а в особых случаях и младше)…»

— Да исполняю я! И кресты, и наговоры, и…

— Во дает, а! — вмешался кто-то третий, грубо хохотнув. — Реально исполняет. Вчера девица приходила, говорит, мол, жизнь-тоска, на шее будто камень висит. А ты вместо того, чтоб петельку затянуть потуже, куда ее отправила? А? А? То-то!

— Тихо, Кича, — примиряюще сказал скрипучий. — Товарищ ведь на самом деле все понимает. И, я уверен, все правильно сделает. Потому как в ином случае… — его голос вдруг начал подниматься волной, становясь все выше и громче. — В ином случае товарища накажут! Ох, как накажут! Гнить ему тогда в земле заживо, не зная ни покоя, ни искупления, ни надежды, вечно гнить, а хочешь, покажу даже, где тебя зароют, где крысы тебя будут жрать, хочешь, хочешь, хочешь? — поднявшись до уровня комариного писка, голос будто схлопнулся, и квартиру накрыло оглушительной тишиной.

Вера поняла, что от страха перестала дышать, и судорожно втянула ртом воздух. На ватных ногах вернулась в комнату, легла на диван и с головой накрылась одеялом. Но так было еще страшнее — казалось, будто из каждого угла кто-то смотрит. И к тому же очень душно. Она откинула одеяло и увидела стоящую в дверном проеме бабушку.

— Я думала, спишь. Пойдем на кухню.

Вера послушно встала и пошла наощупь через темный коридор.

— Свет включать не будем. Садись сюда, спиной к печке.

— Прямо на пол?

— Да, садись. Тут круг, никто не подслушает. Ноги-то подбери, чтоб не торчали.

Они немного помолчали. Потом бабушка сказала:

— Уехать тебе надо, Верочка. До осени хотя бы. Как помру, вернешься.

— Ба!

— Не бабкай. У матери твоей подружка в Ленинграде, езжай к ней. Город поглядишь.

— У меня ЕГЭ скоро. Я что, полгода пропущу?

— Ну и пропустишь, ничего. Они теперь не отступят, пока своего не добьются.

— Да кто «они»?

— Бесы, кто ж еще. Ты их слышала, не ври. Хотят, чтобы я свой дар тебе передала. Но вот им. Лучше и правда заживо гнить буду, чем родной крови такое сделаю.

— Ба, — Вера, наконец, набралась храбрости задать вопрос, который мучал ее с детского сада. — А как ты стала ведьмой?

— Как стала? — горько усмехнулась бабушка. — Да меня никто и не спрашивал. Мать разбудила ночью, повела на перекресток за селом. Там крест большой был, еще с царских времен. Сымай, говорит, исподнее, и полезай на крест жопой к верху. Я ей: «Да как же, мама? Вдруг увидит кто? Стыдно!» А она: «Лезь давай, а то так отхожу, что имя свое забудешь!» Я и залезла. Вишу вниз головой, мать наговоры читает, зовет кого-то.

Вдруг вижу — двое идут. В кожанках, в фуражках, при наганах. Мать их ласково встречает, подходите, говорит, господа хорошие. Я от страха зажмурилась — решила, что она меня в бардак продать хочет.

Господа стали вопросы задавать. Крещена ли? Какое имя дали при крещении? Девка или нет? Я отвечаю, а сама трясусь, в голове мутится. Вдруг чувствую, кто-то в лицо дохнул. Вонюче, будто псина помойная. Потом руку на грудь положил, где сердце — мокрую, холодную.

Бабушка умолкла.

— А потом? — не выдержала Вера.

— А потом такой ужас начался, что и не передать. Будто кишки через глотку заживо вытаскивают. Орала я, пока не охрипла.

Очнулась от того, что мать в лицо водой плещет. Вставай, говорит, читай бумагу. Палец вот здесь прижми. Так меня и отдали в невесты. Матери за то легкую смерть обещали. Она уже болела, чуяла, что скоро конец.

Начала меня учить ремеслу — все через битье да крик. Я ниче знать не хотела. Слова меняла, травы путала. Чертей тех до смерти боялась. Хотела только платьев ситцевых, веселеньких, с подружками гулять, да хлопцам глазки строить. Девка же, — бабушка невесело усмехнулась. — Потом в город подалась, Ваську встретила…

— Ба, — перебила вдруг Вера. — А правда, что ты дедушку убила?

