Вера. Последний этаж

Глава 1

Она еще ничего так в жизни не боялась, как коснуться телефона и прочитать сообщение. В сердце теплилась надежда, а в ушах гулко стучало сердце.

— Пожалуйста, ну, пожалуйста! — проскулила Вера.

Нажав на сообщение, она прочитала:

«Благодарим за интерес к нашему издательству. На данный момент мы не готовы принять Вашу рукопись к публикации»

— Что? Что не так опять?! — вскочила со стула Вера, опрокинув чашку с кофе. Коричневое пятно пропитало бежевую скатерть, полилось тонкой, горячей струйкой на пол.

Вера смотрела на то, как капало кофе — сначала быстро, затем всё медленнее и медленнее, и чувствовала, что именно так сейчас истекает кровью ее душа, словно готовится умереть обескровленной и опустошенной.

— Это же было в последний раз! Я обещала себе, давала слово, что больше никогда-никогда! И пусть будет никогда, — со слезами на глазах схватила она бумажные полотенца и принялась рьяно вытирать лужу.

В носу щипало, горло перехватывало от злости и обиды.

— Козлы. Придурки. Придурки!!! Печатайте дальше свои разводы и измены, все эти ваши «беременные от пяти боссов» и «трахнутые шестью орками»! Про идиоток бесхребетных, у которых кастрюли вместо мозгов! Про бестолковых трусов, которые не понимают, что живут во лжи, но упорно геройствуют и подстраиваются, прогибаются под обстоятельства и пробуют на вкус двойную мораль! Ради чего?! Ради очень удобной, комфортной лжи, чтобы и дальше притворяться умными, добрыми, заботливыми. Притворяться светлыми и легкими!

Она задыхалась от ненависти и несправедливости жизни, в которой не видела и капли добра. Она могла бы рассказать об этом. Но никто не желал слушать. Всем нравилось носить розовые очки, которые, казалось, были из пуленепробиваемого стекла, ибо никогда не разбивались внутрь, как об этом красиво говорили. Никогда, ни у кого, кроме Веры.

Поднявшись, Вера огляделась. Огромная кухня, чуть дальше — столовая и гостиная, на втором уровне этой исторической квартиры располагались две просторные спальни, холл… И библиотека. Старинная, принадлежавшая еще ее бабушке и прабабушке. Там столько важных, достойных книг. А не вот это вот всё...

— Ширпотреб. Вы так жаждете его… Потому что сами такие! — в сердцах выкрикнула она на всю квартиру, и ее голос врезался в шкафы и полки, обогнул круглый, еще дореволюционный обеденный стол, обгрызенный временем комод и залепленный скотчем абажур старинного торшера, и улетел, словно китайский дракон, в открытые двери библиотеки.

Вера направилась следом. Зайдя в комнату, она взволнованно посмотрела на книжные шкафы. Они стояли стройными истуканами по двум стенам большой комнаты. В какой-то необъяснимой агрессии, в ярости, что сжигала ее изнутри, Вера принялась выбрасывать на пол книги и топтать их — топтать так сильно, что звенели фужеры в серванте.

Булгаков, Толстой, Чехов, Достоевский…

— Бессмысленно потраченное время моей жизни! Глупые, глупые, неработающие схемы! Образование, искусство, культура! Ха! Фантазии умалишенных, больных людей, которые писали свои книги от отчаяния и личных неудач: они не понимали, кто ими руководил, кто их заставлял писать всю эту наглую ложь! Но главное — для кого! Для стада. Которому и дела нет до всего этого душевного эксгибиоционизма!

Диккенс, Лондон, Шекспир, Пушкин, Лермонтов…

— Души светлые, чистые души воспеть. Благость, мораль, высокая нравственность — внедрить, привить, прописать в умах и сердцах! Не давить, не лупить правду-матку в пьяные лица, а давать время для принятия… Тьфу! Слепцы! Тупые слепцы!

Гессе, Камю, Сартр, Маркес…

— Какой, к черту, смысл во всём этом, если люди, выросшие на ваших книгах, на ваших великих произведениях, превратились в такое быдло, которому лишь бы легкий сюжетец, порно, стрелялки "кишки по стенам" или поржать?!

Джойс, Кафка, Ницше, Вулф, Борхес…

— Вы недостойны быть учителями! Вы — ничтожества, раз не смогли прибраться в душах человечества! Наивные… Вы думали, что творите великое, а жаждали исключительно славы, признания, гонорара. Говорили умные мысли, чтобы возвыситься. Стремились к духовной мудрости, чтобы чувствовать своё превосходство и добраться, наконец, до уважения, так как хотели испытать его сладость. Потому что убогие. Все!

Платонов, Зощенко, Ефремов, Фолкнер…

Она плакала, кричала, топтала и рвала книги. Страницы летали по комнате белыми птицами, потерявшими крылья. Упав к ногам Веры, они разложились веером памяти, верований и надежд стольких поколений, что ей даже стало страшно. Отодвинув от себя листы, как нечто опасное и заразное, Вера рванула к телефону и уже спустя десять минут заказывала коробки, грузчиков, списывалась с библиотекой...

На следующий день она паковала книги в коробки. Одну за другой, одну за другой… Кое-как бросая, ненавидя, она смотрела на них, как на гнусных предателей.

Пришли грузчики. Вера с красными от слёз глазами провожала тяжелым взглядом коробки. Как гробы с трупами — убитыми ею лично вождями народов, открывателями сердец и врачевателями душ.

Она чувствовала себя… победительницей: воинствующей, полной сил и энергии, полной Правды. Ровно пять минут.

Спустя час Вера стояла у входа в районную библиотеку и наблюдала, как эти же гробы заносили в здание.

— О, боже, боже! — то и дело восклицала дама среднего возраста — с аккуратной прической, в модных очках и при маникюре. Она хватала одну книгу за другой, не веря счастью. — Невероятно! Год выпуска: 1885! А это? 1903… Я редко держала в руках такую красоту! Нет, я сейчас в обморок упаду! Это же первое издание, я только в интернете видела фото!

Слушая ее восторги, Вера безразлично прохаживалась между рядов со стеллажами. Взгляд уцепился за надпись «Эзотерика, оккультизм, мистика, духовные практики». Книг было много. Как показалось Вере — гораздо больше, чем на других стеллажах.

