Великий хиропрактик

Глава 1

Ducunt volentem fata, nolentem trahunt (лат. Желающего судьба ведет, нежелающего тащит). Когда я только начинал свою блестящую врачебную карьеру, работая ассистентом главного хирурга и моего доброго наставника профессора Чарльза Берекли, который беспощадно драл меня и в хвост, и в гриву, дабы привить нужные навыки в этой крайне ответственной работе, то со мной приключился пренепреятнейший случай. Меня вдруг стали досаждать нестерпимые желудочные колики. Прескверная штука, а главное никогда не знаешь, когда тебя спополамит в очередной раз.

Чаще всего меня пополамило в присутствии профессора Берекли. Да меня вообще начало пополамить именно с первых дней нашего с ним совместного сотрудничества! До того хоть бы хны было. Могло, конечно, невзначай вытошнить от чрезмерного волнения, но чтобы пополамило… Никогда.

За глаза я считал причиной моего нездоровья профессора Берекли. Профессор же Берекли в глаза утверждал, что всему виной мой чересчур богемный образ жизни. За глаза и в глаза я был с ним в том категорически не согласен. В общем, каждый из нас оставался при своем мнении, вот только моему несчастному желудку от того было ничем не легче. От одного вида профессора Берекли он настойчиво сжимался и извивался словно бешенная фурия на сковородке, а меня, соответственно, крючило в три погибели.

По настоятельным, довольно жестким требованиям доброго наставника, всезнающего профессора Чарльза Берекли я принялся лечить спесивый желудок настойкой белладонны. От этой мерзопакостной дряни тот остервенело полыхал, взывая о благоразумии, однако профессор Берекли всякий раз пропускал мимо ушей наши совместные с желудком просьбы заменить сию жгучую белладонну на какое-либо более щадящее средство, желательно, с добавлением меда, а еще желательнее, на травяной отварчик, а ежели что, спирт я могу и в отдельности принять, коль того потребуется, например, в виде обезбаливающей опиумной настойки.

Debellare superbos (лат. Подавлять гордыню непокорных). К моим всевопрошающим просьбам профессор Берекли был сух и глух. Он вообще на дух не переносил, когда его врачебные предписания оспаривались своевольными больными. Он лишь требовал от меня все больше и больше увеличивать дозу убийственной белладонны, однако даже лошадиные дозы того чудо-средства совершенно не помогали.

Facile omnes, cum valemus, recta consilia aegrotis damus (лат. Когда мы здоровы, легко даем больным хорошие советы). В конце концов я решил пойти супротив воли признанного знатока хирургического поприща и своевольно отменил назначенное мне лекарство, перестав его просто принимать, но заверительно уверяя профессора Берекли, что продолжаю травиться четко по времени и в строго назначенных пропорциях.

Praemonitus, praemonitus (лат. Осведомлен – вооружен). Пособирав кой какую информацию о данном чудо-лекарстве, кое на самом деле являлось медленным ядом, я прознал, что по веяниям нынешней моды многие рисковые барышни закапывают белладонну в глаза, от чего зрачки их сильно расширяются, придавая взгляду особый чарующий блеск. Я существо нерасточительное и посему повременил выбрасывать сие убийственное зелье, а поддавшись жажде примера рисковых барышень, в порядке смелого эксперимента, решил попробовать белладонну по прямому назначению. Эффект превзошел все мои ожидания!

Oculi speculum animae (лат. Глаза – зеркало души). Впервые увидев обворожительный зеркальный блеск в моих неимоверно расширенных зрачках, профессор Берекли испуганно шарахнулся в сторону и перекрестился, хотя до этого момента был чистой воды атеист. Придя в себя, он категорически запретил мне лечиться белладонной, мгновенно заменив ее на ртутные таблетки.

Однако даже те, более ядовитые, не помогли решить проблем с упрямым желудком, который ни в какую не желал вести себя спокойно в присутствии доброго наставника и настойчиво требовал бежать со всех ног от этого надменного источника беспредельной жестокости.

Me quoque fata regunt (лат. Я тоже подчиняюсь року). И вот однажды меня скрутило так, что от нестерпимой рези я не то, что напрочь забыл внешний облик требуемых к подаче инструментиков, но и собственное имя, а упреки в адрес осла из ослов во веки веков не оказали никакого приободряющего эффектика.

Выбранившись вдоволь, едва не прирезав в усмерть оперируемого пациентика, профессор Берекли резко закончил проводимую нами операцию собственноручным наложением швов. Наблюдая краем глаза из-под стола за той озлобленной штопкой, я пришел к выводу, что несмотря на высокую ученую степень, на практике профессор Берекли так себе. Да, кромсать-отсекать с лихвой умеет, вот только аккуратности в том ни на грош и зашивает сикось-накось.

По всей видимости, я сболтнул это вслух, а может профессор Беркли научился читать мои мысли, во всяком случае, его дальнейшее поведение выразилось откровенной грубостью по отношению к моей изящной утонченности. С остервением бросив иглодержатель в лоток, добрый наставник со всей силы швырнул меня вон из операционной и рявкнул скулить и помирать в клистирную. С одной стороны я несказанно обрадовался хоть какому-то щадящему лечению желудочных колик, с другой - несколько удивился столь радикальному повороту событий, но деваться было некуда.

Превозмогая нестерпимую боль, я побрел к то и дело распахиваемой дверке, возле которой толпилась приличная очередь подготавливаемых к завтрашним операциям. Скромненько пристроившись в самый конец, я принялся терпеливо ждать, с видом отъявленного мазохиста наслаждаясь творившимся у меня внутри. Возможно, я слишком бурно наслаждался. Возможно, мой визжаще-мученический вид вызвал сочувствие в сердцах предоперационных, но очень скоро меня пропустили на очистительную первым.

Cloaca maxima (лат. Великая клоака). Я робко заглянул в чадящие фекальным смрадом кафельные застенки и почтительно кивнул их одинокой обитательнице, подкрепляющей свои рабочие силы большим сочным яблоком.

- Ты-то хоть нормальный? – сменил гаркающий бас ленивое чавканье, - А то пятеро до тебя прям тут обосрались!

Огорошенный данным приветствием этой мужеподобной дамы я впал в легкий ступор, во время которого невольно начать вникать в новое для меня помещеньице, больше походившее на болотные топи мрачной глуши дремучего леса.

Оторвавшись от заляпанного, пропитанного понятно чем пола, местами усеянного иссохшимися и свежими огрызками яблок, мой проникновенный взор пал на поржавелую кушетку. Клеенчатое покрывало на ней оставляло желать только лучшего и лишь чудом не запачкаться в водянистых отходах кишечной жизнедеятельности различных слоев населения. Затем я посмотрел на кружку Эсмарха, наконечник которой далеко не блистал стерильностью после деликатных мест побывавших здесь различных слоев населения.

- Чего вылупился?! – гаркнула Злобный Орк во все басистое горло, - А ну сюда подошел! Нечего зенками плющить!

- Можно мне с ромашкой? – попросил я, завидев, что кружка Эсмарха наполняется ржавой водой, разве что предназначенной для мытья полов.

- Может тебе еще и вазелином намазать? – парировала Злобный Орк.

- Было бы не лишне… - тихо молвил я, понимая, что тут все делается абы как.

Пребывая в печальной раздосадованности, я взглянул на Злобного Орка и невольно присвистнул. Да от одного вида такой сразу и без всякой очистительной! Мой желудок полностью с этим согласился. В общем, я пошел дальше тех пятерых из разных слоев населения. Я еще и облевался.

Старательно подтирая низверженность своей чрезмерно восприимчивости, я невольно поразился недопустимо грубому обращению Злобного Орка с последующими к ней приходившими больными. Никто, совершенно никто из тех разных слоев населения не предъявлял никаких претензий по поводу грубых реплик или хотя бы действий, совершаемых без должного вазелина и посредствам ледяной ржавчины из-под крана. Ладно я, работающая здесь безвольная сошка, и то тактично заметил, что применение данной воды совершенно недопустимо при опорожнении кишок… Ну, я хотя бы попытался, пусть и безрезультатно, но все ж таки! А эти? Полнейшее смирение перед очевидным вредом и без того упаднического здоровья! Да будь я на их месте, то сразу же отправился с жалобой на творимый тут беспредел! Однако мне ничего не оставалось, как лишь взять себе на заметочку и смиренно надраивать запачканный пол, причем, уже за каждым «ненормальным».

Стоило закончить с данной половой жизнью, как за рассохшейся, заплесневелой дверью с облупившейся белой краской ожидал новый сюрприз. Под командное понукание Беспардонной Лярвы я был препровожден в самый конец коридора, в палату западного крыла. Такая коллизия не могла не разочаровывать. Я-то думал, что после той далеко не оздоравливающей очистительной, прибавившей к моей желудочной проблеме пущий дискомфорт в виде угрозы кишечного колита, если не энтерита, а также явно поцарапанного в кровь подсвечника для ректальных свечей.

Optimum medicamentum quies est (лат. Лучшее лекарство - покой). До сего момента я был искренне уверен в том, что профессор Берекли просто откроет мне больничный. Когда-нибудь пренепременно да отроет… Отправит домой, где я преспокойненько себе буду принимать какой-нибудь желудочный отварчик и наслаждаться полной свободой уединенной жизни и обществом своих милых дам. Miscereutile dulci (лат. Сочетать приятное с полезным).

Desine sperare qui hic intas (лат. Оставь надежду всяк сюда входящий)! Заместо покоя и отдыха пришлось сидеть в грязной палате с облупившимся потолком, запыленными занавесками и железной койкой-каталкой, от вида кровавого пятна на простыне которой меня сиюминутно бросило в ужас. Что-что, а коротать ночь на этом разудобнейшем, распрелестнейшем ложе я был никоем образом не намерен. Да скрипучие кровати в апартаментах моих милых дам куда опрятнее и приятнее выглядят!

Consuetudo est altera natura (лат. Привычка – вторая натура). Устроившись кое-как на обветшалом подоконнике, я вдарился в глубокие думы, касаемые моего теперешнего пребывания здесь и очень скоро пришел к выводу, что профессор Берекли по своей безмерно нагруженной работе про меня просто-напросто забыл и спокойно себе ушел домой. А раз так, то и мне тут уже делать нечего!

Modus vivendi (лат. Образ жизни). Внезапно я почувствовал, что непременно должен навестить своих милых дам. Да и отужинать было бы неплохо, а то с половой жизнью Злобного Орка я остался без столовской кормежки, а персональной еды мне никто не предоставил. Швырнули в палату и забыли. Выживай, Мартин, как знаешь!

Вконец разобидевшись на эту возмутительную несправедливость, я поспешил туда, где на меня не наплевать, и тут снова сюрприз! Этаж на ночь, оказывается, наглухо запирают! Зачем, собственно, это делалось? Чтобы больные, разве что, не сбегали мыться и ночевать домой из этих грязных палат. Как бы то ни было, кому надо, тот всегда найдет лазеечку или проявит смекалочку.

Aut viam inveniam, aut faciam (лат. Или найду дорогу или проложу ее сам). Особой смекалочкой шибко блистать не хотелось в связи с уже изрядно подорванным желудочно-кишечным самочувствием, которое даже не облегчил глоток опиумной настойки из карманной фляжечки. А вот найти лазеечку особого труда не представляло. Незамедлительно я выскользнул из окошка, тем более что это был всего-навсего второй этаж. Да хоть бы и третий! Мне и такая высота абсолютно ни по чем.

Edite, bibite, lude post mortem nulla voluptas (лат. Ешьте, пейте, после смерти не будет никакого наслаждения). Воспрянув духом от чуткого всепонимания своих милых дам на сотвормую ко мне несправедливость, умяв дюжину креманок сливочного мороженого, от которого желудку стремительно полегчало, я остался на радушный ночлег.

Cibi, potus, somni, venus omnia moderata sint (лат. Пища, питье, сон, любовь – пусть все будет в меру). Прогульбанив до утра, сполна удовлетворив потребности жриц любви своим нескучным присутствием, мучимый страшным похмельем, я отправился восвояси, решать вопрос с больничным, о котором профессор Берекли напрочь забыл, потому как стоило моей помятой, благоухающей шампанским и женскими духами фигуре появиться в застенках его кабинета, он тотчас принялся отчитывать тупого осла по имени Мартин за какую-то сорванную операцию, а попутно и за богемный образ жизни.

Ignorantia non excusat (лат. Незнание не оправдывает). Вопреки всему особых угрызений совести я не испытал, ибо явился на службу вовремя, о подготовке операционной мне сообщено не было и вообще, если у профессора Берекли какие-то проблемы с памятью, то это его сугубо личное дело и нечего тут вымещать свой гнев!

Qui asinum non potest, stratum caedit (лат. Кто не может бить по ослу, бьет по попоне). Совладав с крайне строгой совестью, дабы она не заставила желудок требовать меня бежать со всех ног от склеротичного деспота, я принялся терпеливо ждать, когда добрый наставник поостынет, откроет больничный и отправит своего никчемного ассистентика, наконец-то, домой заниматься самолечением. Однако поостывать, а тем более отправлять домой своего бессовестного помощника профессор Берекли был явно не намерен.

Во время прослушивания беспочвенной брани, я успел задремать. Во сне пригрезился давешний званый ужин в трехэтажном особняке профессора Берекли. На том самом ужине я имел честь познакомиться с его весьма импозантной супругой, которая была примерно моей ровесницей. До того момента я даже не думал, что замужние дамы бывают такими! Стоило отлучится по малой нужде, как предо мной из неоткуда возникла молоденькая женушка доброго наставника, крепко прижала к стенке и оприходовала во всех понятиях прямо подле отворенной двери столовой залы. Сибиллу даже не смутило, что супруг находится буквально в двух шагах от нас и в любой момент может поймать с поличным. Varium et mutabile semper femina (лат. Женщина всегда изменчива и непостоянна).

Весь остаток званного ужина я пребывал в… легком оцепенении и всякий раз невольно вздрагивал, стоило лишь заметить на себе страстный взгляд этой более чем ненасытной особы. На прощанье же профессор Берекли настоятельно попросил заботливого родителя впредь больше не брать меня к ним на званые вечера и всяческие приемы. Quidquid latet apparebit (лат. Все тайное становится явным).

Qui capit uxorem, litem capit atque dolorem (лат. Кто берет жену, тот приобретает ссоры и горе). Предаваясь тем недавним воспоминаниям, я невольно заулыбался, чем в разы ухудшил и без того весьма скверное настроение престарелого рогача.

Заместо желанного больничного прозвучала резкая команда убираться с глаз долой трезветь в палату. Поджав уши, я пустился наутек, а заодно уносить вовсю бьющий тревогу желудок подальше от более чем лихо разъяренного профессора Берекли.

Пребывая в так и не помытой палате, я маялся тяжелым похмельем и крепкой обидой на своего доброго наставника, которому явно плевать на желудочную напасть своего, пусть никчемного, но ассистента. Сломалась игрушка и ладно! Ничего больше ты и не заслуживаешь, миленький!

Стоило только тяжко вздохнуть, как в хмурой угрюмости явилась старшая медсестра и со всей дури вшпындехала мне какое-то жгуче-болючее внутривенное прямо в запястье. На взволнованную озабоченность по поводу неправильного введения инъекции, а также напрочь порванной веной из-за грубой манипуляции Беспардонная Лярва самодовольно усмехнулась.

- Не выдумывай! – бросила она и ушла.

Сердечно жалея искалеченное запястье, по которому битый час кряду расползался преогромнейший иссиня-черный синяк, я принялся отвлекать себя прогулками в туалет, затем решил попытать счастье в столовой.

Quod non est in actis, non est in mundo (лат. Чего нет в документах, того нет на свете). В завтраке мне было напрочь отказано, как и в должном обеде, что неудивительно, ведь отличие от оформленных пациентиков, я был совсем другое дело. Вот только мой добрый наставник запамятовал, что и «другое дело» нуждается в еде и питье.

Corruptissima re publica plurimae leges (лат. Чем хуже государство, тем больше в нем законов). В самых расстроенных чувствах, отправляюсь в туалет, чтобы хоть как-то заглушить голодные позывы, подкрепленные неукротимым чувством жажды, посредством отстоявшейся воды из сливного бачка. Когда вместе проведением предоперационных клистиров истекло утреннее время посещения туалетной комнаты, то я отправился к дежурной медсестре, выпрашивать заветный ключик от жизненноважной дверки.

- У тебя что недержание?! – закричала та и выдворила в палату.

Еще и ни за что оскорбили! Замечательное отношеньице, лучше некуда! Dura lex, sed lex (лат. Закон суров, но это закон).

Получив по пути в оглушительном изложении наистрожащий выговор за курение в курилке, к своему удивлению узнаю, что, оказывается, в нашем больничном учреждении курение строго-настрого запрещено. Ну конечно! Табаком разит на весь этаж от бесконечно дымящих светил медицины и нижестоящего медперсонала. Quodlicem Jovi, non licet bovi (лат. Что положено Юпитеру, то не положено быку).

Etiam si omnes, ego non (лат. Если даже все, то я - нет). Сильно разобидевшись на тиранический больничный регламент, курю прямо в палате. Утоляю жажду посредствам собственной мочи, выпиваемой из проржавелой утки. С нетерпением жду вечера, чтобы поделиться новыми открытиями со своими милыми дамами.

С наступлением вечернего времени, в довольно лаконичной форме узнаю от пришедшей Бесспорной Лярвы, что и в ужине мне тоже категорически отказано, зато не отказано в очередном разрыве более-менее поджившей вены левого запяться. Как вообще можно так колоть? По самоуверенному виду спешавшей на ужин Беспардонной Лярвы, узнаю, что можно. На вопрос, что мне вообще колют, получаю предельно развернутый ответ в виде тактичного: «Не твое дело!» и было предаюсь тяжким думам о здешнем отношеньице к пациентикам, но стремительно получаю командное распоряжение все от той же Беспардонной Лярвы немедля следовать в Фекально-кафельные владения Злобного Орка.

