Вересковый эль

Глава 1

Это был идеальный день. Вокруг переливались, как океанские волны, покрытые вереском холмы северной Шотландии, над головой блестело пронзительной синевой небо с пятнами безупречно белых облаков, так что их комбинация напоминала шотландский национальный флаг, под колёсами струилась гладкая, как парадный ремень гвардейского офицера, дорога, абсолютно пустая, извивающаяся вокруг холмов влево-вправо и вверх-вниз, без всяких полицейских камер, так что можно было вывернуть рукоятку газа вниз до упора и лететь по этому трёхмерному серпантину ловя открытым забралом тугой, сыроватый, пропитанный вереском шотландский воздух. Для мотоциклиста, путешествующего по маршруту NC500, этот день был идеален. Почти идеален. Не хватало только одного маленького пустяка.

Кофе.

Потому что перевалило хорошо за полдень, миль на колёса было намотано немало, и усталость уже начала тихонечко подкрадываться. Чашка крепкого кофе могла снять налёт усталости, снова придать восприятию свежесть и остроту, и вернуть к сияющему байкерскому идеалу. Но местность была довольно пустынной, мимо мотоцикла периодически пролетали крохотные белые шотландские деревушки на несколько домов, и, как назло, уже много километров ни одного придорожного кафе или хотя бы более-менее приличной заправки с кофейным автоматом. Но вот, наконец, на повороте мелькнуло два знака – «Кафе. 1/2 мили», и сразу за ним прямоугольник с коричневым фоном, обозначающим какую-то местную достопримечательность: «Пиктский камень». Через обещанные полмили справа показался небольшой белый домик, я лихо свернул на стоянку, затормозил, и...

Кафе оказалось закрыто.

Я чертыхнулся, но раз уж остановился, то можно было слегка размять ноги. Рядом с кафе тоже висела коричневая стрелка «Пиктский камень», указывающая куда-то за дом, вглубь вересковых холмов. Я пошёл по узкой тропинке. Идти оказалось недалеко, метров триста. Пиктский камень оказался здоровенным продолговатым булыжником, покрытым какими-то еле заметными, почти стёртыми петроглифами. Рядом с ним была табличка, объясняющая, что это за чудо. Я пробежал глазами небольшой текст: в общем, всё ясно - то ли IV, то ли VI век, то ли вообще фиг пойми когда, значение узоров и символов не совсем понятно, возможно надписи на древнем пиктском языке, но большей части утрачены и расшифровке не поддаются. Короче говоря, по всей видимости камень особой археологической ценности не представлял, поэтому и был оставлен здесь в шотландской глуши. Я сел рядом с камнем и стал смотреть как ветер гоняет волны по лиловым вересковым холмам.

Сзади, со стороны дороги и закрытого кафе, донёсся какой-то шум, похожий на звук остановившейся машины. Похоже, что ещё один жаждущий кофе разочарованный странник зарулил на стоянку. Но машина не уезжала и через несколько минут на тропинке послышались неторопливые шаги. На площадку перед камнем степенно вошёл невысокий пожилой джентльмен, увидел меня, изобразил что-то вроде полупоклона и приятным бархатным голосом с ярко выраженным шотландским акцентом сказал:

- Добрый день!

- Добрый день, - ответил я и пересел чуть подальше от камня, чтобы не мешать ему рассмотреть достопримечательность.

Джентльмен с первого взгляда производил весьма приятное впечатление. Он был довольно маленького роста – чуть выше сидящего меня, обладал ухоженной, абсолютно белой, «шкиперской» бородкой, был одет во фланелевую рубашку, поверх которой, несмотря на непривычно жаркую для здешних мест погоду, был накинут клетчатый твидовый жилет, и идеально выглаженные брюки, на голове у него красовалась твидовая же кепка в тон жилету, из-под которой слегка вбивалась пронзительно белая, как и борода, шевелюра. Его ступни – тут вполне уместно применить глагол «украшали» - изысканно-вычурные коричневые «оксфорды». Чем-то он мне напоминал актёра Шона Коннери – впрочем, наверное любой пожилой благообразный шотландец неизбежно будет напоминать пожилого Шона Коннери. «Похож на какого-нибудь профессора или либерального адвоката», - подумал я машинально, оценив его облик. Пожилой джентьмен не особо заинтересовался камнем – он кинул на него быстрый сканирующий взгляд, как на что-то знакомое, отошёл на другой край площадки, чтобы не нарушать моё персональное пространство, и тоже стал смотреть на вересковые холмы. Так мы оба молча любовались пейзажем пару минут.