«Еще одни ненормальные, цепляющиеся за очередные оправдания своих бед и несчастий, — с неприязнью подумала она, рассматривая корешки книг, авторов и названия. — И каждый думает, будто что-то знает, будто обладает заветной тайной, магическим ключом, открывающим двери «на выход» из этой всеобщей помойной ямы с гниющими иллюзиями бытия. Каждый выдает по своей шпаргалке, чтобы глупый, жадный до знаний неофит приблизился к свету после смерти. Или хотя бы жил при жизни, как живут в дурке после лоботомии. У каждого своя паства, своя кормушка, куда слетаются оголтелые любители всего сакрального и мистического — лишь бы почувствовать собственную значимость…»

— Женщина, вам не жалко расставаться с такими редкими книгами? — прозвучал вопрос в тишине библиотеки, и Вера вздрогнула. Она даже не сразу поняла, что обратились именно к ней.

«Женщина...»

Не девушка, не Верочка, не Верка, а женщина.

«Когда я успела превратиться в «женщину»? Наверное, когда мне исполнилось 33. Или раньше? Ну всё. Теперь даже случайные взгляды на улице останутся позади. Неужели я отныне и навечно переместилась в папку «Не в приоритете»? А когда я была в приоритете? Когда на «квартирнике» переспала с парнем, заливавшем мне про мудрость Пелевина? Или на студенческой тусовке — с тем горе-рокером, музыкантом, который играл в отстойном подвальном клубе свои бездарные песни ни о чем? Или когда на юге, пока купалась, позволила тискать себя жадным ручонкам какого-то турка, только и мечтавшего получить мои деньги? Или тот алкашный кретин, с которым мы вели философские дискуссии, пока выгуливали три года назад своих собак? Я им не нужна. Потому что не притворяюсь. Я такая, какая есть. Не нравится — не смотри и проваливай! Ищи себе «девочек-девочек». А я легко и быстро пошлю «на...» и еще вдогонку — так, чтобы на всю жизнь синяки в душе остались. С другой стороны, мне и не надо. Потому что далеко не все помешаны на сексе. Есть более интересные вещи в жизни...»

Но как ни старалась Вера вспомнить о них — не получалось, несмотря на натужные попытки не видеть собственную серость бытия. Она старательно убеждала себя в ведении яркой и крайне необычной жизни, интеллектуально развитой, насыщенной, культурной, по-настоящему доброй — без притворства и лицемерия. Глубокомысленной жизни! Не то что у других…

Вера раздраженно и в то же время смущенно подошла к библиотекарю.

— Нет, мне не жалко. Я всё это уже перечитала.

— Всё? — подняла на нее испытывающий взгляд библиотекарь. На кончике ее носа повисли очки в тонкой золотой оправе, и Вера заострила на них внимание. Ироничная улыбка, раскрасила ее лицо — кривым шрамом, сделав и без того уставшую от жизни Веру старше на десяток лет.

— Представьте себе — всё, ибо филолог по образованию.

— Ну, я тоже филолог, — мягко улыбнулась библиотекарь, — много книг перечитала, но вряд ли столько, сколько вы привезли.

Улыбка-шрам сделалась шире, исказив лицо. Вера подняла брови:

— Нечем гордиться.

— Вы считаете? А как же познание?

— Через чужие мысли вы никогда не познаете себя.

— Хм, — заинтересованно окинула ее взглядом библиотекарь.

— Не вижу смысла держать книги дома, они место занимают, — поежилась от ее взгляда Вера. — Хочу свободы и пространства. Душат все эти пыльные книжные шкафы, до отказа забитые неработающей чужой псевдомудростью. Если честно посмотреть вокруг, то вы без труда обнаружите, что всё это — лишь тонны макулатуры, никому не нужной. Она себя не оправдала.

— Не могу с вами согласиться, — сдержанно улыбнулась ей библиотекарь. — Я люблю хорошие, умные книги. Они учат добру и состраданию. Если в душе человека откликается, то это очищает душу.

— Вы только что сказали, что моя душа грязная и ее надо бы почистить? — уставилась на нее Вера.

— Нет, что вы! — удивилась библиотекарь. — Но вы же… моете руки, например? Вы же не станете утверждать, будто ваши руки всю жизнь чистые? Ежедневно мы неизбежно с чем-то сталкиваемся, что-то нас пачкает, что-то задевает за «живое», от чего-то у нас «подгорает», как это модно сейчас говорить. И мы все словно обрастаем коконом. Кто-то раньше — из-за жизненных обстоятельств, кто-то — позже. И книги — хорошие, добрые, сильные, наполненные смыслом и чувством, как раз нередко помогают воскреснуть в жестокий, черный, страшный час, помогают вспомнить о самом важном и омыть свою душу.

— Вспомнить о наивном и глупом, о том, что не соответствует реальности? Из вас выбивают слезу, рассказывая о Му-му, трогательную историю про мальчика или брошенную девочку, про несчастную любовь или про ужасы войны. А вы?

— А я… а я с теплотой в сердце и со слезами на глазах вспоминаю о людях, которые в реальности ведь тоже подбирают брошенных детей, собак и стариков. И стараюсь не терять этот компас земной. С благодарностью вспоминаю и о тех, кто защищал мою Родину, чтобы я могла вырасти, влюбиться и родить собственного ребенка, продолжив Жизнь. Я аплодирую тем, кто защищает природу, флору и фауну — чтобы мы, все люди, могли дышать и любоваться.

Вера презрительно хмыкнула, скрестив руки на груди.