Спросила и сама испугалась.

— Правда… — задумчиво сказала бабушка. — Он пил сильно, а как напьется, совсем проходу не давал. Все время битая ходила, руки прятала. Теперь-то знаю, что это все бесы — ни к чему им был мужик в доме. Они же мне и нашептали, что взять, куда подсыпать. Врачи сказали, цирроз, на меня никто не подумал.

Вера почувствовала, как в груди поднимается холодок.

— А еще кого-нибудь убивала?

— Да ну. Зачем? Наговоры, порчи — это да, бывало. Закрутки делала на всяких кобелей, чтоб не шлялись. Тут ведь как: взял обет — исполняй, то есть вреди. Начнешь дурить, характер показывать, черти со свету сживут. От них нигде не спрячешься. Была у нас одна, идейная — ниче я, говорит, не должна. Ее потом на шабаше так драли, что… — бабушка ойкнула и закрыла рот рукой. И посерьезнела.

— Если не уедешь, Верочка, они от нас не отвяжутся. Заставят и тебя обет принять. Всю жизнь изломают: ни мужика нормального, ни семьи не будет.

— У тебя же есть, — возразила Вера. — И я, и мама, и папа.

— То мамы твоей семья. Она чертям без надобности, ей можно. А из тебя хорошая ведьма выйдет. Только слушай, — бабушка нащупала в темноте Верину руку и сильно сжала, — Они тебя соблазнять придут, золотых гор наобещают: и квартиру, и машину «Волгу», и что хошь, только согласись. Но ты не верь. Обещания они, может, и исполнят, да за каждое в сто раз больше возьмут. Ночами от стыда спать не будешь. Я Людку, которой свадьбу спортила, во сне до сих пор вижу. И тебе придется зло творить, не без этого. Когда по мелочи, а когда по-крупному. Да и то не знаешь, как эта мелочь отзовется: один встанет, отряхнется и дальше пойдет, а другой руки на себя наложит. Тяжелы грехи, Верочка. Камнем на душе висят, не отмолишь. Езжай ты в Ленинград, пересиди немножко. Я помру и грехи свои, и силу с собой заберу.

Вера почувствовала, как страх сменяется раздражением.

— Да почему сразу в Питер, ба? И зачем вообще уезжать, если они везде достанут?

— Затем. Ух, упертая ты, Верка, вся в мать. Я как помирать начну, звать тебя буду. Христом богом просить, чтоб подошла, бабушке воды принесла или еще че. А как подойдешь, — схвачу за руку, и все. Перед смертью нечисть сильно мучает. У нас в деревне бабка Степанида три дня помирала. Некому ей было силу передать, и не помог никто, матицу не разобрал. Как она хрипела и стонала — страсти небесные. Я малая была, шла в тот день огородами мимо ее хаты.

Бабушка немного помолчала и продолжила:

— Кабы точно знать, когда помрешь, но такое, говорят, за три дня только открывается. Не хочешь в Ленинград — езжай на дачу. Как только скажу — собирайся и езжай.

— А ты? — Вера зябко передернула плечами. — Тебе же больно будет?

— Ничего, Верочка. Мой грех, мне и ответ держать. Помирать нам всем как-нибудь придется. Авось простит Господь, не даст нечистым сильно куражиться.

***

С того дня бабушка начала готовиться к смерти. Посетителей больше не принимала, все чаще запиралась в своей комнате и часами сидела там одна в тишине. Купила новое постельное белье, ночные сорочки и «похоронное» платье. Наварила литров сто варенья из облепихи — Вериного любимого. Помирилась со всеми склочными соседками, поднеся каждой мешок яблок с дачи, картошки или кабачков. Навязала на всю семью колючих толстых носков. Наконец, отмыла каждую половицу, оттерла застарелый жир с кухни, выбила ковры. И объявила Вере — пора.

Родители, конечно, удивились желанию дочери провести осенние каникулы на даче, но возражать не стали. Поселок благоустроенный, с охраной, чего бояться? Вера с четырех лет жила там неделю-две каждое лето. А сейчас ей 16, и она вполне способна о себе позаботиться.