- Прекрасная погода, не правда ли? – наконец прервал молчание джентльмен.

Я улыбнулся про себя – моему нечаянному визави явно хотелось пообщаться. Что ж, я был не против, тем более что с его утверждением категорически невозможно было не согласиться – погода и впрямь стояла замечательная.

- Вы правы - погода изумительная, - вежливо ответил я.

- Путешествуете на мотоцикле? – спросил джентьмен.

- Да, - ответил я, - вокруг Шотландии, по маршруту NC500. А вы? Тоже путешествуете?

- Ну как вам сказать? – ответил джентльмен с мягкой улыбкой, - На этих землях когда-то жил мой клан, поэтому я время от времени выбираюсь сюда. А так я живу в Эдинбурге. Я – профессор в Эдинбургском университете.

«Угадал», - подумал я.

- Профессор чего? – уточнил я на всякий случай.

- Филологии, - сказал профессор и протянул мне маленькую ладошку, - Профессор МакГилл. Можно просто Эдуард.

Я встал – оказалось, что я выше профессора на две, если не три, головы – пожал протянутую руку и представился в ответ.

- О, вы из Польши? – спросил профессор, услышав моё имя и уловив акцент.

Я ответил, что русский.

- Неужели? – оживился профессор, - Приехали к нам прямо из России?

Мне кажется, я слегка разочаровал профессора, сказав, что живу в Лондоне уже много лет.

- Ну и как вам наши унылые места? – спросил профессор.

Я отвесил несколько дежурных комплиментов шотланской природе, впрочем, совершеннно искренних. Профессор принял их с благосклонной величавой улыбкой, как король, принимающий положенную по дворцовому этикету лесть от подданных. Он плавно окинул взглядом цепь вересковых холмов, глубоко вдохнул и сказал:

- Вдохните, вдохните глубже… Чувствуете, как пахнет вереск?

Я втянул носом густой, медовый, пьянящий аромат:

- Да, - улыбнулся я, - восхитительный запах.

- Вы, может, и не знаете, - сказал профессор, но у нашего поэта Стивенсона есть такое известное стихотворение, называется «Вересковый эль», - он принял слегка театральную позу и стал хорошо поставленным голосм читать:

«From the bonny bells of heather

They brewed a drink long-syne,

Was sweeter far then honey,

Was stronger far than wine.

They brewed it and they drank it,

And lay in a blessed swound

For days and days together

In their dwellings underground…»[1]

Он читал стихи с ещё более выраженным, густым шотландским акцентом, с раскатистым «р» - если в нашем диалоге его акцент был заметен, но служил как бы лёгкой приправой к идеальному университетскому английскому, то сейчас мой собеседник просто рычал, как мотор и, казалось, он вот-вот вытащит откуда-то из кармана меч, его идеально выглаженные брюки превратятся в клетчатый килт, а на лице проступят голубые пятна боевой окраски, и он завопит хриплым голосом подобно киношному Мелу Гибсону: «Frrrrrrrrreeeeeeeeeedom!!!!!»[2]. Я втайне от него посмеивался про себя – это было черррррртовски мило.

- Ну почему же? - сказал я, - Прекрасно знаю. У нас его даже в школе проходят. В русском переводе Маршака, разумеется.

- Неужели? – изумился профессор, - А вы случайно не помните, как оно звучит по-русски?

- Ну что вы, - слегка смутился я, - это уже было так давно, конечно не помню.

- Жаль, - сказал профессор.

- Только в русском переводе у нас был вересковый мёд, медовуха (mead), а не эль, - добавил я.

- Что вы говорите? – заинтересовался профессор, - Как любопытно! А вы знаете, «мёд» наверное будет значительно ближе к его истинному названию, чем «эль». Надо же! Очень интересно!

- Вот как? – теперь я был не на шутку заинтересован, - Что значит к «истинному названию»? Вы хотите сказать, что этот самый таинственный «версковый эль» на самом деле существовал?

