Ведьмины круги

Глава 1

Юбилей тесть гулял с размахом — столы, как говорится, ломились от всевозможных яств. Андрей так объелся, что из последней перемены блюд уже ни крошки проглотить не мог. Возможно, потому, что не разводил тяжёлой праздничной пищи алкоголем — предстояло везти домой семейство. Оглушённый кабацкой музыкой, он терпеливо слушал сбивчивые, витиеватые тосты и наблюдал, как весёлые женщины с визгом волокут под руки плясать краснолицых мужчин. В ресторане собралось не менее пятидесяти душ: друзья, сотрудники, родные. Андрей чуть не уснул, пока дождался, когда все расцелуются с именинником и разъедутся. Затем они с женой помогли собрать в лотки несъеденные яства, забили багажник и салон подарками и отъехали под прощальную нестройную песнь самого стойкого товарища.

Однако разгулявшийся юбиляр и дома не желал униматься. Он потребовал, чтобы тёща накрыла в гостиной стол, а когда та отказалась — сам перевернул в тарелку привезённый с банкета лоток с котлетами по-киевски, достал из кладовки банку маринованных грибов, литровую бутыль крепчайшей перцовки собственного производства, и усадил Андрея пить. В ответ на увещевания женщин тесть запел так громко, что соседи постучали в батарею. Вскоре женщины смирились и разбрелись по комнатам, утих и юбиляр. «Надеюсь, он ещё раза два накатит и сам уснёт» — устало подумал Андрей. Тестя он уважал и отказать не мог. Чувствовалась в нём порода, которая ценится в людях не меньше, чем в собаках, даже при невинной, сугубо пролетарской родословной рябого бобика.

— Поздравляю от всей души! — сказал Андрей, чокнулся и опрокинул рюмку в рот.

Водка огнём обожгла горло, перехватила дыхание, горящим комком скатилась в желудок и так ударила в голову, что он немедленно захмелел.

— Грибочком закусывай!

Тесть услужливо подвинул тарелку с крепкими, без единой червоточины белыми грибами, и Андрей принялся жадно заглатывать хрустящие кисло-сладкие куски.

— М-м-м, — с набитым ртом промычал он, блаженно закатывая глаза.

— Гриб — первейшая закуска, — охотно согласился тесть. — Это как раки к пиву — самое то.

— Но страшная, — добавил Андрей, — отравиться можно запросто. У меня приятель как-то грибов откушал и чуть на дурку не попал. Галлюцинировал, как шизофреник.

О том, что это сам Андрей случайно переел псилоцибинов, он тактично умолчал. В студентах он был редкостным естествоиспытателем — перепробовал все натур-продукты, от спорыньи на ржаных колосьях до жёваных семян дурмана — интересно же, что будет.

— Чушь, — фыркнул тесть, наливая по второй. — Достаточно знать ядовитые грибы «в лицо» и не брать неизвестных.

— Или, когда варишь, луковицу бросить. Посинела — всю кастрюлю на помойку...

— Тоже чушь. Вернее, народный миф. Как и то, что грибы не растут, если на них посмотреть. Луковица синеет от ферментов в шляпках. Много и съедобных с такими ферментами. Но неприятность с грибами однажды и у меня случилась, вроде как у твоего товарища...

— Мухоморами отравились?

— Возможно, — уклончиво сказал тесть. — А может, и нет.

— Расскажете, Максим Петрович?

Тесть улыбнулся, выпил третью и откинулся на спинку кресла.

***

— Сам я городской, родни в селе не имею, зато, когда учился в техникуме, подружился с сельскими ребятами. Новые товарищи были простоваты и грубоваты, будто мозоли на руках хлеборобов-родителей генетически отпечатались на душах детей, но доброжелательны и забавны. Матери передавали им картошку, сметану и творог, привозили домашние яйца с оранжевым ярким желтком и кур, жилистых, как чемпионы по лёгкой атлетике. Один меня и сманил в село на выходные, соблазнив гусём, печёным с гречкой, и обещанием, что домой я привезу мешок отличных грибов. В те времена меня больше привлекали танцы в Доме культуры и стадион местной футбольной команды, но родители затеяли ремонт, в доме всё стояло вверх ногами, а отдых с мастерком в руке мало кого из молодёжи привлекает. Я и поехал.