Прощаться с бабушкой было тяжело. Не верилось, что это в последний раз. Вера держала в ладонях ее руки с коричневыми артритными пальцами и думала, как они похожи на птичьи лапки. Птицы, которая вот-вот вырвется и улетит, и с этим ничего нельзя поделать. Только радоваться, что она еще здесь, с тобой.

Бабушка велела ничего не бояться и вручила маленькую ладанку — оберег от чертей. «Как полезет к тебе кривой-косой — ты ему этим сразу в морду». Так Вера узнала, что бесом может оказаться любой странно выглядящий прохожий или пассажир электрички. Кривой нос, заячья губа, косоглазие, излишняя волосатость — верные приметы нечистого. «С таким даже не говори, мало ли, что у них на уме». По бабушкиным словам, перекинувшись парой слов с нечистым, можно обнаружить, что едешь в другую сторону или очнуться на пустом полустанке за несколько километров от нужного места.

Сумки были уложены, инструкции повторены много раз, слезы вытерты. Договорились, что утром перед работой отец подкинет Веру до станции и посадит на электричку.

Ту ночь она запомнила смутно. Кажется, решала какие-то задачки по химии, смотрела тупые ролики на ютюбе — лишь бы не заснуть. Сходила в последний раз к бабушке, постояла у двери, поплакала. Потом провал.

***

Самолет приземлился в четыре, до гостиницы на синкансене добрались в полпятого, а в семь была назначена торжественная встреча с руководством университета. Вера наскоро приняла душ и зависла над чемоданом, выбирая, что надеть. Белое платье смотрелось бы идеально, но сильно помялось, а в номере не было утюга. Горничные по-английски знали только cleaning, а на остальные просьбы отвечали кивками и улыбками, даже не пытаясь понять, что от них требуется. Ладно, брюки тоже сойдут. Какая вообще разница, в чем идти пожимать руки. Стипендию ей дали не за стиль, а за мозги.

Она откинула волосы со лба и на секунду подняла глаза от чемодана.

В крошечной темной прихожей виднелась смутная фигура — сразу не поймешь, человеческий силуэт или тень от вешалки. Неловко дернувшись, она рывком, как по рельсам, переместилась вперед и прежде, чем Вера успела испугаться, перед ней возник невысокий гражданин в кожаном тренче.

Она вдохнула, готовясь закричать, но голосовые связки остались неподвижны, а язык нем. Гражданин приподнял белесые брови, улыбнулся и сочувственно кивнул:

— Не получается? И не надо, никто вас тут не услышит.

Был он тощий, белобрысый и какой-то помятый. Лицо в отметинах — то ли от оспы, то ли от угрей, рваная стрижка, старые потертые сапоги. Как будто вывалился прямиком из старого фильма про гражданскую войну, типа «Неуловимых мстителей». Не хватало только кобуры на поясе. Пришелец внимательно оглядел Веру и спросил:

— Обещаете не кричать? У меня от бабьего крика уши вянут.

Она судорожно кивнула.

— Вот и ладненько.

Белобрысый щелкнул пальцами, и к девушке вернулся дар речи.

— Вы кто? — выдохнула Вера.

— Можете звать меня Зыка. Мы с вами уже встречались — помните, как вы подслушивали в коридоре? Так вот, я все по тому же делу.

Он сунул большие пальцы в карманы плаща и глубоко вздохнул.

— Ваша бабушка обещала вас… э-э-э… нашей организации. Слово было сказано, а оно, как известно, ценнее тысячи бумажек. Мы могли бы давно взять свое, но... Мы не насильники, — Зыка внезапно широко улыбнулся. — Нам важно искреннее желание. Преданность.

— И потом, — продолжил он доверительно. — Вы же понимаете, что все это — и учеба в Киото, и стажировка в «Байерс» — даны вам авансом? Каковы шансы для девочки из вашего городка достичь таких успехов? Но мы можем дать больше: работу в лучших лабораториях, деньги, связи. Все, что нужно молодому научному сотруднику.

«…И машину «Волгу», и все, что хошь» — вспомнилось Вере.

— А если я откажусь? — дерзко спросила она. И осторожно, стараясь не привлекать внимания, скользнула пальцами между пуговиц пижамной куртки.