Профессор пристально посмотрел на меня снизу вверх хитроватым взглядом и выдержал лёгкую театральную паузу:

- Представьте себе. На самом деле был.

- Чертовски интересно, - сказал я – я был на самом деле заинтригован, - Ну и что же это был за напиток, на самом деле?

Профессор окинул меня ироничным оценивающим взглядом:

- Разумеется, это был не эль. И не медовуха. Это был вообще не алкогольный напиток. Хотя, в каком-то смысле, его можно было бы назвать spirit[3]. Видите ли, вереск содержит в себе алкалоид[4] эрикоденин, структурно схожий с псилоцибином или ЛСД. Пиктские мудрецы, или как сейчас принято говорить, «шаманы», научились получать из него мощное психоактивное вещество с похожими эффектами, которое они применяли в своих магических ритуалах. Именно поэтому «вересковый эль» был сакральным напитком и его секрет должен был храниться в полнейшей тайне от непосвящённых.

Я отметил про себя, что для профессора филологии у моего собеседника были на удивление глубокие познания в биохимии.

- Надо же, как интересно! – пробормотал я, - Хм… а ведь действительно – описание действия этого напитка – «лежали в блаженном обмороке» - больше подходит для псилоцибина или аяхуаски, чем для эля или медовухи.

Мы понимающе переглянулись.

- Значит, - сделал я логические выводы, - Этот последний из пиктов, свято хранящий секрет магического напитка даже ценой жизни своего сына, был кем-то вроде шамана?

- Что касается самого сюжета, - профессор перешёл на академический тон, - То не совсем понятно, откуда Стивенсон его почерпнул. Сам Стивенсон признавал, что эта легенда, мягко говоря, не исторична. Пикты не были завоёваны скоттами, а тем более истреблены. Разумеется, как и везде в раннем средневековье, различные племена периодически враждовали друг с другом, но так же и заключали союзы, династические браки, в общем совершенно обычная для всех мест история. В девятом веке группа пиктских и скоттских племён объединилась в одно королевство, которое получило название «Королевство Скоттов», но с таким же успехом оно могло бы называться и «Королевство Пиктов». Я даже не знаю кто мы, шотландцы, больше – пикты или скотты. Так что о геноциде пиктов, разумеется, говорить никак нельзя. Возможно, это дальние отголоски какой-то истории, которая относится к периоду попытки проникновения римлян на территорию, которую мы сейчас называем Шотландией, в первом-втором веках нашей эры. Для пиктов римляне, безусловно, были дикарями, варварами, которые ни в коем случае не должны были получить доступ к сакральному напитку. Где именно Стивенсон услышал эту легенду для меня остаётся загадкой. Впрочем, похожий сюжет встречается в различных культурах. Единственной, имеющей хоть какие-то параллели, историей, которую мне удалось найти в наших архивах, является история примерно пятого века, когда молодой вождь одного из скоттских племён посватался к дочери одного из пиктских вождей и в качестве приданного потребовал, чтобы его непременно посвятили в таинство этого священного напитка. Пиктские мудрые люди наотрез отказывались, мотивируя это тем, что если он пройдёт подобную церемонию, то ему просто неинтересно будет быть вождём. Чем это всё закончилось история умалчивает.

- Понятно, - подытожил я для себя, - В общем, всё как обычно: не в лотерею, а в карты, и не выиграл, а проиграл.

- Простите? – не понял профессор.

Я как мог пересказал ему шутку, он вежливо посмеялся:

- Да, я думаю всё было примерно так. Пиктские «шаманы» умели хранить тайны и до нас сейчас дошли только очень отрывочные и крайне противоречивые сведения. Мы сейчас не знаем не только о пиктах, а вообще о почти о всех народах, живших на нашей земле до начала так называемого «исторического» времени, почти ничего, а на самом деле у них была очень, очень насыщенная духовная жизнь и они были ох как не просты.

- Думаете? – сказал я, - Ни в коем случае не хочу обидеть ваших дальних предков, да и моих тоже, но мне кажется, что все эти легенды об утерянном мистическом знании, которым обладали люди древности, не имеют под собой оснований. Это всего лишь наша подсознательная ностальгия по потерянному раю, которого никогда не было. Знакомый библейский сюжет, который встречается в тысяче интерпретаций. Если я правильно помню, культурологи интерпретируют этот сюжет, как коллективные архетипические «воспоминания» о периоде до появления сельского хозяйства, когда человек не был рабом оседлости, сельскохозяйственного цикла и соответствующего им иерархического социального устройства, и вольный образ жизни охотников-собирателей в коллективном бессознательном идеализировался.