Заметив этот жест, библиотекарь поспешила завершить разговор:

— Понимаю, что и в моей речи вы без труда сможете отыскать то, что легко вывернуть наизнанку и продемонстрировать в ином свете. Детей берут из детдомов — потому что за это хорошо доплачивают, потому что моментально возникает уважение в обществе, поднимается социальный статус, а кому-то это жизненно необходимо: чувствовать себя бесценным спасителем. Собак подбирают — потому что «ми-ми-ми», от непонимания естественного отбора и кармы. Старикам помогают, ибо боятся суда божьего, баллы себе для загробной жизни зарабатывают. Или целятся в ренту, если есть чем поживиться после смерти старика. А военные защищают страну, потому что им приказали, под страхом наказания, из-за зарплат, из-за безвыходного положения… Можно как угодно всё это выкручивать и готовить, поливая соусом цинизма. Но одно скажу: далеко не у всех так. Не все люди корыстны до мозга костей. А что до книг… Вы удивитесь, но большинство книг написаны не ради денег, а из-за желания поведать миру свою личную историю, из-за желания предупредить преступления против Духа, воззвав к лучшей стороне человеческой природы. Порой эти истории настолько пронзительные, драматичные, невероятно светлые или жгуче несправедливые, что хочется обнять героя, а вместе с ним автора и целый мир. Такие истории окрыляют, дарят надежду, напоминают о единстве. Они очищают. Омывают души в слезах. И в этом нет корысти, в этом лишь отражение душ, живущих на этой земле; сердец, что еще не утратили способность слышать друг друга.

— Ах, ну да, великое, пафосное бескорыстие… Оно прям видно на каждом шагу! Как же большинство обожает обманываться! Вы, наверное, тоже тут бесплатно работаете. Бесплатно книги обожаете.

Библиотекарь перестала уважительно улыбаться. Если до этого она пыталась хоть как-то сгладить, то теперь ей хотелось только одного: чтобы эта болезная ушла и больше никогда не возвращалась.

— Я уважаю чужое мнение. Мне интересны мысли людей, их чувства, их восприятие действительности. Вот даже вы сейчас говорите то, что мне, как человеку, посвятившему книжному делу большую часть своей жизни, очень больно слышать, однако и вы любопытны в своей агрессии и ненависти к миру. Кстати, я тоже пишу книги. Возможно, по этой причине и остро реагирую на ваши слова.

— Дайте угадаю, — прищурилась Вера, оценив женщину, — вы пишете любовные романчики, выкладывая на самиздатных площадках, где всё заполонили однотипные морды на обложках. Как будто это про одного мужика, прыгающего из постели в постель, и трех его баб: одну малолетку с удивленно-несчастным видом, вторую — стервозную мадамку, которой следует не только изменить, но и прибить ее — мало будет! И третью — с постели только что вставшую и не успевшую причесаться. Угадала я про ваши романчики?

— Романы, — сухо поправила ее библиотекарь. — Нет, не угадали. У меня глубокие истории, и они многим нравятся. Именно потому, что о жизни, о правде, которая на каждом шагу. Половина страны в разводах и изменах, а те, что нет — терпят. И люди, которые читают об этом, в какой-то мере находят психологическую помощь, что-то пытаются переосмыслить, задать себе важные вопросы, посмотреть под другим углом...

— Ага, и по этой причине, вы решили подлить масла в огонь, так?

— Нет, не так. В своих книгах я говорю о совершенно ином. Но зачем мне вам объяснять, что-то доказывать? Вы же, как мимокрокодилица, которая всё знает заранее и прибегает под книгу, лишь бы куснуть побольнее, даже не открыв текст. Просто потому, что у самой жизнь не сложилась.

— Задело вас, да? — расплылась в садисткой улыбке Вера.

— Простите. Я действительно вспылила. Не стоило нам начинать эту тему. Она острая для меня. Еще раз благодарю вас за книги, отданные в дар нашей библиотеке. Я уже подготовила список.

Вера с кривым оскалом глядела на поданный ей список. И вдруг предложила:

— Хотите, я прочитаю ваши книги и выскажу своё честное мнение? Я — известный рецензент, литературный критик, книжный блогер.

— Нет, не хочу.

— Испугались? Считаете, что вам не нужно никуда расти?

— Отказ — это не проявление страха. И я давно выросла, — ответила библиотекарь, стараясь не встречаться с Верой взглядом.

— Слушайте, не занимайтесь мазохизмом, — взяв ручку и проставив свою подпись под внушительным списком книг, посоветовала Вера. — Если вам что-то неприятно, надо прямо в лицо это говорить. Хотите послать меня — посылайте! Только не играйте в эту приторно-вежливую игру.

— Но это может кого-то ранить…

— Правда ранит, а ложь — убивает.

Библиотекарь решила промолчать. А Вера, с победно поднятым подбородком, вновь начала бродить между рядами.

Гумилев, Цветаева, Блок…

Сколько читано-перечитано! Сколько слез пролито, сколько мыслей обдумано! И всё зря, ведь жизнь показала Вере большую фигу.

«Поющие в терновнике», «Унесенные ветром», «Не отпускай меня», «Три товарища», «Белый Бим Чёрное ухо», «Цветы для Элджернона»…

Вера остановилась, разочарованно смотря на названия. Она вдруг увидела всю бесполезность и авторских душевных страданий, и читательских слёз и восторгов — всего этого масштабного душераздирающего агрегата по эмоциональной раскачке и выкачиванию энергии. Это было похоже на озарение — безумное, неземное, демонически привлекательное.

Вскоре библиотекарь доделала свою работу по оформлению бумаг на передачу книг:

— Это всё. Благодарим вас за столь редкий и щедрый дар. Если вам понадобится какая-либо книга…

— Нет-нет, увольте! Я не желаю иметь с ними ничего общего! Во веки веков. Аминь. Счастливо оставаться в вашем царстве иллюзий и больных фантазий!

После чего Вера, резко развернувшись, вышла на воздух, так и не услышав последний комментарий библиотекаря:

— Молодая, а такая злая… Кто же тебя так сильно ранил, что ты криком кричишь от гниющей раны внутри? Но никто не придет к тебе на помощь, никто не откликнется, ведь ты закрыла все двери и сожгла мосты, думая, что это поможет, что ты сама справишься, и тебе никто не нужен. Вера...

Глава 2

День дышал самой настоящей, сырой, ароматной осенью. Брезгливо поморщившись, Вера запахнулась курткой. Ее блондинистые волосы с давно отросшими темными корнями поднял ветер, и пришлось накинуть капюшон.

— Осень… — с отвращением посмотрела она на прохожих.

Мать с ребенком, который капризничал по дороге и не желал идти; бабушка с сумкой-авоськой, ругавшая кого-то в своем воображаемом мире, и влюбленная парочка, спешащая укрыться под козырьком магазина, чтобы нацеловаться всласть.

Осмотрев каждого, Вера, по своей уже выработанной привычке — мыслить критически, нашла массу недостатков в каждом из них.