— В таком случае не могу гарантировать счастливого э-э-э… исхода — ни для вас, ни для вашей бабушки. Она, кстати, хотела вам добра, поэтому и пообещала в невесты. Решайтесь, Вера, — Зыка вынул руки из карманов и слегка подался вперед. — Договор подпишем сейчас, обряд проведем позже. В конце концов, это формальность. Как я уже сказал, важно искреннее желание…

В эту секунду Вера дернула за шнурок, сорвала с шеи ладанку и изо всех сил швырнула прямо в беса. Оберег ударился об пол рядом с носками стоптанных сапог и раскололся надвое. Зыка тут же сморщился, согнулся и зашелся кашлем, переходящим в сиплое собачье гавканье.

— Вот шкура тупая! — произнес он, с трудом переводя дыхание. — Теперь и тебе, и бабке твоей пиздец! Да вы у меня теперь… — Договорить не успел — распался клоками черного дыма.

Верино сердце замерло и ухнуло вниз. Она закрыла лицо руками, заплакала и проснулась.

***

Ей по-прежнему 16. ЕГЭ по химии в мае, сейчас ноябрь. Бабушка умирает. Она вскочила с кровати и, задыхаясь, побежала через коридор в маленькую комнату с белой дверью. От самого порога услышала хриплое:

— Ближе не подходи.

— Ба, мне этот приснился, — прошептала Вера. — Который к тебе на кухню приходил. Зыка.

— Тьфу ты! Не поминай по имени.

— Он сказал, ты меня в невесты обещала.

Тишина. Вера ждала, что бабушка скажет: вранье, брешет лукавый, они, бесы, всегда врут. Но та молчала. Потом вполголоса, будто через силу, начала:

— Аринка, мать твоя, в пять лет болела сильно. Врачи сказали, месяц не проживет. А тут эти. Отдай, говорят, первенца от дочки. И ее спасешь, и тебе за такую жертву от самого послабленье выйдет. Ну я и согласилась, — бабушка вздохнула и закашлялась. — Не обманули бесы, выздоровела деточка. Выросла, еще школьницей живот нагуляла. Ждали девку, ан нет. Родился мальчик мертвый. Ревела я тогда, а сама думала: зато долг уплочен. Так нет. Сказали, мертвое дитя не в счет, другое давай. Двадцать лет, считай, с меня не слазили, а я в отказ. Ночами волосья драли, руки-ноги выкручивали. Потом отстали вроде, — видно, подождать решили, пока ты в силу войдешь. Не обещала я тебя, Верочка. Ниче ты им не должна.

— Давай я соглашусь, ба, — тихо сказала Вера. — Всем легче будет.

— Не смей! И не думай даже! — бабушкин шепот стал яростно-свистящим. — Весь род наш загубишь! Им только палец дай — по локоть руку отожрут. Собирай манатки и чтоб с утра духу твоего здесь не было. Пока не скажут, что я в гробу лежу, не возвращайся.

Вера выдохнула, повернулась и пошла к себе, глотая слезы.

Утром она уехала на дачу. Два дня просидела там в каком-то отупении, не зная, чем заняться. На третий позвонила мама — бабушка умерла.

Хоронили почему-то в закрытом гробу. Родители не отвечали на вопросы, просто сказали, что так лучше. Во время прощания и всю дорогу на кладбище Вера не могла отделаться от мыслей, что там, под красной бархатной крышкой, никого нет. Что бабушка просто ушла, исчезла. Уехала в родную деревню, где нет ни связи, ни долгов, ни болезней.

***

Прошло сорок дней, и жизнь потекла своим чередом. ЕГЭ Вера сдала чуть хуже, чем ожидала, химию едва дотянула до проходного. Поступить все же смогла, но о грантах и стипендиях, тем более зарубежных, пока приходилось только мечтать.

Ночами, особенно перед экзаменами, когда удавалось отключиться перед рассветом, ей часто снилась яма. На дне в жирной черной темноте копошились люди — толкались, вытягивали шеи, силясь вдохнуть, царапались длинными ногтями. Их руки были искусаны, объедены до мяса, а в глубоких ранах кишели опарыши. Там, посреди этой мясорубки, была бабушка. И она всегда улыбалась.