- Потерянного рая, разумеется, не было, - усмехнулся профессор, - но вот посмотрите сами: вид Homo Sapiens окончательно сформировался примерно триста тысяч лет назад. Уже тогда мозг наших древних предков практически не отличался от нашего. А сельское хозяйство появилось всего двенадцать тысяч лет назад. А человеческий ум – вы же знаете – беспокойный и пытливый, он не может сидеть без дела, чем же он занимался почти триста тысяч лет? Вот взять вас – вы же могли сейчас лежать на пляже где-нибудь в Испании, а вместо этого решили отправиться в поездку на мотоцикле в наши унылые места. Для чего? Наверное для того, чтобы открыть для себя какие-то новые горизонты, не так ли? А у древних охотников-собирателей, как мы сейчас знаем, была просто куча свободного времени. Да и жизнь древних земледельцев, пока они не столкнулись с проблемой перенаселения, была не такая уж напряжённая. И чем же они занимали всё это свободное время? Не можем ли мы предположить, что приобретением какого-то знания, но такого, которое оказалось чертовски сложно передавать и оно, в конце концов, из-за этого исчезло? Вы же наверняка знаете о Гёбекли-Тепе? Сложнейший храмовый комплекс, с великолепно выполненными скульптурами и барельефами, построенный аж двенадцать тысяч лет назад – ещё до появления аграрной цивилизации! Зачем-то же люди его строили? Причём это требовало сложнейшей координации усилий и развитых управленческих навыков. Или возьмём более близкий к нам Стоунхендж – он же до сих пор представляет для нас загадку.

- И что, - я саркастически взглянул на профессора, - Вы хотите сказать, что Стоунхендж был построен с помощью древней магии?

- Ну почему магии? – пожал плечами профессор, - Обычной механики. Но люди почему-то применяли эту сложнейшую механику не для постройки, скажем, укреплений или более комфортабельных жилищ, а для каких-то культовых сооружений. Скажете, примитивные религиозные верования? Если эти люди обладали таким знанием строительной механики и умением организовать массовые работы, то позвольте не поверить, что их верования были такими уж примитивными. Возможно, мы относимся сейчас к ним свысока, так же как, например, к верованиям древних египтян или инков, просто потому, что не можем понять их, потому что не имеем некоторых важных компонентов.

Я ухмыльнулся про себя: «Ну всё понятно – Стоунхендж, египтяне, инки и прочее “РЕН ТВ”. Хотя, пожилому профессору филологии увлечение подобной эзотерической ересью вполне простительно. Он забавный, наверняка студенты его обожают. Ну, если хочет слегка подискутировать, то можно и подискутировать, я никуда не тороплюсь».

- Допустим, - произнёс я, - Но нам сейчас доступна масса этнографического материала, в том числе и от племён, живущих где-нибудь в джунглях Бразилии, или Африки, или Папуа-Новой Гвинеи. Они были изолированы от нашей цивилизации, жили в гомеостазе со средой и, действительно, имели массу свободного времени. Но, тем не менее, никаких духовных прорывов или особо глубокого мистического знания мы у них не обнаружили. Их культура и верования являются, хотя может сейчас и неполиткорректно отзываться о них в подобном ключе, примитивными. Всё же логичнее предположить, что наши уважаемые предки были более похожи на эти, далеко не самые развитые, племена, чем на каких-то титанов духа и обладателей таинственного мистического знания.

Профессор усмехнулся:

- Ну, во первых, я и не говорил про «титанов» - обычные люди, со своими страстями, суевериями, страхами и комплексами. Безусловно проще и даже в какой-то степени «хуже», чем мы сейчас, потому что им, естественно, не была доступна та огромная масса практического знания, которая доступна нам и их жизнь была значительно тяжелее. Просто они жили как бы в несколько иной реальности, чем мы. А во вторых, все те племена, о которых вы говорите, были вытеснены далеко на периферию. И даже если каким-то из них удалось найти скромные, но достаточно комфортабельные экологические ниши, то в процессе их перемещения по Земле, когда они выдавливались конкурентами с обжитых мест, мигрировали, искали куда приткнуться, они прошли через периоды жесточайшей борьбы за выживание, «бутылочное горлышко», так сказать, когда любые знание и навыки, не служащие непосредственным целям выживания, просто забывались и их культура естественным образом примитивизировалась. Знание – вещь вообще очень хрупкая, оно сложно добывается и легко теряется.