К слову сказать, имеется в нашем доблестном хирургическом отделении один преудивительный персонажик – тучная медсестра, занимающаяся крайне важной работой. С раннего утра и до позднего вечер сидит она на своем посту в коридоре и зазывает проходящих мимо больных сдавать кровь, которую старательно высасывает единым шприцем, выдаваемым ей, если судить по крайне затупившейся игле, раз в пятилетку. Полученная кровь щепетильно разливается по мензуркам, постепенно доливаясь до самых краев оной, ни в коем веке не мытой стеклотары. Цель данной работы предельно проста. Внук нашего главврача увлекается микроскопией. В Третьей городской кто как свой врачебный досуг коротает. Этот вот день-деньской рассматривает кровь через увеличитель.

Открыто игнорирую властную команду Кровососущей Гарпии: «Эй ты, иди сюда!», которая ни в жись не двинется со своего насиженного места, однако глумления ради все же подхожу, но руку не даю. Внимательно хлопаю глазами на заляпано-матовые, неподписанные мензурки кровавого содержания и открыто спрашиваю: «Для чего понадобилась моя кровь?».

- А тебе жалко, что ли? – злиться Кровососущая Гарпия и делает замечание по поводу моего неподобающего для пребывания на лечении внешнего вида.

Продолжая держать руку в зоне ленивой недосягаемости, начинаю объяснять уже вовсю толпившимся больным, что сия жизненно важная процедурка не имеет для них никакого полезного смысла. Подтверждением сказанного служат те самые мензурки, на которых ни коем образом не надписывается фамилия сдающего кровь.

Тут со мною в жаркий спор вступает выскочившая из толпы пожилая дама, рьяно желающая доказать полнейшую неправоту неопровержимых доказательств и веских аргументов незнающего молокососа. Отчего-то везде и всюду случается такая вот пожилая дама, стоит тебе лишь начать открывать людям глаза на очевидное. Бодаться с этими ярыми бабками совершенно бесполезно.

Populus me sibilat, at mihi plaudo (лат. Народ меня освистывает, но я сам себе рукоплещу). Остаюсь при своем мнении и отправляюсь в Фекально-кафельные владения Злобного Орка.

Bis repetitia placent (лат. Повторенное дважды понравится). В атмосферности безжалостного садизма заместо приветствия получаю сердито-удивленное: «Опять ты?!». Смущенно пожимаю плечами и удрученно смотрю на валявшуюся возле ржавого ведра половую тряпку, затем на обильно перепатранный наконечник.

- Можно я сам? – прошу я, чувствуя, что во второй раз не выдержу беспощадной жестокости, однако Злобный Орк абсолютно никому не доверяла своей пресложной работы.

Конечно! Ведь для того надобно лет десять учиться, лет пять практиковаться и вообще иметь превеликий дар клистирования!

Hominem amplius oculis, quam auribus credunt (лат. Люди больше верят глазам, чем ушам). Обделав все на свете вонючих застенков бытия свеже-засохших испражнений и долго объясняя, что совершенно не имею никакой склонности к эметофилии, под грозное ворчание старательно убираю за собой результат своей чрезмерной восприимчивости, а также следы добровольно-принудительной жизнедеятельности оледенелых кишок. Краем глаза наблюдаю за издевательствами над безропотными.

- Вас кто-то обидел, любезнейшая? – осторожно интересуюсь, вконец пораженный тем телесным и душевным насилием.

- Я тебе сейчас сифонную поставлю, если не заткнешься! – рявкает Злобный Орк, вгрызаясь в столовское яблоко.

Скептично смотрю на стремительно задвигавшийся волевой обвислый подбородок с темными пучками жесткой кудрявящейся поросли и думаю, что действительно на такую один лишь пьяный Обгалдырь разве что позариться. Никогда не забуду того случая.

Возвращается как-то ко мне в кабинет Ансельм. Не просто возвращается, доделав вверенную работу, стрелой влетает! Трясьма трясется, белее белого и весь в ледяном поту.

- Что такое?

Не без труда узнаю, что именно столь сильно напугало моего маленького ассистентика. Дабы убедиться воочию, заглядываю в клистирную и тотчас столбенею от увиденного.

В невыносимом чаду зловонья, в эпицентре смрада луж жидких испражнений пребывает в стельку пьяный Обгалдырь и невпопад старательно пихает Злобному Орку! Подставив толстые бока для опоры треморных рук, открячив непромахиваемой мишенью широкий обвислый зад, та стоит, наклонившись вперед, держится о заляпанную клеёнку края дребезжащей, громко ударяющейся о стену койки и кряхтит в такт хмельным расхлябанным толчкам…

Несколько часов кряду нервно перемаргиваемся с Ансельмом, страдая нервным тиком, долго мучаемся во снах кошмарными видениями. На будущее решил не пускать мимо клистирной своего впечатлительного помощника, разве что только в своем сопровождении и далеко поодаль от рассохшейся, перекошенной, не закрываемой двери с криво висевшей табличкой… Но до впечатлительного Ансельма еще далеко, не то что до Злобного Орка!

Оттерев до зеркального блеска пол Фекально-кафельных владений, который, на самом деле, оказался вовсе не бежевым, а молочно-белым, опрометью мчу в палату с единственной мыслью поскорее унести вконец израненный подсвечник. Это ж надо с такой дурью пихать тонкий жесткий наконечник, еще и на сухую! Salve, phlectasia haemorrhoidalis (лат. Здравствуй, геморрой)!..

Вскоре мучимый нестерпимыми кишечными спазмами плетусь в свое пыльное уединение. Salve, enterocolitis (лат. Здравствуй, энтероколит)!..

На полпути вновь слышу властный призыв Кровососущей Гарпии. На ходу показываю ей откровенный жест самой прямой направленности, тем самым выражая отношение каждого гемофилика к забору крови и с чистой совестью тащусь дальше. Damnant, quod non intellegunt (лат. Осуждают то, чего не понимают).

Salve, haemophilia (лат. Здравствуй, гемофилия)!.. Подзаткнув носовым платком непрекращающееся кровотечение, вспоминаю о том, что человеческая слюна способна творить чудеса заживления не хуже собачьей. Незамедлительно несу болезненно кровоточащий подсвечник к своим милым дамам. Нет, я вовсе не сторонник подобного рода извращений, однако на тот момент мне было далеко не до постельной этики. К тому же работницам борделей ни к чему не привыкать. И не такие капризы клиентов они исполняют! Тем более надобно хоть единожды за сутки поесть, в конце концов! Приободрённый всем чем только можно, устремляюсь попроведать своих милых дам. Naturalia non sunt turpia (лат. Что естественно, то не постыдно).

Охранники прекрасно знали, что со мною довольно часто приключается сверхурочное рабочее время наказательной направленности, а увидев, как я выскальзываю из окошка второго этажа и крадучись иду вдоль больничного здания, они больше ничему в своей жизни не удивлялись.

Стоило пойти мимо прогнившей охраняемой сторожки с покосившейся крышей, охранники сочувствующе похлопали меня по плечу и, пожелав сил и терпения, распахнули, словно перед каретой скорой помощи, главные ворота, выпуская на временную вольную волю.

Следующее утро началось с обвинительно-нравоучительной брани профессора Берекли все той же вчерашней направленности и того же самого содержания. Слушая повтор о сорванной мною операции, я подумал, что старик-то совсем ку-ку и тяжко вздохнул, искренне сочувствуя его маразматической старости. Non eadem est aetas, non mens (лат. Не те уж годы, не тот уж дух).

Мой уединенный похмельный покой нарушает Беспардонная Лярва, требуя отправляться во все те же Фекально-кафельные владения Злобного Орка.

- Я тама уже был, - говорю шутки ради, - мне не понравилось.

Cave quid dicis, quando, et cui (лат. Думай, что говоришь, когда и кому). Под грозное: «Поусмехайся мне еще тут!» чуть ли не за шкирку выдворяюсь в вверенном мне направлении.

При виде радушно улыбающегося меня у Злобного Орка задергался правый глаз.

- Да что тебе тут медом намазано, что ли?! - обреченно взвывает она, хватаясь за прилизанную голову, прибранную медсестринской белоснежной приколкой.

Виновато пожимаю плечами, мол, рад бы не ходить, да профессор Берекли заставляет. Сердито ругнувшись, Злобный Орк бросает на меня насупленный взор. Вожделенно улыбаюсь и с многообещающим видом полюбовно кошусь на половую тряпку. Испуганно сглотнув, Злобный Орк устремляется к шкафчику с медицинским инвентарем для данного помещения, затем к своему письменно-продовольственному столу.

Dulce est desipere in loco (лат. Отрадно предаться безумию там, где это уместно). С нескрываемой радостью вылетаю из Фекально-кафельный владений, резко торможу возле заветной дверки туалетной комнаты и, к превеликому удивлению вовсю жмущийся и озабоченно ожидающей предоперационной публики, начинаю томно потягивать минералочку из спринцовки, предусмотрительно сняв с оной резиновой груши щедро провазелиненный наконечник. Временами бросаю гордые взгляды на остолбеневшую публику и самодовольно развожу руками. Ut ameris, amabelis esto (лат. Чтобы тебя любили, будь достоин любви).

Дохлебав спринцовку до донца, радостно скачу в свое пыльное уединение, где начинаю немедля лечить израненный подсвечник подаренным вазелином. Стоило только застегнуть брюки, как врывается какое-то шарахнутое чудо в виде молодого санитара и заместо долгожданной уборки со всей дури вшпандоривает в мое правое запястье что-то нестерпимо болюче-жгучее нарочито вялотекущей направленности, затем оставляет модифицированный конус Лаера в вене.

- Можете гнуть кисть, - бросает напоследок это жестокое нечто и стремительно утекает.

Минут двадцать визжу во все горло. Минут сорок ношусь как ошпаренный. Скулю битый час. Больно, страшно, да и плененная кисть вконец онемела. Сделав еще два круга по своему пыльному уединению, выбегаю наружу. Ношусь по всему коридору и кричу на всю округу, моля хоть кого освободить от пугающей иглы, на что получаю от молоденькой курвы-уборщицы насмешливое: «Да ладно тебе, носи!».

Поправив отпавшую челюсть, слышу от другой, такой же молоденькой курвы-уборщицы: «Да гни ты руку, гни!».

Crede experto (лат. Верь опытному). Преодолев первый страх, пробую выполнить требуемое.

- Не рискуй, хозяин! - верезжит сгибаемое запястье.

С испуганной озадаченностью шарахаюсь в сторону, пребольно ударяясь затылком о стену. Под заливистый смех ехидных курв-уборщиц обиженно бреду восвояси. Видимо, давешние клистирные завистники меня крепко сглазили. Felicitas amatsilentium (лат. Счастье любит тишину).

Правая рука у меня хоть и не шибко рабочая, однако гораздо приятнее пребывать при двух руках и вообще, как я теперича смычок держать буду при немелой руке-то? С горькой тоской вспоминаю о скрипке, преданно ожидающей дома.

Стоило кое-как свыкнуться с потерей своей виртуозной скрипичной игры, как является Беспардонная Лярва с явной целью опробовать в разы облегченную ей работу, однако заместо взвывающей правой руки, шпыряет в застывший, нестерпимо зудящий синяк, безжалостно дорывая намедни покалеченную вену левого запястья. Толи выработанный навык брал вверх над недалеким разумом, толи имело месту быть непринятие новизны, а скорее всего агрессия на весь белый свет зашкаливала. Как бы то ни было, на показательный вопрос: «А для чего тогда это?» Беспардонная Лярва мельком глянула на выставленный перед ее носом катетер и сердито посмотрела на меня.

- Не твое дело! - фыркнула она с полным пренебрежением.

Гениальная завуалированность своей оплошности! И главное, не подкопаешься ведь! Усилием мысли возвращаю на место отпавшую челюсть и парализованный на обе руки кое-как усаживаюсь на пол слезно жалеть себя разнесчастного.

Крайне утомленный саможалением, отворачиваю заплаканный взор от вздувшегося запяться и настойчиво пытаюсь закурить недвижимыми пальцами. Так и не сумевши зажечь спичку, остервенело выплевываю успокаивающую сигаретку и погружаюсь в злобные раздумья. В это время заявляется вторая медсестра.

- Вам швы обрабатывать надо? - интересуется она, держа высоко над головой зажим с намотанной на конце гнойно-мыльной ватой.

- Да нет, - улыбчиво отвечаю.

- А… Так Вы же этот! - ошарашенно восклицает она и мигом исчезает.

- Кто «этот»? - задаюсь озадаченным вопросом.

В голову приходят две очевидные вещи. Первая - истинная, однако чересчур вне всякого понимания, ибо антинаучная! Вторая - ложная, однако вполне подходящая научному описанию. А что? Тупой осел даже звучит как диагноз!

Порешив, что данная медсестра своим испуганным возгласом имела в виду именно это определение моей исполнительно-беспрекословной персоны, тяжко вздыхаю и с досады закуриваю, мгновенно вернув былую гибкость парализованным пальцам.

Ближе к вечеру заявляется Беспардонная Лярва и всандаливает фривольно сидящему мне прямо через штанину вытянутой ноги нечто обжигающе-щиплющее. Взвывая от нестерпимой боли, обиженно потираю покалеченное бедро. Беспардонная Лярва самодовольно ухмыляется и достает из кармана другой шприц, после чего бесцеремонно отымает от моего бедра левую руку.

Невольно задумываюсь над тем: «Тварь ли я дрожащая в этих грязных застенках или, как пациентик, право имею?». Видя занесенную иглу над до сих пор движимым черным синяком умоляющего запястья, всецело склоняюсь к последнему умозаключению, которое незамедлительно озвучиваю.

Скуля над кровоточащим запястьем, хромаю иметь свое право к милым дамам. Робко размахивая плененной правой рукой, сердечно прошу оных потуже забинтовать вконец распухшее запястье.

Глава 2

Выслушав от профессора Берекли уже привычную утреннюю речь в свой адрес и очередное сетование на сорванную операцию, вновь посылаюсь в Фекально-кафельные владения Злобного Орка.

- Я там уже был… - шепчу возмущенным тоном, - Мне не понравилось…

Судя по всему, тот полупьяный шепот четко расслышался профессором Берекли. Вне себя от гнева он назначает помимо клистира еще и промывание желудка и, дав напоследок хорошего пинка для разгона, устремляет меня в вверенном направлении.

Приземлившись носом о натоптанный пол, поднимаюсь на ноги и тащусь по немытому коридору, потирая поясницу все еще кровоточащей левой рукой. Туго забинтованная правая рука мертвой тряпкой колышется в такт хромающим шагам.

- Да что тебя ко мне отправляют-то?.. - заходится горючими слезами Злобный Орк и горько рыдает, - Когда ж тебя, наконец, прооперируют?..

- Не-е, любезнейшая, - победоносно заявляю я ей, опираясь половинками о более-менее засохший клеенчатый край клистирной кушетки, - Меня только щадященьким можно, а резать меня нельзя… Категорически нельзя!..

- Уйди с глаз моих, окаянный… - заливается безутешным плачем Злобный Орк, обиженно махая в мою сторону, - Видеть тебя не желаю!..

Что ж, желание любой дамы закон! Незамедлительно одариваю безутешную учтивым кивком почтения и устремляюсь было хорониться палате, но соблазненный болезненно корчившейся и надрывно стонущей у туалета толпой, решаю воспользоваться временем открытия жизненно необходимой комнатки, да и утку с недопитой мочой вылить не помешает приличия ради. С этой-то самой уткой и попадаюсь в крепкие лапы матерых санитаров.

Si vis pacem, para bellum (лат. Хочешь мира – готовься к войне). Истошно голося о недозволительности пихания в мою нежную глотку остроконечных трубок, в сотый раз рыгаю себе на колени, устеленные рванной, застиранной, загвазданной пеленкой всяческих, в том числе и бурых пятен.

- Еще раз блеванешь, сам отстирывать будешь! - орет на меня грузная дама почтенных лет, - А ну пасть открыл!

И кто только допустил до врачебного поприща этих обделенных семейным счастьем женщин? Не для вас, экстравертов, горячо любимая маменька социофоба растила! Грузный Агрессор материт меня по чем свет стоит. С видом партизана на пытке крепко храню стойкое молчание, отчаянно мотаю вспотевшей головой от юзящей перед лицом калечащей трубки, со всех сил рвусь из крепких рук матерых санитаров, намертво прижимающих меня к железному стулу. В скором времени раскачиваю под собою шаткий стул и, в конечном итоге, напрочь ломаю оный.

Пребольно шмякнувшись о пол, удивленно моргаю на Грузного Агрессора. Проклиная меня по чем свет стоит, та швыряет в меня желудочный зонд. Получив крепкий удар воронкой по голове, рефлексивно прикрываю звенящую голову онемелыми руками и поспешно ретируюсь куда подальше. Уползаю быстро-быстро, мимо луж, на четвереньках. В меня летят отвалившие ножки литого стула. Напрочь схоронившись в углу, притворяюсь незримой черной тенью. В меня летит покоренное жестяное ведро, предназначенное для изливания содержимого желудка. На всех парах спасаюсь стремительным бегством.

Cura te ipsum (лат. Исцели себя сам). Пребывая в пыльном уединении, лечу сотрясение мозга компрессом из зарыганной мною пеленки. Некогда синий клетчатый, а ныне красно-бурый от анусной крови носовой платок служит в качестве грелки нестерпимо ноющей с пинка поясницы и напрочь отшибленных половинок. Еще пара денечков и я стану тут полным инвалидом! И смех, и грех одним словом!