Мать неправильно разговаривала с ребенком. Вера увидела в этом корень будущих всевозможных проблем.

Бабулька напомнила о Достоевском и сразу захотелось поискать глазами топор, а следом — выбрать себе наказание.

Парочка… Парочка показалась ей самой неприятной из всех прохожих.

«У мужика вообще глаз, что ли, нету? Баба — мерзопакостная! Хитрая, корыстная, мелочная и глупая! По глазам видно. А он купился на ее смазливость!»

Вера зашла в супермаркет нарочно, ей там ничего особенно не нужно было, — лишь бы помешать влюбленным целоваться на крыльце. Проходя мимо, она состроила такую красноречивую гримасу, мол, нашел с кем целоваться! — что мужчина смутился и убрал руки от своей спутницы, а та — расстроилась и приуныла, вмиг угаснув. Только сейчас, вблизи, Вера разглядела у нее мелкие морщинки в уголках глаз.

«Еще и старуха! Последний шанс?» — победно прошла вперед Вера своим размашистым шагом блатной девицы. Мужчина отвернулся.

«Да и хрен с тобой!» — оскалилась она, почувствовав, как невидимый шрам сжимает мышцы и нервы, перетягивая лицо.

Пиво и сигареты, пачка чипсов и мясо — сочный кусок! — она купила их не потому, что была голодна, пила и курила, а всего лишь из-за желания казаться крутой девчонкой. Какой всегда была. Но курить она бросила, когда умерла ее собака — три года назад. А пить — когда поняла, что никому не нужна ее писанина.

Но прежде напилась. Знатно так, чтобы запомнить на всю жизнь. Еле откачали. После чего она съехала от родителей в бабушкину квартиру, которую долго сдавали.

Скандал с родителями был особенно ярким — самым зверским за все ее 32 года жизни. Что только они друг другу не наговорили! Вера впервые высказала им всё, что думала, оставив родителей в недоуменном состоянии, которое дочь расценила однозначно: победа над невежеством, стереотипами и лицемерием.

Им было жаль расставаться с пассивным доходом, что больше всего оскорбило тогда Веру. Не с ней расставаться, с их единственным и драгоценным, отверженным ребенком-гением, а именно с деньгами. Но так как завещание от бабушки было давно у нее на руках, она предъявила свои права, даже не желая слушать доводы родителей, которые, как считала Вера, испортили ей всю жизнь, исполосовав душу и оставив кровоточить незаживающие раны.

На вопрос, на что она собирается жить, Вера выкрикнула, что продаст себя.

«Ведь так вы обо мне, наверное, думаете, да?!» — она хлопнула дверью и ушла.

Продавать своё тело она не стала бы. И не в последнюю очередь из-за того, что настолько сильно обросла комплексами, что сомневалась даже в такой востребованности. Стоило ей представить, как какой-нибудь, не сумевший раздобыть себе приличную девушку, начнет унижать ее, что-то требовать за плату, разговаривать как с товаром… ее бросало в дрожь.

Вскоре она решила сдать одну из комнат огромной квартиры, но для этого требовалось освободить место от сумасшедшего количества книг. И вот тут как раз и пригодилась ее вспышка гнева. Было решено сдавать чистую комнату, без книг в шкафах, а стекла заклеить пленкой, чтобы получился платяной шкаф для съемщиков.

Родители пару раз звонили, предлагали помириться, намекали на финансовую поддержку, ибо знали, что она много не заработает.

Вера снисходительно разрешила перевести себе деньги.

— Это на первое время, пока не обживусь нормальными вещами, — холодно ответила она матери. — Я потом всё верну, с зарплаты. Сейчас пока мало заказов.

— Ты только не пей, прошу тебя, Верочка… — сквозь слёзы умоляла мама.

— Всё, пока. Я взрослый человек, и если считаю нужным выпить, сделаю это.

Разговаривать по телефону с родителями было равносильно пытке. Ей казалось, что они в каждом предложении пытаются навесить на нее вину. Приглашать их в гости она не собиралась. Они звали — не пришла, сославшись на занятость.

Так незаметно прошел почти год, и та крохотная семейная связь, что еще хоть как-то теплилась, хоть как-то держалась тонкой ниточкой между родными людьми — почти оборвалась, истончилась. Тронь — и порвется окончательно. Лучше оставить как есть. Из суеверного страха, в котором Вера ни за что не могла себе признаться. Она объясняла это тем, что выросла, и теперь ей с родителями просто не о чем больше разговаривать, ничего не хочется выяснять, так как общих интересов не было, а вместо них — гора недопонимания и взаимных обид.

«Что я им скажу? Что у меня всё по-старому? Чтобы услышать о том, какая я неправильная, что не смогла стать одной из миллиарда розовых овец, болтающих о памперсах и школьных уроках?»

Когда-то давно, еще в студенческие годы, Вера часто представляла себе, как гордо заявит о своем замужестве с настоящим принцем, как представит доказательство взросления и состоявшегося материнского счастья — в виде ребенка, но годы, отстреливая холостые пули, покрывались коконом, прочно сотканным из раздражения, непонимания и злости.

Вернувшись домой, Вера посмотрела на себя в зеркало. Усталое, некрасивое, мужиковатое лицо без единого намека на косметику и исконно женские интересы. Растрепанные волосы — без стрижки и укладки, не добавляли привлекательности, а лишь делали ее еще более безобразной. Она и покрасилась в блондинку только потому, что хотела доказать всем: цвет волос никак не влияет на умственные способности. Ей было интересно посмотреть, сколько мужиков купится на цвет — ведь блондинок обожают. И тогда бы она осадила! Ух тогда бы удивила! Но ни один не купился. Ни один не захотел рассмотреть в ней душу, глубину и подлинность.

Тело. Оно беспощадно менялось. От полуфабрикатов, несбалансированной пищи, лишенной полезных веществ, от отсутствия физической нагрузки и прогулок под солнышком, шлаки заполнили организм и разум Веры гораздо быстрее, чем она успела это заметить. Гормональный дисбаланс не заставил себя ждать.

Показав своему отражению средний палец и язык, Вера отвернулась, вновь испытав отвращение к своему облику. Душу разрывала досада.