«М-да», - подумал я, - «В чём то он прав… Ещё каких-то шестьдесят лет назад моя страна первой отправила человека в космос. А сейчас...?»

- К тому же, - продолжил профессор, - Когда мы сейчас начинаем рассуждать о подобных вещах, мы тут же запутываемся в нашем языке, потому что даже более точные понятия нами утеряны. Когда я употребляю слово «знание» я не имею в виду знание в современном привычном смысле – например, дифференциальное уравнение для расчёта полёта космической ракеты, которое мы можем записать, напечатать в учебнике, по которому будут учиться студенты. («Он как будто читает мои мысли», - подумал я.) Я употребляю это слово просто за неимением лучшего. Можно было бы употребить «осознавание» или даже «резонанс», или даже «погружение в поток», если совсем уж переходить на мистику, но это ещё более запутает. Если лучник обладает «знанием» стрельбы из лука, то он не рассчитывает математически траекторию полёта стрелы, он просто видит цель, натягивает тетиву, стреляет – и стрела попадает в «яблочко». Если мы говорим о чём-то, что имеет «физическое» измерение, как стрельба из лука, то мы можем назвать это «умением» или «навыком», но если мы затрагиваем более тонкие материи, то в нашем языке просто нет для этого подходящих слов. И так же, как передача нашего привычного, формализованного знания требует определённых «технических», если угодно, средств – например, бумагу и печатный станок, или хотя бы перо, - то и передача того более тонкого «знания», о котором говорю я, тоже требует своих «технических» средств…

Профессор замолчал.

- Хм…, – ответил я, немного поразмыслив, - Вересковый эль…?

Профессор улыбнулся и кивнул:

- Вы, кстати, случайно не знакомы с теорией Терренса МакКенны о так называемой «обалдевшей обезьяне»?

Теперь пришла моя очередь улыбнуться – мы с профессором были явно на одной волне:

- Конечно знаком. Интересная гипотеза, но, насколько я знаю, не получившая достаточной поддержки в научном «мэйнстриме» как по причине, так скажем, радикальности, так и просто недостатка подтверждающих фактов.

- Да, - согласился профессор, - Теория явно требует более прочной доказательной базы. – и снова взял паузу.

- Так что там про пиктов? – прервал я молчание, - Вы, как я вижу, достаточно глубоко погружены в тему.

- Да, - спохватился профессор, - Про пиктов… О чём мы с вами говорили? – он снова перешёл на лекторский тон, - А, ну да… Пикты, как вы возможно знаете – это римское слово, picti - «раскрашенные» - так римляне прозывали обитающие на территории современной Шотландии племена из-за их боевой раскраски. Это была ветвь могучей кельтской группы, которая когда-то заселяла всю Европу. Эти кельтские племена хоть и обосновались на дальней периферии Европы, но через «бутылочное горлышко» выживания не проходили и сохраняли многовековую преемственность с древнейшими кельтскими верованиями и мистическими практиками. Пока, естественно, исторические бури первого тысячелетия не перемешали их. Наш природный ландшафт, как видите этому способствует – обосновавшееся в долине племя контролировало горные проходы и могло чувствовать себя достаточно спокойно. Кельтские жрецы или «шаманы» - в Ирландии их ещё называли «друидами» - по дошедшим до нас легендам были великими магами. Тут необходимо заметить, что мышление древнего человека было насквозь магично – это мы сейчас проводим линию между «магией» и «объективной реальностью», так сказать, а для древнего человека такого различия не было, мистические «верхние» и «нижние» миры и наша реальность были гранями одного целого. Кельтские жрецы осуществляли связь между, если можно так выразиться, нашим «срезом» реальности и прочими. И древняя магия была полностью практична, прагматична, если угодно, но может быть в несколько расширенном смысле. Если древнему человеку было совершенно очевидно, что после смерти он уходит в какой-то из потусторонних миров, то он совершенно естественным образом хотел обеспечить себе в этих потусторонних мирах более комфортное существование. И наоборот – он как-то взаимодействовал с потусторонними силами, чтобы обеспечить себе более комфортное существование в нашем мире, здесь и сейчас, так сказать. Кельтские жрецы были, как я уже сказал, посредниками или проводниками между мирами. Причём жрец или «шаман» – это была, если угодно, не просто пожизненная, а даже «посмертная» должность. Даже смерть сама по себе не являлась достаточным основанием для жреца отлынивать от взятых на себя обязательств. После смерти жрец должен был какое-то время – пока действовал его жреческий обет, а он мог действовать сотни лет – служить хранителем своего клана и помогать живущим, так сказать, коллегам выполнять свои обязанности. Для этого они практиковали перенос сознания в различные предметы или элементы ландшафта – это могло быть дерево, или родник, или даже вот хотя бы камень.