Завидев в двери Беспардонную Лярву, заливаюсь истерическим смехом. С большой опаской смотрит та на меня и, скептично покачав головой, засандаливает одновременно оба шприца через штанину в бедро моей вытянутой левой ноги, вызвав тем самым истеричный хохот. Испуганно перекрестившись, Беспардонная Лярва со всех ног ломанулась за дверь, напрочь забыв о своих шприцах.

Noli notnis permittere te terere (лат. Не позволяй кому попало унижать тебя). Это я-то тупой осел?! Это у меня-то проблемы с памятью?! Брызжа во все стороны истеричными слезами, выдергиваю неопорожнённые шприцы из бедра и, сотрясаясь от неукротимого хохота, бережно кладу их у стены коридора, дабы вконец уработавшуюся Беспардонную Лярву не лишали премии за рабочую халатность. Далее, умирая от смеха, хромаю к окну, продолжать предаваться истерии в обществе своих милых дам.

Коротаю воскресный день похмельным отдыхом от утреннего сетования профессора Берекли, краем глаза наблюдаю заселение женского общества, прибывших из родильного дома. Родильные дома заинтересованы лишь в новорожденных детях. Здоровье родильниц акушерским гинекологам зачастую ни в коем разе не интересно, вот и перекидывают осложненных родами по больницам. Cui bono (лат. Кому выгодно?).

Не в силах больше терпеть протяжные стоны, затыкаю уши и убегаю в другой конец коридора, где на прикоридорных лавочках сидят в томительном ожидании совершенно здоровые женщины. Несмотря на то, что абортарии запрещены духовенством, однако больницам разрешено все! Jus vitae ac necis (лат. Право распоряжения жизнью и смертью).

Пребывая в настороженном отрешенье, нежелательно обременные то и дело косятся на приоткрытую дверь кабинета, откуда приглушенно доносятся болезненные женские крики. Хоть желающим дамочкам и приходится изрядно раскошелиться, однако данная гинекологическая чистка проводится без всякой анестезии, дабы блудливые девки в полном мере ощутили на себе кару за грех чревоубийства. И заодно чтобы не повадно в следующий раз было до вступления в законные отношения.

Испуганно вздрагивая, обманутые мужчинами сохраняют разительную крепость духа, героически дожидаясь своей очереди. Ни одна не устремляется прочь со всех ног, ни одна не передумывает. Каждая из них прекрасно понимает, что лучше загодя отмучится, чем испытывать карательное акушерство в непреклонно строгом родильном приюте или нести на себе печать позора матери безотцовщины. Qui sunt iudicare (лат. А судьи кто?).

A bove mailore discit arare minor (лат. У старого вола учится пахать молодой). С осознанного измальства я знал, многие средства и способы освобождения от живого бремени, наблюдая за горячо любимой маменькой в периоды ее неожиданной настороженности, женщины хоть и замужней, но имеющий свои причины упорно противится радостям материнства.

Всецело проникаюсь сопереживанием к ожидающим несчастным и начинаю озвучивать всяческие хитрости избавления от нерожденных бастардов в домашних условиях.

Выдворив в коридор свежеоприходованную, профессор Берекли командует: «Следующая!», а вскоре озадаченно таращится на совершенно пустые скамейки. Одарив его премилой улыбкой, артистично развожу руками. Divinum humanitatus minister (лат. Божественный слуга гуманности)!..

Преисполненный чувством гордости отправляюсь было радоваться самому себе в застенки пыльного уединения и тут слышу позади себя болезненные стоны и надрывное оханье.

- Не помогай ей! – раздается строгий голос профессора Берекли, - Пусть сама идет!

Juventus ventus (лат. Молодость ветрена). Не удостоившись даже взгляда, добровольная горемыка продолжает обессиленно шаркать от распахнутой двери воскресного абортария, кабинета профессора Берекли. Бледное лицо не картинно прекрасных, но притягательно прелестных черт свежести недавней юности искривленно мученьями болей только что перенесенных манипуляций расширителей канала шейки матки, корнцангов, абортцанга, тупых и острых кюреток и прочего для проведения медицинского аборта и гинекологических чисток. В широко распахнутых кристально-лазоревых, раскрасневшихся глазах преобладает растерянный страх, смешанный с виноватым недоумением. Больничная ночнушка напрочь сползла с плеча, дрожащая рука зажимает между ног толстую марлевую пеленку.

Подле изможденной пребывает тот самый молодой шельмец, к которому я давеча сильно прикипел неприязнью. Немым истуканом застыл он под властью строгой команды, отшатнувшись в сторону от свежеоприходаванной.

Teritas est florentis aetatus (лат. Легкомыслие свойственно цветущему возрасту). Едва ли не плача, горемычная продолжает робко шагать, держать за стеночку, мимо выслужливого безразличия, мимо строгой надменности, мимо возмутительной жестокости.

И почему нельзя помогать недомогающему больному в самообслуживании или хотя бы довести до палаты после пусть и легкой, но все же рисковой операции? Всегда задавался этим вопросом, однако заместо внятного ответа получал лишь суровое порицание в виде «Тупой осел!». Разве чтобы вызвать смиренный трепет и абсолютное безволие со стороны того самого больного, а заодно самоутвердиться в личном аспекте, развить сердечную холодность и надменное высокомерие. Majore longinquo reventia (лат. Отдаленность увеличивает почетность).

Безусловно, ассистентам должно бездействовать по указке вышестоящих, но взаимопомощь между пациентиками никто не воспрещал и не имеет права воспретить! Ego sum veritas (лат. Я есть истина).

Ego sum lege (лат. Я есть закон). Несказанно обрадованный тем, что не являюсь сейчас подавальщиком, подбегаю к медленно оседающей по стеночке и дружественным жестом предлагаю свою душевную поддержку и сердечную опору, не забыв одарить скрежещущего зубами профессора Берекли высокомерным взором и надменно глянуть на его пристыженно краснеющего помощничка.

Bonorum vita vacua est metu (лат. Жизнь честных людей свободна от страха). С трепетной заботой беру изможденную под локоток. Не обращая внимания на многозначительные взгляды и колкое похихикивание, аккуратно веду застенчивое смущение по коридору.

Homo res sacra (лат. Человек – вещь священная). Бережно помогаю расположиться на жесткой узкой койке, на бурой, воняющей застарелой мочой простыне и укрываю имеющимся на убогой тумбочке изъеденным молью шерстяным одеялом.

Comple aegrotum bona spe (лат. Внушай больному надежду на хорошее). Заверительно глаголю про то, что самое страшное уже позади.

- Скоро восвояси отправят, - озвучиваю неоднократно виденное даже с платежеспособными больными и добавляю, махнув рукой, - даже осматривать толком не будут!..

Далее даю нехитрые врачебные рекомендации по восстановлению и способы на случай осложнений, сильно жалею, что не на чем и нечем записать.

- А пока мест дремайте, отдыхайтесь, сил набирайтесь, - говорю напоследок, - а ежели что, то кричите - прибегу-помогу.

- А что кричать-то? – улыбается барышня, кокетливо похихикивая.

Что кричать? Что кричать? Что кричать?..

- А кричите: «Мартин, миленький, помоги, родименький!..» - приходит на ум сестренка Камилла, - Так прямо и кричите во весь голос!.. И миленький Мартин к Вашим превеликим услугам!..

Смотря на меня как на светлое будущее, воспрявшая духом искренне благодарит.

- Не стоит благодарности, - парирую тактичным тоном, - это всего лишь моя работа.

Credo, quia verum (лат. Верю, ибо это истина)!.. Credo, quia absurdum (лат. Верую ибо это абсурдно)!..

- Хорошо, что Вы здесь появились, - радуется барышня, - у Вас и знаний больше, и опыта, чем у тех.

- Правда? – искренне удивляюсь.

- По Вам видно, - кивает барышня.

Ну да, кладезь превеликих знаний и колоссальный опыт в инструментиках путаться под крики профессора Берекли!

Вот свои ножи я знал поименно. С закрытыми глазами мог отличить. Не то что эти, казенные! В сотнях рук поперебывавшиеся. От всех закрывшиеся.

С кровожадными у нас сразу беседа заладилась, как только я открыл крышку бархатного футляра. Синего! Красивого! С серебряной гравировкой «М. С.»! Подарок от заботливого родителя в день моего окончания Медико-хирургической академии!

В выдвижных отсеках с отделениями, на атласной подкладке жемчужного цвета, в фигурных выемках разной глубины было все для проведения различных операций в полевых условиях. Даже хирургическая проволочная пила! Даже ампутационный нож Листана!

Часами я мог всматриваться в ледяную зеркальную сталь, часами мог слушать вкрадчивое нашептывание завораживающего разноголосья. У каждого из них свой характер, но одинаковая холодность отсутствующей души. Никто не является для них исключением. Хладная справедливая сталь.

Глава 3

В понедельник, кипя от гнева, профессор Берекли заявил, что голыми руками вырвет мне желудок. Это стало последней каплей моей безропотности. Ладно слышать неуместные попреки от клистирной медсестры, ладно чувствовать на себе всяческую агрессию, но это! Это уже прямая угроза жизни! И от кого? От профессора благородных седин! Barba crescit, caputnescit (лат. Борода растет, а ума нет).

Кипя от гнева, решительно шагаю мимо Фекально-кафельных владений Злобного Орка. Далее посылаю куда подальше Беспардонную Лярву с ее треклятыми шприцами и надежно замыкаю дверь пыльного уединения, продев одну из ножек прикоридорного стула в крепкую почти новую дверную ручку.

Deliberando discitur sapientia (лат. Мудрости учатся размышлением). Игнорируя задверные крики, направленные на своевольного наглеца, окаянного поскудыша, высокомерного твареныша и всего такого прочего, что можно услышать в свой адрес от жаждущей работы медсестры, принимаюсь усиленно думать.

В скором времени прихожу к выводу, что профессор Берекли как-то неправильно меня лечит, вернее совсем не лечит. Вот милые дамы меня лечат, Злобный Орк почти лечит. А этот только орет, придумывает более изощренные промывания, да засылает ко мне Беспардонную Лярву! На каком основании он вообще назначил мне это пыточное лечение?! Хоть бы ради приличия живот помял, температуру померил, язык посмотрел, в конце-то концов! Не утянуло бы!.. Ан нет! Швырнул как котенка на самовыживание еще и угрожает при этом! Ему-то чего? У него сразу новый ассистентик нарисовался! Старательный, исполнительный и совсем не тупой осел, нежели любознательный, вечно балагурящий Мартин… Martinus non asinus stultussimus (лат. Мартин, не тупой осел)!..

Fortis fortuna adiuvat (лат. Храбрым судьба помогает). Набравшись смелости, разбинтовываю запястье, закусываю нижнюю губу, крепко зажмуриваюсь и… выдергиваю глубоко засунутую иглу катетера из вены.

Стараясь не думать о черном ручейке не останавливаемой крови, обильно пропитывающей некогда белую манжету рукава, щепетильно перебинтовываю вконец распухшее запястье и с лютым остервенением швыряю куда подальше злополучный конус Лаера, после чего начинаю предаваться самой настоящей обиде на предавшего меня наставника.

Воспылав жаждой справедливости, устремляюсь по карнизу прямиком в кабинет профессора Берекли, заявлять о своих неоспоримых правах пациента, закапав полные глаза белладонны.

Уставший от своей крайне выматывающей работы профессор Берекли торопливо собирался домой, но тут неожиданно появляюсь я, преисполненный до краев праведным гневом.

Не дав прилежному семьянину как следует прийти в себя от моего престранного явления с чарующим блеском колдовских глаз, решительно спрыгиваю с подоконника и принимаюсь выражать недовольствование по поводу назначенных мне орально-анальных пыток, не забыв помянуть добрым словом Беспардонную Лярву и бесполезный катетер. Заявив о парализованных руках, исколотых ногах, отбитых мозгах, ноющей пояснице, а также воспаленном кишечнике и кровоточившем подсвечнике, незамедлительно требую себе другого лечащего врача.

- Эдинглойта, что ли? - усмехается профессор Берекли.

Врагу не пожелаешь, попасть в пациенты к напрочь спитому Обгалдырю и его проспиртованному Свиномерку.

- Нет, - гордо заявляю, наклоняясь вровень с лицом профессора Берекли, и говорю ему прямо в глаза, - Спейчери!

- Твой отец приедет не скоро, - бросает профессор Берекли сталью ледяного голоса.

- Мартина Спейчери… - чеканю сталью надменной решительности и самоуверенно заявляю, - Я без пяти минут как врач!..

- И как же ты будешь себя лечить, врач? - спрашивает профессор Берекли, смотря на меня как на полного кретина.

- А так-так! – заявляю невозмутимым тоном.

- Как еще сифилиса не нахватался… Врач! - презренно молвит профессор Берекли и властно добавляет, - Отправляйся на подготовку к операции и одежду в гардеробную сдай - не особенный!

- Чегось?! - ничего не понимая, требую подробных объяснений только что объявленного.

- Тогось, - звучит частая подколка.

- Тогось это чегось? – озадаченно хлопаю глазами.

Профессор Берекли удрученно хватается за голову, тяжко вздыхает, устало опускается на стул и говорит спокойным учительским тоном, что мои желудочные колики являются не чем иным, как язвенной болезнью желудка самого обостренного характера, а посему я был определен на плановую резекцию желудка, от которой несколько дней кряду уклоняюсь самым бессовестным образом, а вконец обнаглев, эгоистично вякую, бездарь безграмотный, обвиняя порядочных людей в жестоком обращении и профессиональной некомпетентности.

Заслышав весомое пристыжение в свой адрес, разом теряю былую спесь и воспринимаю уготованную мне участь с полным смирением, при этом ощущаю, как земля плавно уходить из-под ног, в глазах темнеет… Напряженный разум медленно туманится… Я устал… Я очень устал… Всецело устал… В отличии от моего всебдящего организма!

- Гемофилия! Гемофилия!!! – слышится будоражащее внутри.

Vita pulchra et necessaria (лат. Жизнь прекрасна и необходима). Memento vivere (лат. Помни, что нужно жить). Крепко зажмуриваюсь и болезненно трясу шумящей головой. Будь что будет… Мне все равно… Я устал от всего…

- Хозяин, не поступай так со мной! - отчаянно вопит желудок, - Не поступай так с собой!!!

Mors vicina (лат. Близкая смерть)… Меня качает в сторону. Я начинаю стремительно крениться прямиком на опешившего профессора Берекли.

- Пораскинь мозгами, - требует желудок, - ты ведь не тупой осел!

Omnia causa fiunt (лат. Все происходит по причине). Более чем очевидно, что профессор Берекли прознал про инцидентик того злополучного званого ужина и, кипя от ревности, решил отомстить мне самым изощренным способом.

Да она сама у меня взяла и себе воткнула! В чем я виноват-то? Bos ad aquam tractus non vult potare coactus (лат. Бык, приведенный силой к воде, не хочет пить).

Feminae naturam regere desperare est otium (лат. Надумав женский нрав смирить, простись с покоем). По всей видимости, профессор Берекли рассуждал иначе.

Caesa est invidia (лат. Зависть слепа). Падая на выставленные вперед руки горе-мужа, который заместо того, чтобы приструнить истинную виновницу, отыгрывается на мне, ни в чем не повинной жертве насилия, мысленно прошу у желудка прощения за то, что никоем образом не могу отменить смертный приговор.

- Не будь тряпкой! - гневится желудок и взывает затухающему разуму.

Commodom habitus est, Martinus (лат. Тебя поимели, Мартин). Виновато улыбаюсь, мол, ничего не могу с этим поделать и отчетливо представляю себе неизменное мероприятие, на котором буду главным гостем.

Fata viam invenient (лат. От судьбы не уйдешь). Впадаю в ступор от безрадостной перспективы и было проваливаюсь в глубокий обморок, но тут вконец рассвирепевший желудок берет полную инициативу на себя.

- Да что б тебя! - орет профессор Берекли, вскакивая в свежезаблеванном костюме.

Vivere est militare (лат. Жить – значит бороться). Подстрекаемый рвотными позывами сердито спазмирующего желудка, смело глаголю о том, что мои желудочные колики всего лишь ответная реакция чрезмерной восприимчивости на эмоциональное перенапряжении, коему я постоянно подвергаюсь в стенах нашего доблестного хирургического отделения, а при спокойной обстановочке со мной все в полном порядочке. Также уперто заявляю, что нельзя ставить диагноза без предварительного осмотра.

Чертыхнувшись в полголоса, профессор Берекли швыряет меня на кушетку и со всей дури продавливает живот.

- Вы б хоть температурку померили, - подсказываю обиженным тоном, - а то гоняете токма из клистирной в палату и обратно, а у меня посля той ледяной ржавчины кишки в воспаленке вздуваются, холодаются, одеревеняются!..

Пренебрежительно хмыкнув, профессор Берекли устремляется пониже, силясь нащупать заявленное кишечное воспаление, но в гневном порыве промахивается и остервенело давит на давно переполненный мочевой пузырь. Громко вскрикиваю, чувствуя, как мочевой пузырь устремляется наружу.

- В пробивную перешла, - трактует на свой лад профессор Берекли и нажимает со всей силы, - чувствуешь, как выпирает?

Etiam innocentes cogit mentiri dolor (лат. Боль заставляет лгать даже невинных). Всецело чувствую, что если он надавит еще пару раз в таком же духе, то его пробивная бешенной, обильной струей пробьется наружу и прямиком на него.

Non credere quis (лат. Никому не доверяй). Немедленно вскакиваю с кушетки подальше от садистских рук старого маразматика.

- Нужно срочно оперировать, - с тоской посмотрев на часы, продолжает профессор Берекли, - отправляйся на подготовку.