Кухня встретила Веру пустотой холодильника, пестрой, уже давно выцветшей бабушкиной скатертью и утренними объедками. Она бросила пакет с покупками на пол и решила для начала ответить работодателю на давно ожидавшее сообщение, после чего подать всё-таки объявление о сдаче комнаты в аренду.

Работа копирайтером занимала много времени. Но с появлением искусственного интеллекта всё упростилось. Достаточно было редактировать созданное машиной за минуту. В свободное время Вера открывала литпортал и сначала долго смотрела на свою аватарку под псевдонимом «ЗлаяМуза». Настроившись, она погружалась в изучение новых «шыдевров» сетературы.

— Так-с, посмотрим, что у нас сегодня, — хрустя чипсами, выискивала жертву Вера. — Какие гении пера заявили себя на конкурс талантов... Что? Ха! С таким-то количеством подписчиков и лайков на книгах? Не смешите. А это что такое? У-у-у… Какая серьезная аватарка. Прям девочка-картинка, коих тысяча. С одной и той же джипитишной мордой.

ЗлуюМузу боялись все. Многие пытались ее в превентивном порядке бросить в черный список. Таких Вера находила через своих «друзей» — из компании единомышленников, чтобы мстить. Они провозгласили своей миссией чистку современной литературы от непотребного чтива.

Имя себе она придумала в приступе самоиронии, которая быстро превратилась в маску. Ведь сначала она действительно хотела писать честные рецензии, помогать авторам видеть слабые места. Потом поняла, что честность никому не нужна. Нужны лайки, поддержка и всевозможные «ты молодец». А она не хотела быть молодец. Она хотела быть правой и правящей.

Сегодня на главной висела новая книга. Ее автор — какая-то Тоня с фамилией, которую Вера не запомнила, но обложка зацепила: тёмно‑синяя, с трещиной, из которой пробивался свет. Аннотация вещала что-то про «пограничные состояния», «третий глаз», «видеть мир таким, какой он есть». Всё это звучало как набор модных и мало что значащих фраз, и от этого Вера стала еще злее.

Она начала писать комментарий, даже не открыв книгу. Вера так часто делала, ибо считала, что ей достаточно прочитать аннотацию или первую главу, чтобы уже всё понять и об уровне владения языком, и о дальнейшем развитии предсказуемого сюжета, и об умственных способностях автора.

«Опять эзотерика. Как надоели сатанисты-сектанты! Достали со своим мракобесным Хэллоуином!

А тут опять попытка продать пустоту под видом откровения. Автор играет на страхах: «ты не видишь правды», «мир не такой, каким кажется», «я покажу тебе...». Это не литература, а маркетинг на боли. И если кто‑то в это верит и ведется — мне всё понятно с их мозгами!

Текст ужасный. Читать невозможно. Закрыла на втором абзаце. Люди, не тратьте время, авторша совокупляется со своими влажными фантазиями»

Она не верила в Бога. Но, зная, что ее друзья-единомышленники — религиозные фанаты, успешно играла роль верующей защитницы мира от всякой поганой ереси, по которой инквизиторы плачут.

И она отправила ссылку на свой комментарий друзьям. Те с радостью ринулись набрасывать на вентилятор.

Позвонили по объявлению.

— Нет, не сдаю на сутки! — наорала Вера и отшвырнула телефон.

Таких звонков было множество. Вскоре подключились докучливые риэлторы, которые еще больше выбесили хозяйку квартиры. Она их уже слала матом, но то ли те не понимали направление, то ли были привыкшими и толстокожими — они просто продолжали бубнить своё и мастерски цепляться к словам со своими «А почему?...»

Вера даже позавидовала и решила взять на вооружение парочку их стандартных вопросов.

— Боты! Сраные боты, а не люди! — гневно отвечала Вера, отклоняя один звонок за другим, как и сообщения на доске объявлений.

Никого подходящего не было. Вскоре ей написали из администрации доски объявлений, пригрозив убрать ее объявление, так как поступили жалобы на дискриминацию по расовому и половому признаку.

Вера временно скрыла объявление.

— Долбанутые, — с перекосившимся лицом, расхаживала она по кухне. — Почему я не имею права выбирать, с кем жить под одной крышей?! На судьбу, что ли, прикажете полагаться? Или людей выгонять, когда они придут смотреть? А если там окажется кто-то мстительный и неадекватный? Он же вернется. А то и вовсе припрется уже с чемоданом и откажется съезжать. Вот веселуха у меня начнется!

Надо было срочно сорвать на ком-нибудь злость, и жертвой стал первый роман новой авторки — как их презрительно называла Вера, про девочку-ромашку и дракона, увидевшего в ней истинную.

Желчь разлилась по венам Веры, когда она почуяла ии-шность в тексте, и улыбка-шрам потянула книзу уголок губ: охотница на ии-ведьм напала на след.

— Какая легкая добыча! — промурлыкала она, почувствовав знакомое возбуждение.

Ее пальцы быстро застучали по клавишам, и с каждым словом ей становилось чуть легче. Это было странное ощущение превосходства — как будто она могла что-то контролировать и на кого-то влиять. Если найдет как можно больше ошибок, если раскритикует в пух и прах, если покажет потенциальным читателям (и не дай бог — покупателям!), какое это отстойное чтиво и халтура, то день будет прожит не зря!

Она считала, что просто обязана доказать, в чем автор неправ, чего не знает, какой у него или нее школьный слог, и как надо лучше писать. Тогда она выдыхала с облечением. Ее самооценка хоть на мгновение, но поднималась, умывшись кровью и слезами поверженных конкурентов и злодеев-бездарностей, заполонивших собой весь святой интернет. Ведь она — не пустое место. Ее стоит бояться и не высовываться, а уж коли кто высунулся — держитесь! Битва будет до последнего взмаха пера! Никто не уходит от ее правды. Никто.

Но когда она дописала и нажала «Опубликовать», удовольствие, по всем признакам похожее на извращенное сексуальное, — длилось ровно три секунды. Потом пришло ненавистное чувство — пустота и скука, и она была тяжелее злости.

Вера ждала.

Прошло не так много времени, когда она получила ответ:

«Вы меня сейчас просто морально уничтожили, надругавшись над всем, что было во мне светлого и чистого — что я вложила в свой роман. Да, я использовала нейросеть для генерации обложки, проверки текста на орфографию и написания первых глав, плюс кое-каких тонкостей в фэнтези мире. Ведь это моя первая работа, первое крупное произведение.