Мы оба синхронно посмотрели на пиктский камень.

- Да? И как же по вашему можно перенести сознание в посторонний предмет? - спросил я.

- А что вас так удивляет? – иронично прищурился профессор, - Вы же, надеюсь, не считаете, что сознание – это всего лишь продукт электрохимических процессов в коре головного мозга? – он посмотрел на меня с лёгким подозрением.

Я его заверил, что не считаю.

- Вот как раз появившиеся всего лишь лет двести небольшим назад представления о том, что сознание – это то, что вырабатывается мозгом, как желчь – печенью, можно в полной мере назвать примитивными суевериями, в отличие от представлений наших далёких предков, потому что оно вообще никак, ни в малейшей степени, не отвечает на так называемую «трудную проблему сознания» - то есть, как получается так, что мы вообще что-то осознаём?

- Значит у вас, полагаю, есть ответ на этот вопрос? – спросил я с лёгким сарказмом.

- Ну как вам сказать? – профессор слегка усмехнулся, - А вы заметили, что я вас слегка надул, поставив вопрос именно таким образом: «Как получается так, что мы вообще что-то осознаём?» Кто такие в данном контексте «мы»? «Мы» и «осознаём» здесь абсолютно идентичны, поэтому данный вопрос в такой форме просто не имеет смысла. «Осознаём» вообще абсурдно ставить в связке с «как», «откуда» или «почему» - сознание просто есть - cogito ergo sum[5] - а все «как» и «почему» можно применять только к картинкам, которыми оно играет. Ну хорошо, я вижу усмешку в уголках ваших губ, у вас на языке наверняка вертится какой-то едкий вопрос, поэтому я лучше перейду к аналогии, которая вам, как физику, должна быть понятнее. Представьте, что есть поле – квантовое поле, если угодно, - да, да, не улыбайтесь, вообразите себе: я у себя в университете слышал от коллег слово «квантовое» - такое же, как поле электронов, или фотонов, или – как вы их там называете – кварков? – не важно. То, что мы воспринимаем как частицу – электрон или этот ваш кварк – это всего лишь возмущения этого поля. И когда мы наблюдаем электрон, например, в атоме, то у нас складывается иллюзия, что вот он электрон, в виде «облака» или как вы там это называете – «волновая функция»? Вам понятна аналогия?

Я был уверен, что не говорил ему, что я физик по образованию.

- Хм… - задумался я, - В принципе понятна. То есть, вы хотите сказать, что так же как все частицы, которые образуют атом – это всего лишь «возмущения» соответствующих полей, а наше сознание рисует нам этот «квантовый бульон» как один объект, также и наше сознание – это некоторый «квантовый бульон» из возмущений в каком-то поле, и этот «бульон» видит сам себя как отдельный объект?

- Примерно так. При этом мы же не можем ни в коем случае сказать, что атома не существует. Как это не существует? Вот же он! Мы можем, пусть не прямо, но «увидеть» атом, а уж тем более увидеть сделанные из атомов объекты. Точно так же мы не можем сказать, что «нас не существует» или «мы – это иллюзия». Вот же мы! Радуемся и плачем, блаженствуем и страдаем. Так вот, возвращаясь к нашим камням, - он кивнул на камень, - Почему мы наблюдаем как бы облако электронов вокруг атомного ядра? Потому что у электрона есть электрический заряд, у ядра тоже, но противоположный и электрон находится в поле притяжения ядра, которое не даёт ему разлетаться. Я правильно сейчас пересказываю догматы вашей физической церкви?