Age quot agis (лат. Делай, что делаешь). Заметив мой молчаливый скептицизм, профессор Берекли принялся заверять в том, что упрямиться вовсе не следует, ибо иного выхода в моем случае просто нет.

- Сам виноват, - отчитывает он напоследок, - если бы не сбегал кутить, то давно был избавлен от мучений.

Vivere animo (лат. Быть твердым духом). Чего-чего, а избавляться разом от всех мучений я совсем не собирался! Мысленно благодарю своих милых дам за ту всеспасительную отсрочку и клятвенно пообещаю когда-нибудь пренепременно даровать им абсолютную свободу из борделя.

Это была последняя мысль, мелькнувшая в разгоряченной головушке. Мгновением позже теряю контроль над самообладанием вместе со всяким чувством тактичности.

Как бы я не скулил, стоя на коленях, профессор Берекли был непреклонен в своем намерении.

- Промывание желудка все-равно сделать не помешает, - донеслось отстраненное рассуждение.

К слову сказать, в нашем доблестном хирургическом отделении каждый второй оперируемый являлся потенциальным смертником по причине того, что супружеский долг профессора Берекли в очередной раз потерпел полное фиаско. Caeci sunt oculi cum animus alias res agit (лат. Глаза слепы, когда ум занят чем-то другим).

Пока профессор Берекли рвал и метал, выражая свой гнев на несчастных оперируемых, его непревзойденно талантливейший, невообразимо амбициозный ассистент Мартин, наделенный до умопомрачения авангардным энтузиазмом, пару часов назад как слезший с очередной милой дамы и, все ж таки сумевший в споре с самим собой докончить пятую бутылку шампанского по дороге в больницу, тихонько стоял рядышком, отрешенно покачиваясь вперед-назад, с видом пьяной сомнамбулы рассматривал троящиеся в глазах корнцанги и разве что с ног не валился от накатившей усталости бурной бессонной ночи. Vita in motu (лат. Жизнь в движении).

Тем не менее, мы с профессором Берекли считались лучшими потому, что у Второй операционной дела шли вообще из ряда вон плохо.

Ab abusu ad usum non valet consequentia (лат. Злоупотребление не довод против потребления). Всякий раз Обгалдырь со Свиномерком начинали рабочий день с обязательного приема чистого спирта за здравие своих, как правило, переломанных больных, далее возлияния находили свое продолжение в перерывах между операциями. Ближе к обеду спирт во Второй операционной лился рекой вперемешку с кровью и осколками небрежно собираемых костей.

Врагу не пожелаешь загреметь в качестве пациентика в нашу превеселенькую компанию хирургического отделения городской больницы номер три! Правда, в наших во всех смыслах холодных застенках имелась еще и Третья операционная, однако лишь отъявленным счастливчикам удавалось попасть на тот операционный стол.

Заботливый родитель постоянно отлучался в длительные военные командировки, а посему практиковал у нас крайне редко, однако ежели брался хирургийничать, то благоприятный прогноз был гарантирован. Банальное грыжесечение или ампутация при запущенной гангрене все проходило блестяще под твердой рукой добросовестного, все перевидавшего военного хирурга.

Остальным же надобно было обладать исключительной крепостью организма и отменным здоровьем для пребывания в кое-как моющейся больнице практически неотапливаемых палат.

А я вместе со своей дурной кровушкой вообще являлся исключением из правил традиционной медицины и, главным образом, методов всевозможной операбельности, совершенно недопустимых для гемофиликов

Незамедлительно привожу к сведению самый веский аргумент, касаемый хрупкости моего здоровья. Ave, hemophilia (лат. Слава тебе, гемофилия)!

Nulla regula sine exceptione, sed exceptio non imperdit regulam (лат. Нет правила без исключения, но исключение правилу не мешает). Профессор Берекли строго требует перестать выдумывать и отправляться на предоперационную подготовку.

- Тебе ли драматизировать, Мартин? – молвил он строгим отеческим тоном, - Как проходит данная операция ты сто раз видел. Возьми себя в руки.

Barbarus hic ego sum, qui non intelligor ulli (лат. Варваром я здесь кажусь, потому что никто меня не понимает)… Mors (лат. Смерть)! Mors (лат. Смерть)! Mors (лат. Смерть)!!! Nex (лат. Насильственная смерть). Non, non, non (лат. Нет, нет, нет)!.. Non (лат. Нет)!!!

Ne cede malis (лат. Не падай духом в несчастье). Как бы не требовал профессор Берекли, я никоем образом не желал отправляться на убой. Я рыдал навзрыд, потому что треклятая белладонна нестерпимо жгла глаза!

- Эбиглайт уже отработала, - сокрушенно произнес профессор Берекли, посмотрев на часы, - и Бристиэра домой ушла…

Audentes fortuna juvat (лат. Удача сопутствует смелым). Навостряю уши и победоносно улыбаюсь.

Сам по себе профессор Берекли был брезгливый, очень брезгливый, крайне брезгливый. Он предпочитал подвергнуть угрозе смерти вечернего больного, чем осуществить даже срочную операцию запоздалому бедолаге без предварительной операционной подготовки.

- Местера все сделает, - неожиданно звучит радостное умозаключение, - заодно сразу в операционную закатит.

Semper in excremento, sole profundum qui variat (лат. Все время в дерьме только глубина меняется)!.. Mors vicina (лат. Близкая смерть). Поджимаю уши и сотрясаюсь в горьком хохоте.

- Перестань истерить, Мартин, - вспоминает про меня профессор Берекли, - ступай ожидать медсестру. В гардеробную не бегай. Так и быть, одежду можешь в палате оставить, а ночнушка тебе не скоро понадобится. Иди-иди! Скоро увидимся.

Flagiti principium est nudare inter cives corpora (лат. Прилюдное обнажение есть начало развращения). Чувствую, как мороз уже бежит по коже. Крепко съеживаясь, подозрительно кошусь на отменную суровость, с вкрадчивой украдкой приподнимаю лацканы своего любимого пиджачка, делая воротничок высокой стоечкой, и с крайне ревностным видом хватаюсь за верхние пуговицы своей ненаглядной рубашечки.

- Что ты как девственница перед первой ночью? – фыркает профессор Берекли и властно рявкает, - Возьми себя в руки!

Mors seleris (лат. Скоропостижная смерть). В скором времени опорожненное, нагое, озябшее тело загодя прошибает ледяной пот, а дальше поминай как звали…

Pequiescat in pace, Martinus (лат. Покойся с миром, Мартин)!.. Crudeli funere exstintus (лат. Погибший мучительной смертью)!..

- Тебе валерьянки накапать? – участливо предлагает профессор Берекли.

- Угусь… - смиренно киваю, шмыгая носом, - Литров пять, а лучше десять…

Mors voluntaria (лат. Добровольная смерть)… Bonamors (лат. Легкая смерть)…

- А можно я лучше от передозировочки шампанского умру? Ась?.. Ну будьте добреньки, достопочтенный и премногоуважаемый профессор Берекли - озвучиваю последнее желание, - Ну проявите великодушие… С милой дамой под бочком да под крылышком…

- Не мели чепухи и заканчивай со свой тарабарщиной! – грозно рявкает профессор Берекли, - А не то я тебе, помимо резекции изъязвленного желудка, язык ампутирую под самый корень!

- А Вы будьте добреньки!.. - канючу свое.

- Кончай ломать комедию! - приказывает профессор Берекли, - Будь же мужчиной в конце концов!

- И еще четыре рядышком… - канючу ему в унисон, - На скрипучей кроваточке… В горячей постелюшке… Распаленные сытенькие пташечки…

- Отправляйся ожидать в палату, Мартин, - раздается командная интонация сухого врачебного тона, но заметно дрожавшего голоса, который тотчас срывается на командный крик начальствующего, - иначе я тебе х… ампутирую!

Профессор Берекли потеет, краснеет и злобно скрежет зубами. Самодостаточно ухмыляюсь. Scio erit in lecto fortissimus (лат. В постели я силен)!

- Ступай-ступай в палату, - участливо молвит профессор Берекли, - будут тебе после и милые дамы, и шампанское…

Mel in ore, verba lactis, fel in corge, fraus in factis (лат. Мед на языке, молоко на словах, желчь в сердце, обман наделе). Martinus asinus stultussimus (лат. Мартин тупой осел)!.. Stultus stultorum rex (лат. Тупейший из тупых)!.. Es stultior asino (лат. Ты глупее осла)!.. Qui capit uxorem, lisem capit atque dolorem (лат. Кто берет себе жену, тот приобретает горе и несчастья). Agnus Dei (лат. Жертвенный агнец). Почему я должен умирать от возмутительной несправедливости?!

- Мартин… Эй, Мартин, - озабоченно склоняется надо мной профессор Берекли, затем озадаченно опускается на колени, силясь заглянуть в лицо, - с тобой все в порядке?

Nex (лат. Казнь). Immanissimum ac foedissimum monstrum (лат. Толстое вонючее чудовище)!.. Gladiator (лат. Душегуб)!.. Trucidator (лат. Убийца)!..

- Мартин! Мартин! – силится докричаться до меня всполошенный не на шутку профессор Берекли, - Ты меня слышишь? Скажи что-нибудь, Мартин. Мартин!!!

Fortiter in re, suaviter in modo (лат. Твердо в деле, мягко в обращении). Битый час кряду путаясь в то и дело застревающих в напряженном горле словах и в никак не произносимых показаниях, клятвенно обещаю посвятить себя исключительно работе и даже думать не сметь об особях женского пола, в особенности, страдающих острой нимфоманией молоденьких супружниц престарелых профессоров-рогачей.

- Потом бредить будешь, - облегченно выдыхает профессор Берекли, промакивая себе со лба обильно выступивший пот, - после операции.

Fide, sed cui fidas, vide (лат. Доверяй, но смотри, кому доверяешь). Стремительно прерываю отстраненную нить рассуждений, касаемую седатации и премедикации при операбельной устранении пробивной язвы желудка у страдающих душевным расстройством.

- Потома мне до того не будет, - глаголю очевидную суть вещей, - тама навряд ли до того будет!..

- С Кеслером, что ли, сначала посоветоваться? – задумчиво говорит профессор Берекли, растерянно смотря на меня с нахмурено-изучающим видом.

Si vox est, canta (лат. Если есть голос – пой)! Поднимаюсь во весь свой стремительный рост и сердито подбочениваясь, затем начинаю поучительно наступать вперед, звонко чеканя каждый шаг.

- Тама, знаете ли, не как здеся!.. – жестикулирую указательным пальцем, войдя в полный азарт, - Достопочтенный и премногоуважаемый профессор Берекли.

- Кеслер, наверное, давно дома, - молвит профессор Берекли, с откровенной тоской посмотрев в окно, в самую даль, где в окружении малиновых всполохов закатного летнего неба по соседству с домом сумасшедших пребывала психиатрическая лечебница.

В том месте заключения неугодных обществу, а также неверным мужьям, эгоистичным семьям и желающим избавиться от нежелательных свидетелей состоятельным людям, активно практиковал давний друг моего доброго наставника и его закоренелый коллега по профессорскому поприщу. Такой же старый маразматик, одним словом.

- Тама топка-кочегарка!.. – продолжаю активно декларировать я, - Тама бредить некогда!.. Тама огогось!.. Знаете ли, достопочтенный и премногоуважаемый профессор Берекли. Огогось и агагась!.. Ежели не хужее… Тамась…

- Сильно глубоко в наркоз не вводить, - озвучивает ход своих мыслей профессор Берекли, - рот заклеить. Ни в коем случае страховки не снимать, не ослаблять и наблюдать. Да, наблюдать! Постоянно наблюдать.

Quialis artifex pereo (лат. Какой артист погибает)!.. Сокрушаюсь над несправедливостью судьбы и уготованной мне участи, но продолжаю глаголить до сипоты.

- Тамась, знаете как, наблюдают!.. – перебиваю своим рьяным ораторством, - Огогось как наблюдают, достопочтенный и премного уважаемый профессор Берекли!.. Огогось и эгегесь!..

- Я тебе сейчас рот завяжу, если не заткнешься, пустомеля безграмотный! Собственных мыслей из-за тебя не слышу, тупой осел! – обращает на меня внимание профессор Берекли, - Иди-жди медсестру!

Asinus Buridani inter duo prata (лат. Буриданов осел между двух лужаек). По малой нужде хотелось уже нестерпимо сильно, но куда больше хотелось жить. Загодя чувствую принужденную беспомощность и пугающую уязвимость, повторно падаю на колени и захожусь безутешным плачем, затем громкими рыданиями. Треклятая белладонна вступила в жаркую реакцию с солью горючих слез!

- Ну что ты как маленький, Мартин? Хватит, успокойся. Не помрешь! – журит профессор Берекли и снова уходит в свои рассуждения, - Дополнительные страховки потребуются, если не все отделение в помощь. Да, звать все отделение и привязывать всеми имеющимися страховочным ремнями. Рот сразу завязать после промывания желудка. Накачать лошадиными дозами морфия до беспамятства.

Viam supervadet vadens (лат. Дорогу осилит идущий). Перевожу дыхание, усиленно шмыгаю носом и в третий раз захожусь безутешным плачем. Впервые желаю носового кровотечения, но оно никак не начинается, хоть тресни!

В конечном итоге, не выдержав недозволительного упрямства, профессор Берекли хватает меня за грудки с явным намерением силком вытолкать из своего кабинета. Тут я неожиданно ощутил, что от его коренастого тела исходит наичуднейший аромат, разительно схожий с запахом теплого мяса. Жадно сглатываю вспомнив, что дико хочу есть…

Сразу на ум пришел рассказ об отважных моряках и их капитане-китобое. Завидев желанную цель, командир отдал команду брать кита. Незамедлительно экипаж исполнил приказ, а хитрый кит ушел на дно. Сорок дней взятый на буксир кит непоколебимо тянул за собою трос. В конечном итоге, попав в сильный шторм, настоящий китобой остался разом без кита и без корабля. Пятнадцать дней экипаж китобойного судна дрейфовал на четырех шлюпках без еды и воды под палящим солнцепеком. В порыве полного отчаяния моряки решились на самые нечеловеческие меры выживания… Впрочем, капитан сам был виноват в своей жуткой кончине. Versatediu, quid ferre recusent, quid valeant humeri (лат. Долго обдумывай, чего не могут и что могут вынести твои плечи).

Сразу вспомнилось, что первым делом нужно съесть сердце, пока оно горячее и бьется. На самом деле я питаю к мясу самое предвзятое отношение и уж точно не к такому старому и вонючему, которое даже дорогой парфюм не мог сделать аппетитнее. Куда больше хотелось крови. Свежей, горячей, человеческой крови!

Пока профессор Берекли пытался достучаться до осла из ослов во веки веков по имени Мартин, я начал прицеливаться к вожделенной шее с так соблазнительно вкусно надувшейся и заманчиво пульсирующей наряженной артерией. Мысленно жалею, что не имею подходящих клыков.

Fames artium magister (лат. Голод – учитель искусств). Громко вскрикнув, профессор Берекли шарахается в сторону.

- Убирайся в палату, – кричит он, испуганно потирая шею и брезгливо смахивая с лацкана своего пепельно-серого пиджака обильную голодную слюну, - нечисть болотная!

Omnes vulnerant, ultima necat (лат. Каждый час ранит, последний убивает). Напольные часы громко тикают в такт молодому, отчаянно бьющемуся сердцу. Мысленно прощаюсь с милыми дамами, со скрипкой, с кровожадными…

- Мне санитаров позвать?! – гневится профессор Берекли.

Смахивая накатившую слезу, невольно бросаю взгляд на стену и вижу… О чудо!.. Speculum (лат. Зеркало)!..

В аккурат напротив меня в тонкой витиеватой бронзовой оправе висело небольшое зеркало. И как я раньше не замечал его тут? Ах, да! Профессор Берекли никогда же не запускал меня в свой кабинет, ибо нечего низшей челяди осквернять своим присутствием святая святых превеликой профессатуры!

- Зеркало, - всецело обращаюсь, не скрывая высокомерной ухмылки, - кто здесь прекраснее всех?..

Там, по ту сторону серого бездушного мира, населенного алчными людьми, идущими по головам ради презренной выгоды. Там, в безграничных просторах зазеркалья, где ничто не властно принижать меня, где я и только я истинный хозяин своей жизни. Там, вблизи глубин запредельной сакральности неумолимой неизменного истинного бытия бездонной вечности смотрю и вижу… Себя!.. Другого себя… Высокомерного себя… Властного себя… Мстительного себя… Беспощадного себя… Настоящего себя.

- Magister (лат. Наставник)!.. - говорит Другой Я, медленно наступая вперед, - Ejus est nolle qui potest velle (лат. Кто имеет право желать, тот имеет право и отказаться)… Invito beneficium (лат. Благо не дается против воли)... Ergo (лат. Следовательно)… Just ad rem (лат. Право на вещь)… Non (лат. Нет)!.. Martinus non est in te (лат. Мартин не принадлежит тебе)… Reus iisdem privilegiis utitur, quibus et actor (лат. Ответчик пользуется теми же правами, что и истец)… Reus in exceptione fit actor (лат. Возражая против иска ответчик становится истцом)… Nihil inultum manet (лат. Ничто не остается неотмщенным)!.. Memento quod (лат. Помни об этом)!.. Qui usque tandem abutere patentia nostra (лат. Ну и долго ты собираешься испытывать наше терпение)?.. Memento quia pulvis es (лат. Помни, что ты прах)…

Окончательно вжавшись в стену, профессор Берекли креститься дрожащей рукой и напряженно застывает, озадаченно таращась на меня испуганно-остекленевшими глазами. В отличие от меня, Другой Я оказался более убедительным.