Знаете, я выживаю благодаря этому роману, его хорошо покупают. Но дело даже не в деньгах. Благодаря ему, я держалась и уходила от жестокой реальности в фантастический мир, ведь у меня всё отняла война. Мужа, старшего ребенка, отца и маму. И даже дом. От большой и счастливой семьи остались только мы с полугодовалой дочкой — в съемной квартире под грохотом бомб и завывание сирен.

Я не могу выйти на работу и бросить крошечного ребенка — то единственное уцелевшее чудо, что я обязана сохранить в память и благодарность моим любимым. Если завтра мы с ней умрем, то пусть лучше вместе, чем по отдельности.

Спасибо, что напомнили, в каком мире я живу.»

Что-то треснуло внутри. Прострелило по сердцу, забилось поломанной птицей под ребрами. Испугавшись, Вера быстро вязала себя в руки:

— Нашла дуру, так я тебе и поверила! — прошипела она в тишине кухни и написала в ответ:

«Если это всё — правда, а не хитрый ход, чтобы разжалобить и еще больше денег с доверчивых людей срубить, то это всё равно не повод, чтобы врать людям, будто вы сами пишете. Заполонили нейрослопом! И не надо кричать про то, что если вы поставите галочку «Создано нейросетью» — люди не станут покупать! Отпадет, конечно, процент несведущих. Но в основном… кто-то же читает подобную бездарность про драконов, демонов и их спасительниц-истинных. Что ныть-то?

Это неуважение к тем, кто пишет сам, вкладывая душу, обдумывая каждую мысль, но не строчит романы каждый месяц-два, как вы — халтурщики с большой дороги.

Учитесь, совершенствуйтесь, чтобы не стыдно было выкладывать. Не морочьте людям мозги и не прививайте им свои извращенные фантазии про драконов из мира вашей низкопробной кринжатуры. Нейронка не научит писать. Читайте классиков!»

Она хотела добавить, чтобы почитали для начала хоть что-нибудь у нее, из ее трудов, но сочла это неуместным хвастовством и гордо покинула страницу нахалки, которая посмела внести Веру в черный список после ее праведного гнева.

О том, что она сама использовала нейросеть для генерации не только собственной аватарки, обложек книг, для проверки на нейро, в работе или для поиска быстрых ответов, чтобы размазывать оппонентов, она предпочитала не думать. Лицемерами были все, кроме нее.

Чтобы заглушить неприятное, странное чувство, Вера снова напала на кого‑то, кто, возможно, так же, как и она когда-то, надеялся быть услышанным и высоко оцененным, надеялся быть кому-то нужным в этом мире одиноких букв и сгенерированных мозгом фантазий.

Но вскоре пришлось оторваться от любимого занятия и выключить в себе злобного критика, так как пришло сообщение от заказчика:

— Нужно переписать текст. Сейчас он слишком литературный, художественный. Сделайте попроще, чтобы все поняли. Мы же не для научной конференции пишем.

«Попроще» означало стереть интонацию, стерилизовать. Убрать всё, что делало текст похожим на голос живого человека. Оставить только необходимую функцию.

— Хорошо, — согласилась Вера, несмотря на то, что внутри всё сжалось от яростного протеста.

Весь день она упрощала. Фразы становились короче, эмоции исчезали, смысл превращался в инструкцию. К вечеру у неё болели плечи, а в голове звенело от однообразия слов.

Глава 3

На обед ей хотелось только мяса. С кровью. И побольше сладкого.

Прожарив мясо до нужной стадии, она со смакованием ела и одновременно листала ленту. На глаза попался пост бывшей однокурсницы.

— Что?! — чуть ли не вывалив изо рта кусок, вскрикнула Вера, прочитав новость: сокурсница, тупая розовая овца, блондинка до мозга костей, вокруг которой вечно крутились все самые красивые парни универа, выпустила книгу. Книгу! В издательстве. А не где-то на самиздатных площадках.

Вера с болезненной жадностью рассматривала фото красивой, ухоженной молодой женщины, стоявшей в обнимку со своим мужем и уже подросшим ребенком. Импозантный мужчина в элегантном костюме ее больше всего оскорбил на этой фотографии.

Под пафосным постом пестрели смайликами и сердечками сотни комментариев: «Поздравляю!», «Ты такая молодец!», «Жду автограф!», «Бесподобный роман!», «Литературная премия года обеспечена!», «Я рыдала и аплодировала в каждой главе!», «Какие глубокие чувства, какие описания! Это жизнь! Спасибо, гениальный Автор!»

— Коззззааа… — процедила Вера, чувствуя, как сжимаются ее челюсти, как к глазам подступают слёзы, как чешутся руки раскритиковать — чтобы жизнь медом не казалась!

Начав читать, она поняла, что задыхается и ничего не понимает. Словно перед глазами выстроилась стена. Ей приходилось перечитывать снова и снова, чтобы пробиться через эту стену инаковости. Вскоре она поймала себя на мысли, что найти, к чему бы придраться в первую очередь, и что больше всего раздражает, очень трудно. Вернее, легко, но если быть честной — написано было великолепно. На зависть. Черную, черную зависть. Но если постараться, то всё можно изгадить и перевернуть вверх дном. Однако тут уже есть признание книги многими, что усложняло дело. Нельзя же выставлять себя завистницей, это надо скрывать. Но и нагадить под книгой ой как хотелось!

Вера озадачилась, как это сделать, чтобы полегчало. Ведь написано было хорошо, романтично до чертиков в глазах.

Да — не так, как она умела. Да — не так, как умели другие, признанные. Но красиво и от души. Тем не менее…

— Чем тут можно восхищаться?! Банальщина! Шаблон на шаблоне! — возмутилась Вера, алчно дочитав до последней страницы. — Манера изложения — как с другой планеты, или из детского сада. Имена персонажей — язык сломаешь! Герои — плоские, глупые, как и сама авторша. В жизни люди себя так не ведут!

Нет-нет, Вера однозначно не могла принять, что ее однокурсницу, которая вечно списывала у отличницы Веры, хвалят — прям захлебываются в дифирамбах.