Я с улыбкой кивнул.

- Ну вот, - продолжил профессор, - Есть силы притяжения, заставляющие квантовые флуктуации в вашем поле сознания танцевать вокруг определённых предметов. Если таким предметом может быть человеческий мозг, то почему не дерево или камень? В чём принципиальное отличие?

- А действительно, отличный вопрос, - парировал я, - Почему мы тогда не видим танцующих деревьев или преподающих в университетах камней? Зачем нужен мозг в таком случае?

- А тут я, пожалуй, приведу ещё одну близкую вам аналогию, - без запинки отозвался профессор, – Нейронная сеть нашего мозга – это, если хотите, голограмма. Волны сознания, падая на неё, переплетаются и образуют сложную интерференционную картину, которая видит сама себя как некий объект. Белковые тела в процессе эволюции «научились», так сказать, создавать подобные голограммы чтобы в некотором роде ловить волны сознания в свои сети, чтобы конкурировать с другими организмами. Чем более сложная сеть, тем более чёткая «голографическая» картинка, тем сильнее ощущения «Я» и тем более тонкие и разноцветные нити сознания могут, переплетаясь, образовывать более сложные узоры. Сознание, обосновавшееся в камне, не может видеть такие же сложные картины в таком же высоком разрешении, что и танцующее вокруг человеческого мозга, но зато оно испытывает такой блаженный покой, который невообразим для живых существ. Кельтские жрецы владели магией, с помощью которой могли создавать вокруг особых предметов нечто вроде поля, что-то типа колыбельки, в которую сознание могло лечь, покинув тело.

«And lay in a blessed swound…»[6], - пробормотал я себе под нос, глядя на камень.

Профессор молча смотрел на меня с мягкой улыбкой.

- И для того, чтобы войти в контакт со своими предками, пиктские жрецы использовали… - я вопросительно взглянул на профессора, уже зная ответ, - … вересковый эль?

- Ну это только если им требовалась, так сказать, серьёзная профессиональная консультация, - пожал плечами профессор, - А так поболтать можно было просто во сне.

- Во сне? – переспросил я – меня вдруг осенила странная догадка.

- Во сне, - утвердительно кивнул профессор, - Во сне, - повторил он, и снова кивнул. Потом ещё раз кивнул, подмигнул мне, и вдруг превратился в большую ворону:

- Каррр, - сказала ворона, моргнув мне чёрным глазом, - Карр… Guarrrdian… Heatherrr… Drrream….[7] - и вальяжно махая крыльями полетела в сторону тяжёлого послеполуденного солнца.

Я проснулся.

Я полусидел-полулежал, прислонившись к пиктскому камню. Он казался на удивление тёплым. Какое-то время я ещё побыл на грани яви и сна, глядя на переливающиеся вересковые холмы, потом вытащил из кармана телефон. Индикатор уровня сигнала показывал две маленькие палочки. Гугл, немного поскрипев нарисованным колёсиком, выдал результат запроса. Я встал, принял слегка гротескную позу вызванного к доске пятиклассника, и стал с выражением читать:

«Из вереска напиток

Забыт давным-давно.

А был он слаще меда,

Пьянее, чем вино.

В котлах его варили

И пили всей семьей

Малютки-медовары

В пещерах под землей…»[8]

Надеюсь, профессору понравилось.

[1] «Из прекрасных колокольчиков вереска

Давным-давно они варили напиток,

Он был слаще мёда,

Он был крепче вина,

Они его варили и пили,

И лежали в блаженном обмороке

Дни и дни вместе

В своих жилищах под землёй» (англ.)

Р.Л.Стивенсон, «Вересковый эль»

[2] Свобода (англ.)

[3] 1. Спирт, 2. Дух (англ)

[4] Группа азотосодержащих органических веществ

[5] «мыслю, следовательно существую» - согласно Декарту, первичная достоверность, истина, в которой невозможно усомниться

[6] «И лежали в блаженном обмороке…» (англ.)

[7] Хранитель…. Вереск… Сон… (англ.)

[8] С. Маршак, «Вересковый мёд»