- Elegantia juris (лат. Юридическая тонкость)!.. - вставляю свои пять копеек, артистично разводя руками и решительно отступая назад, - Esse genus (лат. Будьте любезны)!.. Не доводите до греха… Te quaeso rogo (лат. Прошу Вас, пожалуйста)… Достопочтенный и премногоуважаемый профессор Берекли.

- Очень надо мне об тебя руки марать! – с омерзением фыркает белый как полотно и взмокший до нельзя профессор Берекли, - Лечись как хочешь, сучонок полоумный! Три дня тебе даю, и чтоб ни шагу из больницы! А если хоть раз увижу, как ты скулишь и корчишься, то без всяких нареканий отправлю на операционный стол, а перед этим собственноручно тебе побрею тупой бритвой и промою под чистую! Лично две трубки засуну, одновременно и без всякого вазелина! И только повозникай мне!

Силясь представить себе ту промывательно-опорожнительную картинку, я крепко задумался над тем, можно ли вообще такое проделывать с живым существом и озадаченно уставился на доброго наставника, однако вид у профессора Берекли был более чем убедителен.

Наверное, в прошлой жизни он был инквизитором! И в те далекие времена проделывал со мной нечто подобное, прикипев лютой ненавистью, когда мы были по разные стороны баррикад.

Нервно сглотнув, я не стал вдаваться в подробности сего чудо-способа мгновенной подготовки к операции, а незамедлительно устремился в пыльное уединение, шаткая дверь которого ни в какую не желала открываться.

Вспомнив о том, что палата замкнута изнутри, иду догонять профессора Берекли, во весь опор спешившего домой. Увидев мое виноватое смущение, тот самодовольно заулыбался. Сердечно извиняюсь за непростительную дерзость и прошу дозволения воспользоваться окном его кабинета.

Покрутив у виска, профессор Берекли отмыкает кабинет и скептично качает головой на то, как я в осторожной грации по узкому обветшалому карнизу, по осыпающимся выступам трухлявых кирпичей небрежной кладки с огромными прорехами зияющего из них почернелого гнилого дерева сруба здания бывшего барака для тюремных поселенцев из недавней древности, отчаянно-заядлым каторжным канатоходцем устремляюсь прямиком в палату.

Глава 4

Tempori parse (лат. Береги время). Итак, мне дано три дня. Очутившись в спасительных застенках своей камеры-одиночки, я принялся хаотично думать над теперешним положением вещей.

Я прекрасно понимал, что нужно всего лишь продержаться до возвращения заботливого родителя, и тогда нависшая угроза безжалостной расправы спятившего ревнивца минует, однако у меня не было столь щедрой временной роскоши, а было всего-навсего три жалких дня и полная ограниченность больничным заключением под надзором немногочисленных, но порой крайне бдительных и весьма жестоких тюремщиков. Ad augusta per angusta (лат. Через теснины к вершинам).

К слову сказать, помимо моей никчемной кровушки, из-за которой малейший след от иглы грозил перерасти в незаживающий синяк, а самый безобидный порез мог стать причиной не останавливаемой направленности самого фатального исхода, во мне имелась страшная непереносимость большинства лекарственных препаратов неприродного химического состава, а посему лечили меня исключительно травками, ягодками и всем таким прочим, что современная медицина не шибко сейчас одобряет, ибо все то антинаучно, а стало быть, совсем не помогает. А мне почему-то помогало. Возможно, потому что я сам был антинаучен по своей природе естества, а возможно просто эра химических чудо-лекарств всецело захватила бурным азартом алчные сердца превеликих светил медицины, и те горе-доктора ринулись сотрудничать с хитрыми фармацевтами, делая более чем прибыльный бизнес, но нисколь не думая о побочных действиях назначаемых чудо-лекарств быстрого и точечно направленного действия.

При всем при том, заботливый родитель за неимением во время ожесточенных боев под рукой тех самых чудо-лекарств зачастую использовал в полевых лазаретах военных гарнизонов самые сподручные средства и примитивные снадобья, такие как соленые повязки, порох, огонь, болотный сфагнум, общеукрепляющая железница. И это спасало жизни многих смертельнораненных солдат!

Горячо любимая маменька же верила исключительно в целебную силы природы, да и сама собой являлась целебной силой. Она умела снимать боль руками и заговаривать прядомые ей нити.

Подумать только! В наш уходящий девятнадцатый век, когда медицина неумолимо несется в кромешную пропасть нещадно-алчной фармацевтики, обезболивает наложение рук, раны мгновенно затягивает заговоренная пряжа, а болезни лечит лопух и подорожник! Ipso facto (лат. В силу самого факта).

В свою очередь, я был более чем знаком со школой траволечения, с самого моего детства, а в юношеском возрасте рьяно проникся костоправным делом.

Ulsus gastrica (лат. Язва желудка)… Ulsus gastrica (лат. Язва желудка)… Сопоставив кое-что с кое-чем, я приступил к самым решительным действиям.

Как раздобыть крайне необходимое, не имея возможности выйти на улицу? Просить профессора Берекли о временной амнистии из концлагерного заключения было равносильно приведению смертного приговора в незамедлительное исполнение с премедикацией в виде применения двух резиновых трубок опорожняющего характера пыточной направленности. Однако ж, в хладных застенках нашего доблестного хирургического отделения обитало одно существо, с коем можно легко договориться о любой услуге и за крайне мизерную цену. Pecuniae oboediunt omnia (лат. Деньгам повинуется все).

Осторожно высовываю нос в утренний полумрак больничного коридора и на всех парах мчу мимо Кровососущей Гарпии, исполняющей в ту ночь обязанности дежурной медсестры.

Отворив скрипучую дверку стерилизационной, вижу помощника хирурга Второй операционной. Молодой, хорошо упитанный ассистент Уильяма Эдинглойта до предела измотан непреодолимо тяжелым трудовым днем. Утомленный под конец непосильной деятельностью сверхурочной работы сидит он, уронив взмокшую голову и хрюкает на все лады в обнимку с холодным стерилизатором, в котором тщательно стерилизуется хирургический инструментарий и дренажные трубки. Из приоткрытого рта, по пухлой губе стекает вязкая слюна. Серая роба ассистента хирурга в пятнах блевоты. Рядом с плитой стерилизуются разбросанные по столу разнообъемные шприцы и банки для дренажирования. На полу валяются склянки с заспиртованным медицинскими нитями. В полуопустошенных склянках под завинченными жестяными крышками ленивыми острицами и ленточными червями плавает шелк и кетгут. В опустошенных от спирта склянках без крышек шовный материал не плавает.

О, Свиномерок, будь благословенно твое собутыльничество с Обгалдырем во веки вечные! Вне себя от радости, начинаю растормаживать своего собрата по вспомогательному врачебному поприщу. Похлопав на меня полупьяными глазами, Свиномерок возмущенно икает. Добродушно улыбаюсь и совершенно по-дружески предлагаю тяпнуть по рюмашке.

Non est culpa vini, sed culpa bibentus (лат. Виновато не вино, а виноват пьющий). Удивленно хрюкнув, краснощекий, до безобразия полный, до невообразимости опухший, до нельзя воняющий затхлым спиртовым перегаром малый радостно улыбается, а вскоре чокается со мною мензуркой чистого спирта. Хлопнув оную рюмашку, крепко зажимаю себе рот, дабы не пошло в обратку.

Cognosce te ipsum (лат. Познай самого себя). Одержав победу над разборчивым горлом, изучающе проникаюсь щиплющим ощущением от устремляющегося вниз по пищеводу спирта.

Porta itineri longissima (лат. Труден лишь первый шаг). Со словами: «Между первой и второй!» несказанно оживившийся Свиномерок начисляет еще по рюмашке. Поспешно чокаюсь и повторяю необходимую дезинфекцию. На этот раз обжигающий спирт идет мягче и нежнее. Осушив третью мензурку, всучаю Свиномерку деньги, желая отправить его за селедкой и кусковым сахаром.

- Давай заодно еще и бутылку куплю! - участливо предлагает брызжущее слюной хрюканье.

- Как хочешь, - говорю безразличным тоном.

Serva me, servabo te (лат. Выручи меня, я выручу тебя). Радостно кивнув, Свиномерок ликующе брызжет слюной и стремглав несется за неожиданной выпивкой и закуской, а вскоре притаскивает две наижирнейшие селедины, килограмм пять деревенского сахара и три литровые бутылки абсента.

Пока Свиномерок дрожащими руками воюет с откупориванием бутылки, бросаю за щеку кусок сахару и подхожу к еле теплой плите. Открыв железную крышку стерилизатора, достаю из холодной воды один из тщательно стерилизуемых ножей подлиннее и начинаю полосовать им селедку.

- Мне достаточно, - учтиво отказываюсь от бутылки крепкого зеленого содержимого, радушно протягиваемой мне пухлой треморной рукой, - премного благодарствую, мил друг Морис, оставь себе…

Vinum animi speculum (лат. Вино – зеркало ума). Оставив жадно пьющего Свиномерка с одиночку вызывать зеленую фею, спешу в свою укромную камеру-одиночку начинать истинное лечение. По пути понимаю, что несколько переборщил со спиртом, ибо данное обеззараживающее средство премедикационного характера рьяно возжелало высвободиться наружу, но уже через запасной выход.

Primus inter pares (лат. Первый среди равных). Разом наплевав на прибывающих толпиться и корчиться после утренней очистительной, влетаю в заветную комнатку. Повесив на бегу на ржавый штырь остова для должной тут раковины холщовую сумку с бережно завернутой в пожелтевшую газету нарезанной селедкой и кульком кускового сахару, едва не поскользнувшись на свежей лужице жидких испражнений без всякого стеснения занимаю едва освободившийся унитаз. Не обращая никакого внимания на подтирающегося лоскутом отреза бурой застиранной пеленки, блаженствую наиприятнейшему освобождению от губительного лечения профессора Берекли.

Bonum initium est dimidium facti (лат. Хорошее начало – половина дела). Частично избавив свой воспаленный кишечник от скопившейся ржавчины, а организм от отравительных инъекций, заботливо отерев вновь закровоточивший подсвечник носовым платком, гордо шествую мимо жмущихся в очереди предоперационных. С большим изумлением смотрят они на мою селедку и раскрытую сумку сахара, кто-то завистливо сглатывает голодную слюну.

- Non ducor duco (лат. Я не ведомый, я сам веду)!.. Себя надобно, прежде всего, слушаться… Себя!.. - даю им дельный совет и смачно разгрызаю кусочек сахару.

Бросив напоследок остолбеневшей толпе: «Martinus non asinus stultussimus (лат. Мартин не тупой осел)!..» гордо шествую в самый конец темного коридора, где полы никогда не моются.

Dulcia non novit, qui non gustavit amara (лат. Тот не знает сладкого, кто не испытал горького). Страшно маюсь зверской жаждой, но продолжаю упорно грызть сахар и жевать солонючую селедку. Желудок жалобно стонет, пересохшее вконец горло отчаянно просит глотка воды. Заверительно объясняю, что воды сейчас категорически нельзя, иначе все излечение пойдет на смарку. Всячески вопрошаю потерпеть до завтрашнего утра.

Bonus animus in mala re dimidium est mali (лат. Хорошее настроение в беде наполовину уменьшает беду). Развлекаюсь игрой в солнечных зайчиков посредствам своего серебряного портсигара, направляемого на лица курящего в больничном дворике медперсонала, в частности, на миловидно-ехидные личики двух молоденьких курв-уборщиц, смолящих каждые полчаса кокетливо выхихиканные у любвеобильных санитаров папиросы.

Cogitato quam longa sit hiems (лат. Думай наперед, какая долгая зима). Пахитосок в портсигаре имеется немного. Приободряюсь всевысвобождающим песнопением. Выхожу на прогулку в шумный коридор.

Incedo per ignes (лат. Шествую среди огня). Временами выслушиваю суровые порицания от низшего и старшего медперсонала о нарушении больничного режима. Порой доносятся и покрикивания Кровососущей Гарпии о моем недозволительном нарушении ее кровосдавательного регламента.

Веду словесный поединок, делая основной упор, ни сколько на свои права пациента, сколько на врачебные предписания доктора Мартина Спейчери, за что получаю характеристику совершенно невменяемого с дальнейшим стукачеством на мое несносное поведение.

Тяжелой, суровой поступью шагает ко мне профессор Берекли. В это время я, вконец изнуренный иссушающей жаждой и нытьем болезненно стонущего желудка, обессиленно сижу на натоптанном полу больничного коридора и, прислонившей спиной к обшарпанной стене, тяну песню о черном вороне. С большой увлеченностью, с видом смертельнораненного на поле боя, вкладываю весь душераздирающе-вдохновенный порыв в сие печальное песнопение…

- Ка-алена стрела вен-ча-ла… - отстраненно выдаю из последний сил, смотря в никуда ничего не видящим взором, - Среди битвы ро-ко-вой…

Скептично посмотрев на столь убогое зрелище, профессор Берекли резко возвращает меня в реалии, прочистив мгновенно оглохшие уши своим привычным лексиконом начальствующего, затем говорит сухим врачебным тоном не страдать… ерундой, а смиренно принять уготованную участь.

- После мисс Эбиглайт отправляйся мисс Бристиэре, - добавил он с тяжким вздохом, хмуро посмотрев на простирающейся подле меня солено-сладкий пикничок, - пусть желудок тебе промоет.

- Ты добы-ы-ычи не дожде-е-ешься!.. – моментально затягиваю с внушительным видом, - Черный ворон… Я не ТВОЙ!

На этой лаконично-бунтарской ноте ревностно сворачиваю свой целебным пикничок и неуклюже поднимаюсь на затекшие ноги.

Beatitudo non est virtutis praemium, sed ipsa vertus (лат. Счастье не в награде за доблесть, а в самой доблести). Вытянувшись во весь свой стремительный рост, наклоняюсь прямо к скептично нахмуренному лицу и смотрю не мигая. Не сводя пристального взгляда, медленно наклоняю голову к левому плечу, чуть сощуриваю правый глаз и неспешно улыбаюсь. Профессор Берекли краснеет, потеет. С лукаво-кровожадной ухмылкой неспешно отвожу голову от плеча, чтобы наклонить к плечу правому, рука тем временем тянется в карман.

Potes meos suaviari clunes (лат. Поцелуй меня в зад)!.. Громко хрустнув кусочком сахара у самого кончика широкого толстого носа, самодовольно наблюдаю за тем, как испуганно отпрянув от моих кровожадных зубов, профессор Берекли со всех ног пошагал ни соло нахлебавшись восвояси.

- «А с длинными клыками было бы в разы убедительнее», - с усмешкой подумал я, наблюдая за тем, как профессор Берекли испуганно поглядывая в мою сторону, осеняет себя на ходу крестным знаменем.

Vis medicatrix naturae(лат. Целительная сила природы). Дожевав и догрызя соленую сладость, я стал подумывать о последующем шаге моего стремительного излечения. Необходимые лекарства у меня были. Вон они, прямо под носом! Да только в зоне недосягаемости.

Medicina quondam paucarum erat scientia herbahum (лат. Медицина когда-то была наукой о травах). С жадной тоской смотрел я сквозь матовое стекло запыленного напрочь заляпанного окна на изобилие легкодоступного лекарства самого широкого спектра действия и с полным отсутствием риска побочных эффектиков.

Matricaria chamomilla (лат. Ромашка аптечная). Так соблазнительно притягательно дразнила она меня. Всесторонне освещаемая серыми красками едва-едва занимающегося летнего утра бесхозными пучками лежала она среди больничного дворика, но!..

Pacta sunt servanda (лат. Договоры должны соблюдаться). Согласно договору, я не имел права собрать сие целебное растение, ибо оно произрастало вне моих тюремных застенков, а приобретение славы рецидивиста, не сулило ничего хорошего, кроме пыток святой инквизиции да приведения смертного приговора в незамедлительное исполнение.

- Думай, Мартин! Думай, миленький… - стукаюсь лбом о заплесневелую стену блекло-зеленой осыпающейся штукатурки.

Acquietatus (лат. Освобожденный от ответственности). А что, если это буду не я? И вообще, не пойман – не вор! Лежи, лежи, моя хорошая… Подсыхай, родимая… Миленькому Мартину на доброе здоровьечко…

Без всяческих угрызений совести, бесстрашно устремляюсь в звеняще-дребезжащее, рассохшееся от старости окошко.

Absque impetitione vasti (лат. Без ответственности за порчу). В ярких лучах восходящего солнца не я гордо шествует по больничному коридору, неся в руках огромный сноп целительной ромашки. В малиновой промозглости бездушного больничного коридора, ковыляющая в свои Фекально-кафельные владения Злобный Орк испуганно вскрикивает и хватается за сердце.

Что еще делать старой деве пожилого возраста, кроме того, как в четыре утра приходить на работу? Не я приветствует Злобного Орка нижайшим поклоном всепочтения и в вежливой тактичности просит великодушно предоставить ведро, крайне необходимое мне для приготовления нужного снадобья.

Перекрестясь сильно дрожащей рукой, Злобный Орк со словами «Свят, свят, свят…» скрывается за слетевшей с последней петлицы дверью Фекально-кафельных владений, а через мгновение выставляет за дверным проемом целых два практически чистых ведра, после чего поднимает на меня голову, громко вскрикивает и скрывается с концами. Впервые в истории нашей клистирной вечно приотворенная дверь закрылась наглухо! Правда, от тех испуганно-настойчивых усилий, подкрепленными вкрадчивым бормотанием: «Иди, иди отсюда, уходи… Свят, свят, свят…» пригвожденная табличка слетела напрочь.

Divide et impera (лат. Разделяй и властвуй). Что ж, миленький, дело теперь остается за малым.