— Аж скулы сводит, как приторно сладко! — перекосилась она, несмотря на то, что всегда считала себя объективным критиком, всесторонне рассматривающим произведения.

Она в отчаянии написала под постом:

«Милая, поздравляю с выходом твоей первой книги! Я знаю, каково это — ждать, когда тебя оценят, ведь сама через это прошла, сейчас я уже довольно известный автор и литературный критик. Желаю, чтобы это были не последние восторженные комментарии под твоими произведениями! Я искренне рада за тебя! От всей души поздравляю — выпустить книгу в таком издательстве — это надо быть очень везучей. Удачи тебе на литературном поприще! П.С. Ты помнишь, как ты у меня списывала, а я правила твои ошибки?)) Береги себя, солнышко»

И, разумеется, ни слова о книге, о ее муже, ребенке и о ней самой на фотографии.

«Признать, что у нее муж — эталонный красавец, и она сама — как будто только что из морозилки вылезла? Ни за что! Выглядит моложе меня лет на десять! Фотожопщица… Интересно, это всё-таки реальные фотки или отретушированные до неузнаваемости? Спецом выставила фотку, чтобы похвастаться. А зачем еще люди свои фотки выставляют? Чтобы комплименты словить! Не дождешься, коззззааа…»

Она нашла страницу своей злобно-подруги из клуба борцов за настоящую литературу и отлайкала последние фотографии — сущей жабы на выгуле, прокомментировав их:

«Моя красотулечка! Какая же ты потрясающая, роскошная женщина!

Так держать!

Женилась бы на тебе, будь я мужчиной»

И тут, в ленте, Вера снова увидела ту самую книгу с трещиной.

Авторша была практически неизвестна. Кроме ее ядовитого отзыва, который автор удалила, была еще парочка, но таких странных, словно люди общались о чем-то своем. Помимо этого — всего два лайка и пять библиотек. Совсем никому не интересная книга. Но именно эта книга с такой пафосной аннотацией и фамилией автора — «Безфамильная» — почему‑то задела её сильнее, чем громкие бестселлеры с шаблонными сюжетами.

— Дело не в таланте, — вздохнула она. — Твой талант никому не нужен.

Она решила написать рецензию, чтобы уж наверняка больше никто не смог удалить ее веское слово.

Открыв книгу, она начала читать.

Сначала это были обычные абзацы — немного пафосные, немного наивные, но в них чувствовалась искренность. Потом пошли главы про «третий глаз», про то, как видеть «истинную структуру мира», про «снятие пелены». Автор писала, что это не магия, а всего лишь практика, способ восприятия, который можно развить. Она говорила о невидимых структурах, о правде сердца, чистоте тела, духа, мыслей, речи…

Вера фыркнула, но всё же задумалась.

Если она хочет написать разгромную рецензию, она должна знать «предмет» и хорошо разбираться в вопросе. Она решила подойти к рецензии профессионально, чтобы размазать противника и конкурента, коим она уже заведомо назначила эту Безфамильную.

Поисковик услужливо мигнул курсором в ожидании запроса.

Через час у неё на экране были видео, статьи, форумы, книги по эзотерике и религиозная, очень качественная критика всех этих сектантских практик.

— Ого, вот это мне пригодится! Люблю ссылаться на такие источники профессионалов, — довольно потирала она руки, пока выполняла «копировать-вставить».

Ещё через час она нашла три разных инструкции, как открыть Третий глаз.

Вера хохотала в голос, знакомясь с шагами: многоступенчатое очищение тела, очищение мыслей, пространства, окружения, обязательный пост, режим дня, различные медитации, концентрация на точке между бровей, визуализация света, иногда говорилось о некоем поднятии энергии из нижних чакр, а в ряде случаев упоминалось повторение мантр.

Смеясь на всю кухню, где она обычно и работала, Вера набрасывала текст, попутно закусывая печеньем и шоколадками.

Но где‑то внутри, под усмешками, иезуитской казуистикой и язвительными комментариями, шевелилось другое — надежда, замаскированная под скепсис.

Невольно выползали вопросы: «А вдруг есть способ стать видимой? Не в смысле «заставить людей читать» — я это и без всякой мистики делаю, а в смысле увидеть мир так, чтобы он наконец заметил тебя и пожелал быть рядом, без отвержения и страха, чтобы слышать и чувствовать, и чтобы сорадоваться?»

Она закончила писать разгромную рецензию, и задумчиво уставилась в окно. На улице хлестал дождь и было ужасно уныло. Вера ненавидела осеннюю хандру. И без нее хватало печали… А осень… осенью принято подводить итоги, собирать плоды.

Что она могла собрать, кроме побед над теми невиновными, кого она топила — просто по причине того, что они посмели родиться на литературный свет?

«Те, кому нечего собирать, кто не празднует осенью сбор урожая, те и хандрят...» — пришло откуда-то из глубин ее сущности.

Она не согласилась. Начала спорить с собой. Яростно, аргументированно, как всегда делала. А потом… сдалась. Именно тогда она и решила сделать это. Ради смеха. Ради доказательства, что всё это чепуха и дуриловка.

Семь дней ушло на подготовку. Она решила, что если ничего не получится, то по крайней мере она просто заметно похудеет, поправит своё здоровье всевозможными очищениями тела, прогулками, отладкой режима и приятными водными процедурами. Сам же ритуал занял не более получаса, включая настройку.

Вера сидела на полу, скрестив ноги, смотрела на точку на стене и повторяла слова, которые казались ей абсурдными. В какой‑то момент ей стало так смешно, что она чуть не рассмеялась вслух. Но потом смех застрял в горле.

Она почувствовала, как в комнате все посторонние звуки, коих было множество, стали глухими, как под водой, а тени в углах комнаты уплотнились, налившись осязаемой тяжестью.

Поднявшись, Вера подошла к окну и посмотрела на улицу. Машины ехали, фонари горели, люди шли — всё было как обычно. Но она вдруг явственно ощутила, что больше не чувствует себя частью этого движения. Она стояла за стеклом, и мир продолжал жить без неё.

Испугавшись, она решила лечь спать, понадеявшись, что завтра всё будет нормально.

Но нормально не было.

Глава 4

Она проснулась посреди ночи, по ощущениям — примерно около четырех утра, но не могла пошевелиться.