Расположив душистый сноп, частично на полу своей камеры-одиночки, частично у себя на коленях, со скоростью света принимаюсь общипывать пожухлые корзиночки скромного цветка неоценимой пользы, бросая сие лекарственные ингредиенты в тщательно отертую утку.

Periculum in mora (лат. Опасность в промедлении). Дождавшись открытия туалета, бешенным аллюром несусь к заветному сливному бачку.

Mea vita, mea leges (лат. Моя жизнь - мои правила). Громко гремя и звеня отмытыми ведрами внезапно появляюсь в нашей вяло работающей столовой, где незамедлительно прошу предоставить мне самого крутого кипятка, а также трехлитровый чайник оного и столовую ложку.

Прежде сонные работницы кухни озадаченно переглядываются промеж собой. Украдкой перекрестившись, принимаются они метаться в жарком чаду горящих плит, подкрепляя свои действия вкрадчивым шепотом. Судя по всему, пришло время утренней молитвы.

Получив дымящийся чайник, не удерживаюсь от соблазна и, крепко припав к железному носику, принимаюсь жадно глотать крутой кипяток, не обращая никакого внимания, как тот беспощадно обжигает напрочь пересохшееся горло.

Резко оборвавшись на полушепоте, набожные работницы кухни застывают как вкопанные, а после, проводив меня взглядом, повторно осеняются крестным знаменем и замирают до полного моего ухода.

Тем временем в больничные ворота въезжает роскошный экипаж, запряженный четверкой лошадей. Золотые лучи взошедшего в зените солнышка так и сияют на черных лоснящихся боках длинногривых чистокровок.

Отпустив экипаж, профессор Берекли заторопился во внутрь трехэтажного здания Третьей городской. Этим погожим солнечным утром он пребывал в самом лучшем расположении духа. Видать, в постели с Сибиллой все ж таки что-то получилось!

Улыбаясь мыслям о запланированных на этот день операциях, важно прошествовал он к своему кабинету и тут… видит меня. Меня два часа кряду как сидящего под лакированной дверью его кабинета и старательно мычавшего себе под нос ободряющую песню о черном вороне. Primo duluculo surgere saluberrimum est(лат. Вставать с рассветом очень полезно).

Завидев это воинственное зрелище, профессор Берекли дрогнул и разом побледнел. Возможно, на то повлиял пленительный эффект белладонны в моем решительно-обворожительном взоре или имели месту быть какие другие причины, но он уставился на меня точно кролик на удава, а испуганно перекрестившись, смиренно застыл.

С видом преданной собаки, вопрошающе тяну руку, внемля о помощи виноватой улыбкой. Добрый наставник не отказал.

С горем пополам поднимаюсь с низкого, жесткого, неудобного пола и начинаю резко покачиваться, страшно шатаясь из стороны в сторону. Настороженный профессор Берекли то втягивает голову в плечи, то прикрывается от меня руками.

Силясь обрести хоть какую-то способность твердо стоять на порядком затекших ногах, наконец-то упираюсь рукой о ближайшую стену.

Обретя привычную стойкость по жизни, смотрю профессору Берекли прямо в ошарашенные глаза и требую предоставить мне трехлитровую банку наисвежайшего гречишного меда.

- Сии врачебные рекомендации доктора Мартина Спейчери, - заявляю напоследок.

Это безоговорочное требование и сверхнеоспоримые слова вызвали брезгливый смешок в адрес доктора Мартина Спейчери. Далее с надменной холодностью, в суровости голоса начальствующего прозвучало, что я не только тупой осел, а еще и полоумный кретин, страдающий приступом мании величия. Тут я как-никогда понял, что профессор Берекли никоем образом не воспринимает меня в серьез. А зря!

Calamitas virtutis occasio (лат. Бедствие – пробный камень доблести). Возмутившись до предела, я в сердцах заявляю, что моя альтернативочка намного эффективнее, нежели его операбельная резектабельность. Дальше за меня продолжил Другой Я…

Перестав трястись вжавшись в стену, профессор Берекли машинально промакивает себе с морщинистого лба и обвислых щек ледяную испарину, затем косится на замолчавшего меня, украдкой крестится и обещает предоставить все требуемое и в нужной пропорции.

Quo timoris minus est eo minus ferme periculi est (лат. Чем меньше страх, тем меньше опасность). Несказанно окрыленный очередной победой, спешу в свою палату-одиночку ждать бесплатную доставку.

Не прошло и часа, как Беспардонная Лярва швыряет мне в руки заветную банку, но что я вижу?! Что… Что… Что это такое?!

То оказался совершенно не тот мед, к тому же сильно засахаренный. Scrofa stercorata et pedicosa (лат. Грязная и завшивевшая свинья)!..

Non progredi est regredi (лат. Не идти вперед, значит идти назад). Кипя от праведного гнева, шагаю по прямой мимо обшарпанных дверей неотапливаемых палат неплатежеспособных, мимо Кровососущей Гарпии, мимо пустого поста дежурной медсестры, мимо палат лежащих на вытяжках пациентов Обгалдыря со Свиномерком. Сердито шагаю в южное крыло доблестного хирургического отделения, в крыло платных палат элитных больных профессора Берекли.

Из Первой операционной молодой шельмец выкатывает каталку со свежепрооперированным, полностью прикрытым простыней. Следом в усталой невозмутимости выходит профессор Берекли. Ofallecem hominum spem (лат. О обманчивая надежда людей)!

Ни взирая на заслуженный перекур после напряженной работы, закатываю эпатажную сцену, верезжа во весь голос про то, что мне предоставили дешевый аналог предписанного лекарства, да еще и весьма просроченного содержания.

Чертыхнувшись в полголоса, профессор Берекли схватился за лысеющую со лба и с затылка голову, напрочь испещренную за эти дни сединами в районе ушей, и мученически закатил бесцветные глаза.

Доставив больного на сохранность в ожидание родственников, молодой шельмец получает неожиданное задание от старшего по званию и удивленно таращится на меня.

- Только попробуй принести не то, что требуется, шпындрик малодушный… - тактично киваю, смотря в упор на белокурую исполнительность, - Только попробуй…

Громко сглотнув, всепонимающий парень наспех крестится и на всех парах пролетает мимо учтиво кивающего, разулыбчивого меня.

Quem medicamenta non sanat, natura sanat (лат. Кого не излечивают лекарства, излечивает природа). Не до конца пришедший в себя от первого этапа лечения желудок афонарело принимает первую ложку меда и болезненно морщится от последующего вливания ромашкового отвара. Зато кишечник, распаленный прежде выпитым кипяточком, всецело внемлел целительной силе природы и резко пробудился к оздоровительной работе, благо туалет все еще был открыт для длиннющей очереди предоперационных. И откудова их сегодня столько? Не иначе как Вторую городскую прикрыли на ремонт? Как бы то ни было, а поток предоперационных все прибывал и прибывал вплоть до самого обеда.

Motus vita est (лат. Движение - это жизнь). Вплоть до самого обеда миленький Мартин все бегал и бегал за заветную дверку, проклиная по чем свет стоит доброго наставника за, что тот заключил меня в самую дальнюю от туалета палату.

Post prandium stabis, post cenam ambulabis (лат. После завтрака постой, после обеда погуляй). Очистившись сполна от убийственной скверны, чуть не обделавшись в крайний раз, самоуверенно шагаю в Фекально-кафельные владения.

Перегруженная внезапно свалившимся объемом опорожняющей работы, Злобный Орк при виде премило улыбающегося меня зашлась нервной икотой.

Ut salutas, ita saluta beris (лат. Чтобы вас приветствовали, будьте приветливы). Под примитивную молитву: «Свят, свят, свят…» хрипатого, то и дело икающего голоса, покидаю сие царствие калового смрада, бдительно обходя топи фекальных луж и мастерски лавируя меж подтеков жидких испражнений. Победоносно улыбаюсь ожидающим и дождавшимся, ликующе поигрываю на хочу крошечной резиновой грушей и жестяной коробочкой вазелина. На любой вкус и цвет у клистирной медсестры имеется все, главное, попросить хорошенечко!

Наполнив безвозмездно подаренную спринцовочку целебным отварчиком, скептично осматриваю проживавшее в соседстве со мною спальное ложе.

Qui quaret, repent (лат. Кто ищет, тот всегда найдет). В который раз боязно передернувшись от бурых пятен посеревшей от времени рваной простыни, отправляюсь вновь радовать своим присутствием Злобного Орка, на этот раз с целью выпросить тряпку для мытья полов.

Hygiena amica valetudinis (лат. Гигиена – подруга здоровью). Заглотнув от души душистенького отварчику, более-менее удобненько размещаюсь на собственноручно вымытом полу и начинаю помогать своему все еще воспаленному кишечнику.

Вазелинчик нежно успокаивает ранее истерзанный подсвечник, тепленькая струй-ка несказанно радует чистенькие кишки, да и строптивый желудок ведет себя вполне миролюбиво. Всем по нраву столь мягкое, приятненькое леченьице.

Силясь не обращать внимания на тошнотворную вонь, исходящую от гнилого пера рыхлой подушки, стараюсь всецело ощутить оздоровительный эффектик, параллельно пробуждая перепуганный недавными ужасами мозг к блаженной умиротворенности, а инстинктивно напряженное тело к успокоению и всераслабленности. Bellum cum te ipso (лат. Война с самим собой).

Bene vincit, qui se vinsit (лат. Дважды одерживает победу тот, кто властвует над собой). Вскоре блаженно засыпаю.

Глава 5

Уже ко второй половине дня чувствую себя в разы лучше. Несказанно обрадованный своей беспроигрышной тактикой излечивания, насвистываю под нос всевозможные песенки, похлебываю ромашковый отварчик и выскребаю под чистую банку меда.

Доскребав до самого донца, заливаю банку до краев ромашковым отварчиком и жадно осушаю сей сладенький чаек залпом. Утеревшись рукавом, невольно понимаю, что кисти рук давным-давно вернули себе былую гибкость, да и изорванные вены ничуть не изливаются в жуткие синяки. Vivere natura es iconveniente ramarent mortales, medica nil opus esset tope (лат. Если бы люди были склонны жить сообразно с природой, не нужна была бы медицинская помощь).

Слизав с исколотой кожи невпитавшийся мед, начинаю победно ликовать, всестороннее и на все песенные лады. И даже дежурная медсестра, коей сегодня являлась та некогда ошарашенная с грязной мыльной ватой, была не в силах совладать с тем душевным порывом восторженной радости.

Несколькими минутами позже на мое коридорное ликование принялись притягиваться пробудившиеся от снотворного сна обитатели.

Effectrix eloquentia est audientium approbation (лат. Внимание слушателей создает красноречие). Завидев вокруг себя заинтересованную публику, захожусь в еще большем песенном порыве своей громкоголосой души, а после начинаю ублажать крепко заинтересованную мною публику всеподробнейшими методиками исцеления организма посредствам безопасной альтернативочки, а также волшебством, так интересовавшей меня хиропрактики, строго-настрого запрещенной законом, ибо быстро помогает!

Custos morum (лат. Блюститель нравственности). Кто-то скептично качает головой, кто-то встревает в жаркие споры, а кто-то сосредоточенно внимает моим вдохновенным речам. Во всяком случае, равнодушных нет!

Даже Ватная Ошарашенка, даже Кровососущая Гарпия, и даже Беспардонная Лярва не в силах разогнать болящих по палатам, а ее грозное рявканье, что сон есть, в том числе и для неисправимых нарушителей больничного правопорядка, наилучшее лекарство, находит в лице меня незамедлительное оспаривание, в виде пояснительного разъяснения, что сон в этих тюремных застенках лично мне грозится поутру неожиданно перерасти в утреннюю экзекуцию посредствам двух резиновых трубок карательно-промывательной направленности с последующим принудительным сном в операционной, который стремительно перерастет в сон вечный.

- А мне того совсем не надобно! – заявляю во все услышанье, - Martinus non asinus stultussimus (лат. Мартин не тупой осел)!..

Super omnia veritas (лат. Истина превыше всего). Тут я принялся давать всеподробнейшее описание работы нашего доблестного хирургического отделения, старательно глаголя вконец заинтересованной мною публике про то, что данное место представляет собой не только грязный клоповник, но и убийственный морильник, из которого у них, в отличие от меня, есть шанс уйти абсолютно живыми, стоит лишь написать нехитрую расписочку, текст которой я незамедлительно отдекламировал всем желающим. Не знаю откуда, но я его распрекрасно знал! А еще я даже не думал, что люди последуют моему совету. Нет, я, конечно, мечтал учинить революцию, но даже представить себе не смел, что свершу ее в нашей Третьей городской!

Bellum omnium contra omnes (лат. Война всех против всех). Эта ночь в доблестном хирургическом отделении была во истину Варфоломеевской, стремительно переросшая в утро Стрелецкой казни, ибо внемлющие моим правдивым речам отчаянно рвались на свободу. Всестороннее противились они своей назначенной участи. Силком загоняли их в клистирную, силком укладывали на каталки, силком затаскивали обратно в операционные.

Debellare superbos (лат. Подавлять гордыню непокорных). Да-а… Такого сверхэмоционального зрелища я еще не видывал, однако быть отстраненным наблюдателем, грянувшим во весь голос гимн свободных рабочих, долго не пришлось.

Совсем скоро ко мне пришагал раскрасневшийся до черноты, распотевшийся до глубины профессор Берекли. Оглушительное лязганье злобно скрежещущих зубов его страшным эхом разносилось по коридору.

Протерев испарину с более чем лысеющих лба и макушки, он дал мне доходчивое наставление впредь держать свой длинный язык за зубами, иначе я, охальник своенравный, могу незамедлительно лишиться оного. Все ж таки какая-то вреднючая медсестра на меня настучала, что б у нее язык отсох! У всех твоих!

Остудив свой начальствующий пыл, профессор Берекли принялся заверительно внушать нежелающим лечиться, что этот красноречивый мальчик тут просто на временном пребывании, пока его отделение закрыто на ремонт.

Qui a multis timetur, multos timet (лат. Тот, кого многие боятся, сам боится многих). Тотчас забыв о грозном предостережении, возмущенно заявляю, что в нашей больнице нет психиатрического отделения. Тактично промолчав, профессор Берекли совсем по-недоброму посмотрел на меня и с нарочитой внимательностью принялся изучающе приглядываться к серебряным пуговицам моего расшитого витиеватым узором жилета.

Cave ne cedas (лат. Будь осторожен, чтобы не упасть). Испуганно поджав уши, пулей несусь в спасительную камеру-одиночку. С крайне ревностным видом застегиваю на бегу пиджачок своего яркого костюмчика.

Выждав, когда мстительный агрессор уйдет на очередную операции, крадучись спешу на первый этаж, слезно вымаливать у ненасытных работниц кухни кастрюльку вкусненькой овсяночки и десяточек бутербродиков со свежим сырочком и сливочным маслицем.

Experientia docet (лат. Опыт учит). В Запретных далях мое мастерское обаяние всегда безукоризненно срабатывало с нашей поварихой Клавдией, почти также сработало оно и с теми двумя, как выяснилось, весьма набожными натурами.

Краем глаза наблюдая за все еще царившие бунтарские страсти рьяного неподчинения врачебным указаниям, мышкой проскальзываю в уберегающие застенки палаты-одиночки и вижу… О ужас ужасов!.. Прямо на меня смотрят огромные кресты, налепленные на стекла окна пожелтелым пластырем.

Primus in orbe deos fecit timor (лат. Богов первым на земле создал страх). Кое-как оторвавшись от треклятого зрелища, я решил начать бороться с фобиями и задернул ветхие, пыльные тряпки марлевого тюля влажных занавесок, щедро окропленных святой водой, а заодно зачем-то увешанных чесноком. Благо, намоленная соль у порога мне ни по чем!

Edimus ut vivimus, non vivimus ut adamus (лат. Мы едим, чтобы жить, а не живем, чтобы есть). Переведя дыхание, принимаюсь кормить голодный желудок клейкой полезненькой овсяночкой. Первая ложка прижилась как родная, вторая проскочила как по маслу, третья, четвертая… Осторожный перерывчик на бутербродики… С часок погодим… Не торопись, Мартин… Не торопись, миленький… Ежели в обратку пойдет, то все!.. Пиши пропало!.. Так что не торопись… Спокойненько… Спокойненько… Вдох-выдох… Вдох-выдох…

Copia ciborum subtilitas animi impeditur (лат. Избыток пищи мешает тонкости ума). Час за часом присмиряю яро требующий еды желудок отваром ромашки. Кишечник тактично помалкивает.

Вскоре, не выдержав сего требовательного бунта и молчаливой забастовки пищеварительной системы, в который раз крепко разобидевшись на доброго наставника, я начал распевать всяческие фривольные песенки, а в скором времени перешел на первоначальную классику.

- Я еб…ся лучше гуся!.. – распевал я, не жалея связок громкого горла.

Прямо там, в коридоре с протяжно стонущими каталками отходящих от наркоза. Там, в гомоне кое-как прикрытых дверей воющих и бредящих палат с приходившими в себя после операций. В этом оглушительно-ужасающем сумбуре туманности сознаний не хватало только звуков скрипки. Для полной антуражности отталкивающей атмосферности не хватало только моей будоражащей Жанет! Она бы произвела здесь умопомрачительный фурор своей невидимой завораживающе-мистической грацией витиеватости звучания к благосклонной союзности скрипичного смычка. Tranit sua quemque voluptas (лат. Каждого влечет своя страсть).

Мой похабный репертуарчик сразу привлек к себе вновь поступивших на лечение. Разносторонний, в общем-то, тоже. Vivos voco, mortios plango, fulgura frango (лат. Зову живых, оплакиваю мертвых, сокрушаю молнии)!..

Quidquid latet apparebit, nil inultum remanebit (лат. Все тайное станет явным, ничто не останется без возмездия). В мгновение ока переключаюсь петь недозволительное о нашем доблестном хирургическом отделении. Интересно, а что было бы возьмись я за свою скрипку? Во всяком случае, магнетический эффект и без Жанет оказался безгранично колоссален!

Non pudeat dicere, quod non pudet sentire (лат. Да не будет стыдно говорить то, что не стыдно думать). Воспевая, я озвучивал крайне непристойное, но весьма правдивое про всех и каждого из нашего доблестного хирургического отделения. Люди внимали той психоделической капелле раскрыв рты. Присутствовавший поблизости сестринский медперсонал густо краснел, но предпочитал не отвлекаться от поглощения своих яблок, предназначенных для больных.

Заметив краем глаза Обгалдыря, шатающегося с бутылкой крепленого столового, я переключился на жанр «Что вижу, о том и пою». Vox rationis (лат. Голос разума).

Vox clamantis in deserto (лат. Глас, вопиющий в пустыне). Все пребывавшую и пребывавшую на лечении публику в казенном неглиже более чем заинтересовал мой талант к мгновенному сочинительству. На меня смотрели с нескрываемым восторгом и недоверчиво косились на моих коллег по медицинскому поприщу.

Omnes quantum potes juva (лат. Всем, сколько можешь помогай). В порыве неукротимого вдохновения я высмеял вечное желание опохмелиться Обгалдыря со Свиномерком. Высмеял Злобного Орка, которая в моей фривольной песенке бранила Обгалдыря за его пагубную привычку и являлась тому строптивой женушкой. Далее я высмеял Беспардонную Лярву, которая по песенному сюжету конфисковала сию бутылку столового вина, улучив пьющие личности в нарушении трудового устава, и тут же начала сама потреблять втихушку данное орудие правонарушение.

Aditum nocendi perfido praestat fedes (лат. Доверие, оказанное вероломному, дает ему возможность вредить). Стоило мне затянуть куплетик о профессоре Берекли, как и вправду страшно ругаясь, он подлетел ко мне и даже более чем разъяренный как сто тысяч бесовских тварей.

Fortis imaginatio generat casum (лат. Сильное воображение порождает событие). Суровой поступью, в непоколебимой начальствующей строгости топал ко мне разъяренный в доску добрый наставник, но его возмущенное присутствие нисколь не прервало насмешливое сочинительство живописной характеристики выразительного персонажа с последующем переключением на описание персонажа более интригующего и единственного положительного героя в театре абсурда всплеска моей фантазийной красноречивости и во всем нашем доблестном хирургическом отделении в целом.

Я воспел нашего заведующего так, словно заботливый родитель действительно был открыт и многословен. In hac spe vivo (лат. Этой надеждой и живу).

Песенка окончилась довольно ироничным про то, как наш заведующий сурово воспитывает своего сына по имени Мартин, который отчего страдает всевозможной ерундой, нисколь не слушает умных речей опытного наставника и вообще сидит, украшая собой коридорный подоконник.

Незамедлительно взамен вымышленному воспитанию моего заботливого родителя, последовала всамделишная физическая агрессия моего неуравновешенного наставника.

Не дав дотянуть до конца завершительное «Ля-ля!», профессор Берекли пребольно хватает меня за ухо и, низко накренив к своему плечу, волочет точно нашкодившего котенка в аккурат мимо коридорных окон больницы.

Согнутый в три погибели, неуклюже поспевающий за нервными шагами, я тотчас отразил в песенной форме уже свое отношение к моей преважной персоне. Выразив свое отношения старшего по званию, профессор Берекли зашвырнул меня, щенка неугомонного, далеко в палату, тем самым давая понять, что мое блестящее выступление перед публикой закончено также, как и дальнейшая певческая карьера, а вместе с ней и блестящая карьера доктора Мартина Спейчери. Jus summer saepe summa militia est (лат. Высшее право часто есть высшее зло).

Fiat juistitia et pereat mundus (лат. За свершится правосудие, даже если для этого должен погибнуть весь мир). Не желая смиряться со своей безрадостной участью, я заголосил что было мочи, не жалея ни безграничной силы голосовых связок, ни бурных эмоций обостренного чувства справедливости. Никогда в жизни я не был столь косноязычно-поэтичен!

Профессор Берекли орал на меня благим матом, то и дело зажмуриваясь и затыкая себе уши, однако я был беспощаден до справедливости.

В конечном итоге добрый наставник заявил, что заткнет меня на веки вечные, ежели я сейчас же не прекращу свой безумный концерт с игрой одного актера. В ответку я запел иронично-мелодичную песенку о том, что, дескать, мое пребывание тут далеко не спроста. Что на самом-то деле я на этой земле исключительно за одной весьма абстрактной вещью. Что сию незримую, но жизненнонеобходимую всему и всякому вещицу мой отец истинный изъявил иметь себе в подарок. Забранную именно у профессора Берекли.

- Recedite, plebes! Gero rem imperialem (лат. Прочь, плебеи! Я на государственном задании)!.. – оглашаю сильным громогласием подтверждение своих слов.

Испуганно дрогнув, профессор Берекли вылупился на необычного меня, а мгновением позже громко озвучил вслух характеристику моей темной сущности.

- Ego sum, qui sum (лат. Я такой, какой есть)!.. – гордо бросаю и по-кошачьи сощуриваю глаза, лукаво улыбаясь, - Достопочтенный и премногоуважаемый профессор Берекли.

Повторно чертыхнувшись, профессор Берекли испуганно осеняет себя крестным знаменем и поспешно удаляется, плюнув напоследок через левое плечо в мою сторону.

Nihil homine est miserius aut superbius (лат. Нет ничего более жалкого и более величественного, чем человек). Успокоившись на этом, я решил позволить себе заслуженный отдых и как можно удобнее расположился на подоконнике, а вскоре даже задремал.

Когда же я проснулся, то к превеликому своему ужасу вспомнил, что сегодня последний, третий день, а на часах целых шесть вечера.

Adversa fortuna (лат. Злой рок). Чтобы окончательно выздороветь у меня в запасе осталось лишь несколько вечерних часов и всего одна ночь.

Fugit irreparabile tempus (лат. Бежит невозвратное время). Я хаотично соображал, что делать дальше, и тут прислушался к своему организму.

Как ни странно, но внутри все было на удивление тихо, спокойно, слажено, а желудок вел себя так, словно никогда и болел вовсе. Это была полная победа!

Mobilia et caesa fluitantia sorte(лат. Превратности слепой судьбы). Нестерпимо захотелось красного вина и горького шоколада, о которых я как-то напрочь забыл, всецело поглощенный иными проблемами со здоровьем. А вот к милым дамам совершенно не хотелось, но меня то не сильно подрасстроило, потому как я прекрасно знал, что когда хрупкому здоровью требуется вина и шоколада, то к милым дамам особо и не тянет.

Aut non tentaris, aut perfice (лат. Или не берись, или доводи до конца). О вине с шоколадом оставалось только мечтать, но ведь яблоки со свеклой имелись в больнице в полном обилии!

Aut vincere, aut mori (лат. Или победить, или умереть). Моментально приободрившись, я опрометью рванул на кухню, где как раз варилась к завтраку сморщенная, мелкая, заплесневелая свекла.

- Pax vobiscum (лат. Мир вам)!..

В скором времени перемазанной по самые уши свекольным соком я возбуждал набожный дух поварих жадным поглощением ненавистных мне яблок.

- Bona venia vestra (лат. С Вашего позволения)!..

Bono ingenio me esse ornatum (лат. Лучшее украшение для меня приятный характер). Сердечно поблагодарив отчаянно крестившихся, дрожавших всем телом работниц кухни за избавление меня от анемии, я такой вот мазанный-перемазанный прошел мимо кабинета своего далеко недоброго наставника. Профессор Берекли как раз выходил мне навстречу, собираясь, домой.

- Multas voluptates opto (лат. Приятного развлечения)!.. – глаголю чумазой физиономией и премило улыбаюсь, кокетливо похлопывая ресницами, - Передавайте пламенный привет Вашей верной супружнице… Бесподобной Сибилле!.. Достопочтенный и премногоуважаемый профессор Берекли.

По достоинству оценив мой сытый, довольный, кровожадным вид, тот начинает читать оберегающую молитву, затем молитву во убережение семьи. Non est terminus ad perfectionem (лат. Нет предела совершенству).

Cui ridet Fortunae, eum ignorat Femida (лат. Кому улыбается Фортуна, того не замечает Фемида). В тихом ликовании, в гордой самозабвенности шествую дальше, наслаждаясь громким цоканьем звонких подковок каблуков моих лаковых туфель.

Краем глаза замечаю, что профессор Берекли перекрестил меня в спину. А может быть себя на расстоянии? Я не стал придавать этому большого значения, потому как голова моя была занята другим, более вкусным делом.

Dum vitant stulti vitia, in contraria curunt (лат. Пока дурак пытается избежать одной ошибки, он попадает в другую). Спальное ложе встретило новшеством своего железного изножья и подголовника в виде четырех широких ремней, служащих для фиксации рук и ног пациента на кровати. Оснастилось и безматрасное основание сей койки-каталки. С двух сторон ее свисали более широкие кожаные ремни-фиксаторы для тела больного. Бурые же пятна видавшей все виды простыни дополняла пропитка окропления святой водой.

Corrige praeteritum, praesens rege, cerne futurum (лат. Помни о прошлом, управляй настоящим, думай о будущем). В тот вечер заветренная овсянка показалась наивысшим блаженством. Умяв под чистую всю кастрюлю, я изо всех сил ленно коротаю время за чаем с черствыми бутербродами, но с настороженной тревогой жду начала нового рабочего дня.

Alea jacta aet (лат. Жребий брошен). Утром я должен обрести свободу… Просто обязан… На кону моя жизнь.

Lustitia fundamentum rege(лат. Правосудие – основа государства). Едва часы показали девять, на всех парах мчу… Нет, вовсе не к профессору Берекли. С ним давно уже все понятно. Мчу прямиком к главврачу!

Nullum crimen sine poena, nulla poena sine lege, nullum sine poena legali (лат. Нет преступления без наказания, нет наказания без закона, нет преступления без законного наказания). Напрочь забыв о должных правилах приличия, стрелой залетаю в кабинет правосудия и тотчас начинаю глаголить за обжалование моего смертного приговора, смешивая в одну кучу крайне весомые доводы, весьма неоспоримые факты, а также оправдательные речи об истинном произошедшем тогда между невинным мной и нимфоманской женой профессора Берекли.

В то утро наш пречестный главврач принимал у себя плановую комиссию, однако на тот момент мне было глубоко плевать на посторонних. Ignorantia judicia est calamitas innocentis (лат. Бедствие для невиновного – невежество судьи).

Разом забыв о придвинутых конвертах за закрывание глаз на очевидные махинации с денежными средствами, выделяемыми государством для нашей больницы, господа чиновники резко повставали со своих насиженных мест. Озадаченно похлопав на меня глазами, застыли они как вкопанные и со словами: «Во истину воскрес!» осенили себя крестным знаменем. Наверное, в тот день была Пасха.

Главврач же не сразу узнал в этом грязно-измотанном, исхудавши-искалеченном и плаксиво-верезжавшем сына заведующего хирургическим отделением, но вскоре громко ахнул, а после еще раз трижды перекрестился, седея на глазах. Maniaeinfinitae suntspecies (лат. Разновидности безумия бесконечны)!..

- Absolvitor (лат. Оправдательный приговор)… Absolvitor (лат. Оправдательный приговор)… - шепчу, крепко зажмурившись, - Dumspiro spero (лат. Пока дышу надеюсь)… Dum spiro spero (лат. Пока дышу надеюсь)…

Не сводя глаз, главврач залпом выпивает кофейную чашечку, затем все в той же отстраненности начисляет себе еще коньяка из кофейника. Его примеру следуют и господа чиновники.

Осушив, главврач зажмурившись трясет совершенно седой головой со вставшими дыбом волосами, после чего облегченно выдыхает и отводит меня в уголок.

- Dum spiro spero (лат. Пока дышу надеюсь)… Dum spiro spero (лат. Пока дышу надеюсь)… - шепчу, трясясь от взволнованного напряжения.

Главврач нервно сглатывает и снова во все глаза глядит на меня. Dum spiro spero (лат. Пока дышу надеюсь)… Dum spiro spero (лат. Пока дышу надеюсь)…

- Я излечился, я правда излечился!.. Нет у меня больше той язвы желудка растреклятой!.. Нету!.. Вылечил!.. – кричу во весь голос и тут же осекаюсь.

Вылечил?! Вылечил… Вылечил!!! Я вылечил!.. Сам вылечил!..

Только подумать, я, ничтожный подавальщик, который разве что языком трепаться впустую умеет, взял и вылечил больного, пусть даже и самого себя, но взаправду вылечил! Tanatum potes quod credis (лат. Ты можешь все, во что веришь)… Illegtimi non carborondurum (лат. Не позволяй кому попало управлять своими мыслями и действиями)… Nota bene (лат. Запомни хорошо)…

- Вылечил, Мартин, вылечил… - доносится голос главврача, - Молодец, раз вылечил.

Я могу лечить… Я умею лечить!.. Взаправду умею! Просто мне не давали! На глазах у меня слезы радости, неведанной доселе радости.

Меж тем главврач тяжело сглатывает и вкрадчивым шепотом жалует мне полнейшую амнистию, даруя немедленное освобождение из больничной тюрьмы.

Consummatum est (лат. Свершилось)!.. Consummatum est (лат. Свершилось)!.. Несказанно обрадованный обжалованию несправедливого приговора, признаюсь главврачу в любви и чуть ли не расцеловываю его, испуганно косящегося на нервно глотающую коньяк комиссию, в побелевшие губы, в бесцветные щеки и разом во все покрытое ледяной испариной лицо.

Тщетно высвобождаясь из моих бурных объятий, главврач сообщает о приезде заботливого родителя. Радости моей не предела. Procul negotiis (лат. Прочь неприятности)!..

- Скорей беги отца встречать, Мартин, - говорит взмокший как мышь, белый как полотно главврач.

Стоило только выйти за дверь, сталкиваюсь с шедшим профессором Берекли. Beatitudo amat silentum (лат. Счастье любит тишину).

Сильно удивленный внезапной встречей, мой добрый инквизитор опасливо покосился на кабинет главврача, затем гневно нахмурился на меня. С видом полнейшего кретина пожимаю плечами и намереваюсь проскользнуть мимо грозного скрежетания зубов, однако маневр не удается.

Крепко схватив за грудки, профессор Берекли прижимает меня к стене и вперивается поработительным взором.

Sodomita (лат. Мужеложец). Я прекрасно знал, что профессор Берекли питает обильное пристрастие к незрелым юношам, но по сравнению с ними я был просто переростком! Foedissimus caprus (лат. Козел вонючий)!.. Scrofa stercorata et pedicosa (лат. Грязная и завшивевшая свинья)!..

O tempora, omores (лат. О времена, о нравы)! Сначала одна зажимает, теперича второй вот. Ну что за семейка?! И снова практически на виду, в шаге от уличения. Ну этот хоть нагнет, а стало быть, то уже реальный факт насилия. Да только мне от того немногим легче ведь…

Leve fit, quod bene fertur onus (лат. Груз становится легким, когда несешь его с покорностью). Горько сглотнув, крепко зажмуриваюсь в смиренном ожидании. Хочется озвучить про коробочку вазелина, что лежит у меня в кармане, но слова напрочь застряли в пересохшем напряженном горле.

Продержав целую вечность в ожидании, мой добрый инквизитор до побеления костяшек пальцев сжимает лацканы несчатного пиджачка, затем со всей силы хлопает меня спиной о стену, резко отстраняется и удаляется тяжелой грузной поступью. Да-а, пылкий любовник из него так себе…

В этот день у меня закончилась белладонна.

Глава 6

В дилижанс меня не пустили, приняв за уличного бродягу, да я и сам понимал, что выгляжу как коренной житель злачных трущоб, причем, неоднократно изнасилованный. На протяжении же долгого пешего пути люди шарахались от меня в стороны и испуганно крестились.

Возможно, моя темная сущность перестала быть тайной, и теперича они отчетливо торчали на засаленной макушке, но мне тогда было все равно на конспирацию.

Прошмыгнуть мышкой мимо отцовской комнаты не удалось. Завидев меня, смущенно переминавшегося с ноги на ногу, заботливый родитель остолбенел с отвисшей челюстью. Если бы в тот момент он вдруг перекрестился, то я ничуть бы тому не удивился.

На вопрос, где это меня так лихо носило, я честно рассказал про все и даже показал свои иссиня-черные запястья.

- Эх, солдат… Солдат… - только и сказал заботливый родитель.

Военного хирурга ничем не удивить. Он и не такое видал на поле боя. Правда, в одночасье вдруг завелся с пол-оборота, взбудоражено перебив, что я всех уже достал своим гастритом.

Эта совсем несвойственная эмоциональность, эта многословность абсолютно немногословного человека заставили меня по-новому взглянуть на заботливого родителя, совершенно по-новому. Insperata accident magis saepe quam quae speres (лат. Неожиданное случается чаще того, что ожидаешь).

Он человек действия. В полевых лазаретах на живую руки-ноги ампутирует! Мгновением позже я уже старательно отмокал в ванной, развлекая себя скороговоркой «Четыре черненьких чумазеньких чертенка чертили черными чернилами чертеж» и с большим интересом изучал огромные синяки на своих некогда исколотых бедрах, поминая добрым словом Беспардонную Лярву, затем долго и упорно отмывал грязную голову.

К счастью, педикулез обошел меня стороной. Заселившиеся было в раскудрявых дебрях моей буйной головушки головные вши саморучно скончались, в усмерть захлебнувшись в грязной засаленности немытых волос. Лобковые вши пали смертью храбрых у мадам Жозефины. Бордель-борделем, но имеется все для обязательного подмывания до милых дам и после. Не то, что в нашей Третьей городской, где мытье заменяет бритье по заселению на лечение.