Это было не просто оцепенение. Ее как будто держали, не давая даже моргнуть. В груди появился холод, который медленно полз к горлу, как ледяная вода. Пульс сначала скакнул вверх, а потом стал редким и тяжелым, словно сердце училось биться без энергии.

Вера попыталась пошевелить пальцами, промычать хотя бы звук — бесполезно, она была полностью парализована. И тут ее осенило: она смотрела не глазами — они-то были закрытыми. Она смотрела, будучи немного выше собственной головы.

Стена напротив начала пульсировать. Живая, волнообразная, она манила к себе, как вдруг начала расползаться, таять, проваливаясь куда-то внутрь. Показался туннель, сотканный из черной непроглядности. Из этой тьмы вышел… человек.

«Ведь это человек?!!» — истерично думала Вера, наблюдая за визитером. Он был в туманной мантии и обширном капюшоне. Вокруг него клубился дым, словно бурлящий котел тьмы.

«Смерть», — вынесла вердикт Вера.

«Но разве Смерть — мужчина? Разве она имеет форму человеческого тела?»

Вопросы сыпались как из рога изобилия. А ответов не было, да и время как будто остановилось, растянулось, превратившись в нечто вязкое, густое.

Вера пыталась рассмотреть его лицо, но ничего не было видно, только тьма под капюшоном и руки, спрятанные в широких рукавах мантии. Очертания его тела постоянно менялись — это напомнило дым от костра и ветер, который сдувает его то в одну сторону, то в другую.

Остановившись поодаль, Теневой перестал расплываться, обретя более плотную структуру, и присмотрелся. Вера могла поклясться, что чувствует на себе именно взгляд живого и мыслящего существа. Затем он подошёл к кровати и остановился у изголовья.

Он просто смотрел и ничего не делал, как ей это казалось. Долго, упорно, без эмоций. Изучал её, как изучают экспонат в музее. Или когда чего-то ждут.

Неистовый страх обуял всё ее существо. Ей хотелось закричать, но голосовые связки отказали. Она даже не могла раскрыть рот. Хотелось закрыть глаза, но они и так были закрыты: они видела другими, широко распахнутыми очами… И не могла отвести взгляд.

Когда страх, точно ледяная когтистая рука, добрался до ее шеи, а Теневой мужчина наклонился ближе, к самому лицу, Вера собрала всю свою агрессию — ту, что обычно придавала сил в написании злобных рецензий! — и беззвучно приказала:

«Уходи!»

Мужчина вздрогнул и с интересом всмотрелся в ее глаза, затем поднял свой невидимый взор. Ей показалось, что он застыл на мгновение, а потом осторожно начал приближаться. Ближе, еще ближе…

«Что ему надо?! — леденела от ужаса Вера. — Он хочет оставить на мне поцелуй смерти или выпить мою энергию, мою жизнь? Сожрет сейчас мое обездвиженное тело? Почему он так делает?!»

Она с трудом оторвала от постели свои «вторые» руки и попыталась вцепиться в горло Теневому. Но и эти призрачные руки лишь бесполезно проходили сквозь него, будто проваливаясь в другой слой.

Не выдержав этого кошмара, Вера начала с попыток мычать, и вскоре это вылилось в полукрик-полухрип:

— М-м-м… У-у-ухо-д-и-и-и!

Теневой замер. Потом медленно отступил и шагнул обратно в темноту. Стена начала смыкаться, но не сразу. В тот короткий миг, когда разрыв ещё был открыт, Вера успела заметить, что туннель вел наверх — на чердак.

А потом всё исчезло.

Два часа она не могла заснуть, ее колотило. Ледяной пот и дрожь по всему телу погнали ее в горячую ванну. Разморило, расслабило... Она едва не заснула в воде, но, успев обернуться полотенцем, кое-как доползла до кровати.

Утром она проснулась с ощущением, будто ее всю ночь держали под водой. Голова была тяжелой, в груди — пустота, которую хотелось чем‑то заполнить. Она встала, подошла к зеркалу посмотреть на свое отражение. Лицо было бледным, глаза — уставшими, но зато в них появилось новое выражение, которого она раньше никогда не замечала — неистовый страх, смешанный с решимостью. Что само по себе было противоречиво до безобразия.

Она не знала, что это было. Сон? Галлюцинация? Одно было очевидно для нее: она больше не хотела быть жертвой.

Вера села за компьютер, начав забивать в поиске всевозможное описание того, что с ней произошло ночью. Ответ нашелся довольно-таки быстро: Полуночница — опасная сила ночи, которая нарушает покой и вредит уязвимым.

Считалось, что Полуночница не приходит просто так. Ее могли призвать неосторожным словом или проклятием, нарушением запретов или оставлением «открытых дверей» для нечисти.

Вера захлопнула крышку ноутбука и пошла варить кофе.

После завтрака ее снова разморило. Захотелось спать. Вспомнив ночные кошмары, она себя успокоила:

«Ерунда какая-то! Я просто начиталась всякого, поэтому подсознательно ожидала какого-то чуда открытия третьих глаз и вторых жоп, а на деле… Просто приснился кошмар! Все эти объяснения про демонов ночи, про умерших ведьм — ну чушь же! Люди пытались как-то осмыслить и объяснить непонятные вещи, которые с ними творились, вот и выдумывали всякое...»

Она успокаивала себя, уговаривала, убеждала… Да всё одно: сердцу не нужны иллюзии и оправдания, оно знает правду — что это не было галлюцинацией или сном. Это было что-то сверхъестественное, к тому же не имеющее отношение ко всяким криксам и почившим ведьмам.

«Тогда кто этот мужчина?!». Страху добавлял канун Хэллоуина...

Сев за компьютер, ей почему-то резко захотелось удалить свой черновик последней рецензии, но она не успела, наткнувшись взглядом на документ на рабочем столе. Ее первая рукопись. Открыла, пробежала по ней глазами и замерла над последней фразой:

«Если меня не читают, значит, меня не существует».

— Как я могла такое написать?! — разозлилась Вера.

Она исправила на «Я существую. Даже если меня никто не слышит». И эти слова вдруг странным образом откликнулись в связи с ее ночным происшествием. Помимо воли, Вера снова и снова возвращалась к тому невидимому обычным глазом и не слышанному обычным ухом… существу.