За ужином я жадно поглощал гречку, отпивался терпким вином и отъедался горьким шоколадом. Vale, anaemia (лат. Прощай, малокровие)!..

Заботливый родитель к тому времени окончательно вернулся в свою привычную невозмутимую непоколебимость.

Следующим утром я ехал на службу, облаченный в свой классический черный фрак, ранее предназначенный исключительно для званых вечеров, торжественных мероприятий и выходных дней. С тихой грустью думал о своем повседневном ярко-синем костюмчике, который пал жертвой больничной санитарии.

Agnus Dei (лат. Агнец Божий). Кишмя кишевши клопами, он был отвезен заботливым родителем в химчистку, а вместе с ним канула в лету и моя беспечная юность…

Inter dominum et servum nulla amicitia est (лат. Между рабом и господином дружбы быть не может). Почтенное приветствие добрый наставник отразил презренным хмыком и рявкнул мне готовить операционную.

Всю последующую спленэктомию я выслушивал откровенную брань в свой адрес. Все ж таки профессор Берекли крепко разобиделся на мое быстрое излечение, да так разобиделся, что весь остаток дня смотрел на меня с лютой обидой и лишь отдавал кроткие команды.

Conscientia mille testes (лат. Совесть – тысяча свидетелей). Странное ощущение лицезреть на себя угрюмую обиду без словесный доказательств начальствующего. Ужасающе-угнетающее ощущение чувствования смешений двоякой вины, личного предательства и тревоги перед страхом затаенной опасности.

Безусловно, профессор Берекли злился и на то, что я отправился к главврачу, заместо того, чтобы просить именно у него одобрения на выписку, а возможно и заботливый родитель добавил свой строгий выговор от лица заведующего отделением.

Чувствуя себя полным стукачом и отъявленным предателем, я кое-как отработал этот бесконечно длинный день. Сие неизгладимое чувство вины воспринялось заботливым родителем кроткой фразой: «Не переживай, солдат!», но мне оттого было нисколь не легче.

Полвечера и целую ночь я занимался тем, что упорно накручивал себя, перебирая различные варианты дальнейшего отношения ко мне профессора Берекли. Ясно было одно, что если и завтра мой добрый инквизитор будет со мной так же угрюмо-холоден, то я просто не выдержу этого. Лучше водой по самое некуда с двух трубок по самое нельзя, чем эта изощренная пытка. Opus laudat artificem (лат. Дело хвалит мастера).

Post calamitatem memoria alia est calamitas (лат. После бедствия память – другое бедствие). Утром тяжелые думы ничуть не покинули мой тревожный разум, а вылились в нечто такое, неподдающееся описанию.

На полуслове начинает искрится в глазах. Помню свои конвульсивно трясущиеся ноги. Помню, что горло то перехватывает, то отпускает. Помню то страх, то удивление. Страх скорой встречи с профессором Берекли и удивление от непонятного состояния.

- Поворачивай! – озабоченно кричит заботливый родитель извозчику, - Гони назад!

Делая крутую петлю, экипаж в стремительном дребезжании отъезжает от ворот Третьей городской, унося далеко-далеко от доблестного хирургического отделения.

Manet omnes una nox (лат. Всех нас ожидает одна и та же ночь)…Tibi gratias ago pro vestra vita ad parentes (лат. Спасибо родителям за жизнь)… Помню жалость к себе и злость на профессора Берекли.

- Ну что же ты, солдат… - тяжко вздыхает заботливый родитель.

Если меня сейчас хватит удар, то профессору Берекли с того ни горячо, ни холодно. А как же мой заботливый родитель?.. Sola mater amanda est et pater honestandus est (лат. Любви достойна только мать и уважения - отец).

Debes, ergo potes (лат. Должен, значит можешь). Изо всех сил стараюсь дышать, изо всех сил стараюсь унять бешенный стук сердца.

Экипаж тормозит у аптеки, затем возобновляет дребезжание по булыжной мостовой, а после сворачивает на мягкую узкоколейку.

Noli me tangere (лат. Не прикасайся ко мне). Вопреки себе, прошу заботливого родителя помочь дойти, впрочем, он много раньше поднял меня с жесткого сиденья скрипучей дубленой кожи и, бережно держа за предплечья осторожно спустил с узких ступенек железной подножки, а отпустив нанятый экипаж, крепко взял под локоток, аккуратно заводя в дом.

С солдатами с поля боя, он вряд ли так чокается, безоговорочно отрезая им гангренозные руки-ноги и делая все прочее, должное военному хирургу. Со всеми остальными он, в общем-то, тоже одинаков в своей непоколебимой невозмутимости и лаконичия речей. У него обычно все четко, ясно и с полным отсутствием эмоций. Он человек дела.

- Успокойся, солдат, успокойся, - слышу интонацию с отчетливыми нотками встревоженности.

Пораженный до глубины души ложусь на тахту, одновременно проникаясь настойчивым, но мягким требованием сильных, чутких, но таких невероятно чувственный рук!

Валерьяновые капли, сердечные капли, волшебные капельки, а далее старательно считаю в помощь заведующему нашего доблестного хирургического отделения трещины деревянного потолка съемного дома. Всецело силюсь отдаться той крайне ответственной работе, но заместо увлеченности заданием главнокомандующего в голове мельтешит одна закравшаяся мысль. Нет, написать объяснительную за прогул для меня плевое дело! Ну поплохело! С кем не бывает? Да только вот из-за чего мне поплохело?

Sublata causa tolliter effectus (лат. С устранением причины устраняется и следствие). Еще валерьяновые капли, сердечные капли… Морфий. По привычке дрожу всем телом от вида наполняемого шприца. По непрошибаемости характера заботливый родитель безэмоционально молчит. По привычке истошно визжу от иглы в вене. А все мысли лишь об одном, пугающем.

- Нашел из-за чего переживать! – по-доброму журит заботливый родитель, - Даже не думай о нем!

Audire ignoti quom imperant soleo non auscultare (лат. Послушать глупость я готов, а слушаться не буду). Как не думать о неизбежном? Однако с лихвой опоенный, болезненно затуманенный разум то вспыхивает, то, наоборот, стремится примеру расслабленной истоме тела. Мучительно мечется он, мучая меня.

- Успокойся, солдат, - молвит заботливый родитель удивительно мягкой интонацией, - поспи.

Aetate fluere, mobile cursu fugit (лат. Пользуйся жизнью, она так быстротечна). Послав лесом-полем профессора Берекли и куда подальше свою впечатлительную восприимчивость, смакую почти угасшее мятное послевкусие приятных волшебных капелек и в скором времени крепко засыпаю.

По вечеру же к нам с визитом явился профессор Берекли. Стоило ему очутиться на пороге, как заботливый родитель предстал в полном блеске неукротимой ярости, на которую мог быть только способен крайне возмутившийся невозмутимый человек. Как он орал! Окажись он сейчас в очередной военной командировке, то наверняка бы своим криком разом заглушил все залпы пушечных орудий! И тут ни коем образом не было месту быть никак не проявляющей себя контузии, некогда полученной им во время одного из ожесточенных боев. Nulla salus bella est (лат. Нет блага в войне).

Герой-орденоносец, защитник Отечества, будучи во временном запасе, на гражданке, на относительно мирной земле, сейчас он хладнокровно защищал самое дорогое, самое близкое, самое бесценное, единственное, что у него осталось от своей семьи. Felix, qui quod amat, defendere fortiter audet (лат. Счастлив кто смело берет под свою защиту то, что любит).

Не успел профессор Берекли толком поздороваться, как получил строгий выговор с обвинением в циничной халатности по отношению ко мне, к единственному сыну заведующего отделением. Заботливый родитель неистовал, как только мог неиствовать действенный офицер, который по возвращению домой завидел там кромешную разруху от боевых действий внезапных атак вражеского неприятеля. В бравой военной выправке он заявил, что насил меня выходил, да и сейчас мое хрупкое телесное и чрезвычайно нежное душевное здоровье пребывает в весьма подорванном состоянии.

Aequam memento rebus in arduis servare mentem (лат. Старайся сохранить присутствие духа даже в затруднительных ситуациях). Профессор Берекли оценивающе посмотрел на меня. В это время я, более-менее пришедши в себя после утреннего необъяснимого, сидел в кресле и, навостривши уши, расчесывал свои подживающие запястья. Оценив мое упорство в столь нелегком деле, профессор Берекли брезгливо фыркнул и отвернулся.

- Аллесандро, друг мой, - заслышалась вкрадчивая интонация заговорщического шепота, - я прекрасно понимаю твои родительские чувства, но прошу внимательно выслушать и принять мои слова с благоразумием. Имеются большие подозрения, что у Мартина серьезное душевное расстройство.

Homo non trium caunearum (лат. Человек трех фиг не стоящий)!.. Бросаю злобный взор на слащаво-озабоченного профессора Берекли и, поджав уши, расчесываю запястья с сердитой нервозностью.

- В связи с чем, - продолжает мой добрый инквизитор, - я…

- Само собой он расстроился! - перебивает заботливый родитель.

- Расстроишься тут… - ворчу себе под нос, с тройным усердием расчесывая бледно-зеленую желтизну остатков синяков.

Non scholae, sed vitae discimus (лат. Мы учимся не для школы, а для жизни). По счастью заботливый родитель ничего не смыслил в психиатрии. Я, в общем-то, тоже ничегошеньки в ней не понимаю.

- Речь совсем не про это! - сердится профессор Берекли и возвращается к своей слащаво-заверительной интонации, - Дело в том, Алесандро, что я подозреваю у твоего сына тяжелое психическое расстройство.

- Да нет, - отмахивается заботливый родитель, - он такой шебутной с самого детства. Есть в кого! Его мать точно такая же была.

Non sum qualis eram (лат. Я теперь не тот, каким был прежде)!.. Грустно вздыхаю торжественно-строгому фрачному одеянию и понуро расчесываю невыносимо свербящие запястья, чуть ли не плача по своему синенькому костюмчику.

- Скорее всего, - в участливой настойчивости говорит профессор Берекли, - у Мартина с детства имелось психическое расстройство и сейчас оно прогрессирует в самой открытой форме.

- Молодой, пылкий, горячий, - пожимает плечами заботливый родитель.

- Тут на лицо буйное помешательство, - тихонько говорит профессор Берекли, косясь в мою сторону.

- Его мать также была восприимчивой и эмоциональной, - молвит заботливый родитель.

- У него истерия с припадками бешенства, - заверяет профессор Берекли.

- Да, он характерный, своенравный и свободолюбивый, - не без гордости кивает заботливый родитель и добавляет отстраненным голосом, - Стефания была робкой, несмелой…

Запястья чесались невыносимо сильно. Невыносимо сильно жглись они под рьяным напором моих коротко остриженных ногтей, до кристального блеска наполированных от трения.

- У него то и дело приступы помутнения рассудка, - гнет свою правоту профессор Берекли.

- Его мать также обладала богатой фантазией, - отстаивает свою линию заботливый родитель.

- Он страдает паранойей, - с большой подозрительностью посматривает на меня профессор Берекли.

- Тут любой застрадает! – бросает в ответку заботливый родитель и отрешенно продолжает с тихой грустью, - Стефания была впечатлительной и очень ранимой…

Finis vitae, sed non amoris (лат. Кончается жизнь, но не любовь). Завидев блеснувшие слезы, я восхитился тем, насколько сильно заботливый родитель любил мою горячо любимую маменьку и насколько сильно любит ее до сих пор.

Semper fidelis (лат. Верный всегда). Вечно скитаемый по озимым квартирам, по холодным блиндажам, вечно перекидываемый из гарнизона в гарнизон он приезжал в Запретные дали крайне редко и был в данном имении, разве что, на правах гостя. Вечно метаемый между семьей и воинской службой он никогда не забыл нас, хоть никогда и не писал.

- Он сам с собой разговаривает, - меж тем наливается ярым багрянцем профессор Берекли.

- А чего ему не поговорить-то? – невозмутимо отражает заботливый родитель, - он общительный по природе.

- Он такую ахинею несет, - потеет профессор Берекли.

- Он начитанный, - не удивляется заботливый родитель.

Мы с маменькой знали, что заботливый родитель всегда помнит о нас, несмотря ни на что, и любит, пусть и не выказывая в открытую своих чувств. Amor non quaerit verba (лат. Любовь не требует слов).

- Он внезапно решил, что его хотят его убить, - произносит профессор Берекли осторожно-настороженным тоном и заметно повышает голос, гневно косясь на меня, - ты бы только видел, что он творил.

- Любой бы гемофилик на месте Мартина и не такое бы вытворил, - повышает голос и заботливый родитель, затем поясняет, чеканя каждое слово, - у моего сына гемофилия. Об этом черным по белому написано в его медкарте, в которую никто из вас даже не заглянул.

Завидев, что расчесываю уже до крови, немедля прекращаю сию агрессивную деятельность и перехожу к более щадящему облегчению жизни своих так жестоко покалеченных запястий. Посмотрев в лицо заметно занервничавшего профессора Берекли, заботливый родитель поворачивает голову в мою сторону. В это время я, выставив перед собой согнутые в локтях руки со всей силы дую на запястья. Заботливый родитель смотрит на профессора Берекли и красноречиво молчит. Нависает тяжелая пауза.

- Не хотел озвучивать этого прежде, - говорит профессор Берекли заметно дрожавшим голосом, - хоть и должен был поставить тебя в известность как заведующего. Дело в том, Алессандро, что твой сын давно увлекается морфием. Как это не прискорбно, но Мартин заядлый морфинист.

- Нашел морфиниста! – возмущается заботливый родитель, - Да мой Мартин уколов до смерти боится.

- Он пьет, не просыхая! – взбеленяется профессор Берекли.

- Красное вино является для него лекарством при анемии, - объясняет заботливый родитель, - и потребляет он его всегда в меру, как и любой другой за ужином.

- Он из борделя не вылезает! – неистово кричит профессор Берекли.

- Откуда известно? – нарочито удивляется заботливый родитель.

- С ним невозможно работать! – заявляет бардовый точно свекла профессор Берекли.

- Любознательный, целеустремленный, - гордо заявляет заботливый родитель.

Посмотрев на горделиво улыбающегося меня, профессор Берекли злобно заскрежетал зубами.

- Скажи только честно, - молвит заботливый родитель, - что ты мне хочешь доказать, Чарльз?

- Дорогой Алессандро, - вернулся к вкрадчивому тихоголосью убеждающего тона профессор Берекли, - советую тебе как другу показать Мартина хорошему психиатру. Я могу завтра договориться с Амадеусом Кеслером. Конечно, тебе тяжело это принимать, но, пойми, твой сын опасен для общества.

- За своими детьми смотри! – грозно рявкает заботливый родитель, - И за женой тоже!

С нескрываемым ликованием наблюдаю за тем, как добрый наставник мгновенно сникает, а вскоре бросает на меня взгляд ревности. Sagittainterdum resiliens percuit dirigentem (лат. Иногда отраженная стрела, убивает пустившего ее).

Сердито хмыкнув, заботливый родитель потребовал извиться передо мною за весь причиненный ущерб. В полном безмолвии профессор Берекли прошествовал по гостиной зале, служившей еще и столовой залой, и моей комнатой. В лютом молчании подошел он к креслу, в котором во фривольной позе располагался я в томительно-ликующем ожидании.

Поддавшись вперед всем корпусом, я не стал накидывать обратно на плечи давно сползший плед, но стал подумывать над тем, чтобы закурить для пущего эффектика зримого блаженствования.

Профессор Берекли подошел, посмотрел на меня как на пустое место, сухо извинился и ушел.

- Эх, солдат, солдат… Ну что же ты державу позоришь?.. – тяжко вздохнул заботливый родитель и крепко призадумался.

Medicina calamitates est aequanimitas (лат. Лекарство от бед есть спокойствие духа). Последующие несколько дней я провел во внеплановом отпуске, литрами глуша мятный чай с ромашкой и прилежно принимая волшебные капельки, от которых сознание мое плавно успокаивалось, а тело приходило в состояние блаженной расслабленности. Престранное чувство, однако ж!

Omnes quantum potes juva (лат. Всем, сколько можешь помогай). По истечению данного отпуска прежних тревог по поводу профессора Берекли как небывало, заместо них пребывало чувство непривычного спокойствия вкупе практически ясного ума.

Cui fatum e fursa est pendere houd mergitur unda (лат. Кому судьба предначертала быть повешенным, тот не утонет). Мое же следующее появление в стенах нашего доблестного хирургического принесло глобальные перемены во всем, ибо отныне я был наделен полномочиями хирурга Третьей операционной!

Mores cuique sui fingunt fortunam (лат. Наша судьба зависит от наших нравов). Хамство, холодность, ехидство, высокомерие, несправедливость. Пройдя через пять кругов Ада, я узрел… Всецело узрел!.. И то зримое мне не понравилось, крайне не понравилось. В край как не понравилось…

Non ignara mali, miseris succurrere disco (лат. Познав горе, я научился помогать несчастным). Сытый по горло человеческим беспределом, я лечил так, как желал, чтобы было со мной... С пониманием, с сопереживанием и самую малость с сочувствием.

In bono veritas (лат. Истина в добре). Сметая на корню замшевелый уклад того… возмутительного, я неистово вводил в обиход истинно верные способы и средства, подкрепляя их всеми отвергнутой хиропрактикой, тем самым творя настоящую революцию в… нашем доблестном хирургическом отделение, если не переворот во… всей медицине современности.

Один-единственный во всем белом свете и по сей день готов он помогать всем и всякому. Великий хиропрактик миленький Мартин.