Дело было в конце октября. Стояла ясная погода, ярко светило последнее осеннее солнце, а небо сияло той хрустальной чистотой, за которой следуют первые морозы и недели промозглой сырости. Родня приятеля встретила нас радушно. Был и обещанный гусь с самогоном, официально налитым отцом, ведь нам уже исполнилось по восемнадцать, и пьяный флирт с румяными соседками, и не менее интересное знакомство с домашней живностью. Друг водил меня по хозяйству, показывая индюков, степенных, как завучи, и нервных спортивных куриц, деловито роющихся в куче навоза. В хлеву дурно пахли и весело рохкали откормленные поросята, которые, если за ухом почесать, жались к оградке и улыбались (честное слово!) будто получили зачёт и стипендию разом. Всё казалось мне очаровательным.

Там я впервые в жизни спал на самой настоящей перине, знакомой только по детской сказке о метелице. Дома, или если поедешь куда, всё матрасы. А тут лёг — и утонул, уснул мгновенно. Не то, что сейчас с боку на бок полночи верчусь. Впрочем, в те времена я мгновенно засыпал на чём угодно, хоть на груде щебёнки, никакая бессонница или дурные мысли не беспокоили. Не снилось мне кошмаров и в ту ночь. Ни сном ни духом, как говорится, не чувствовал, какой кошмар ожидает меня наяву... Впрочем, быть может, ты устал, а я попросту «упал на уши» и «гружу всякой фигнёй», выражаясь вашим жаргоном?

— Нет, что вы! — Андрей и сам не заметил, как увлёкся. — Продолжайте, пожалуйста!

Тесть снова налил, и продолжил.

— Встали мы с петухами. Мать накормила и с собой дала небольшой мешочек, в котором лежали варёные яйца и налисники с творогом, если проголодаемся в лесу. Взяв по корзине, мы отправились охотиться за грибами. Я ничего в них не понимал, но приятель божился, что быстро обучит собирать «правильные», и сложного ничего в этом нет, главное — внимательно смотреть под ноги. С шорохом и треском побрели мы неизвестно куда. В утренних сумерках я послушно следовал за товарищем, выросшим в этих местах, собирал лицом с кустов липкую паутину и жалел, что не захватил кепки с козырьком. Едва солнце взошло как следует, начал приглядываться. А под ногами — бронзовый ковёр! Над головой качают ветвями дубы в багрянце, нарядные берёзки шелестят богатыми ожерельями, сыплют золотом монет. Всё в жёлтом, рыжем, огненном! Изредка зелёным пятном — ель, растопырила ржавые нижние ветки, а за нею снова карнавал горящих красок, и воздух чистый, влажный, пряный, хоть пей. Вскоре приятель нашёл первый польский гриб, а за ним — целое его семейство, и только мне, городскому недотёпе, долго попадались одни мухоморы, хорошо заметные в своих нарядных шапках. Даже досада брала, почему?! И я с вдохновением давил и футболил ядовитых мерзавцев. Надо сказать, летали они отлично...

Вдруг я случайно наткнулся на белый. Сразу стал искать вокруг, как делал мой товарищ, и по соседству нашёл второй, а за ним — ещё один, так дело и сдвинулось. А затем пришёл настоящий азарт. Неужели, думаю, не соберу полную корзину? Постепенно стало мне казаться, что приятель ходит рядом со мной специально, чтобы мои грибы перехватывать. Стоило мне присесть — он тут как тут, ворошит листья рядом. Я немного посторонился от него — нашёл хороших грибов. Отошёл подальше — снова попались. Сперва я осторожничал и старался его из виду не терять, но, видя, как спокоен тот, и сам осмелел. Куда тут денешься? Направо пойдёшь — к селу выйдешь. Налево — к железной дороге. Да и трасса вдалеке шумела машинами — тоже ориентир. Весело перекрикиваясь, мы ходили по золотому лесу. И прогулка, и грибная охота нравились всё больше, пока, в очередной раз, я не пропел извечное «Аго-ов!», а приятель мне не ответил...

Поначалу я не слишком встревожился, даже подумал, что он, скотина такая, меня разыгрывает. Ещё подумал, что вздую за такие шутки. Пошёл туда, где мы расстались — и никого не встретил. Тогда я стал кричать, не переставая. Ходил и орал, орал, орал как резаный, пока не охрип, и только вороньё в кудрявых верхушках с издёвкой отвечало на мои одинокие вопли. Наконец я осознал, что заблудился, и тут же кипятком окатила паника, ноги ослабели, руки затряслись противно и мелко. Покрытый тяжёлым нервным потом, я бросился бежать в ту сторону, откуда, как думал, слышал шум трассы — но вокруг не было ничего, кроме холодного, ржавого, равнодушного леса. Я больше не видел его красоты, а только враждебное равнодушие к слабому человеку. Под ногами шуршало не золото, а никчемный палый мусор. Впрочем, я добросовестно попытался бороться: определил по мху на стволах север и юг, как в «Зарнице». Ведь бывших пионеров не бывает, как и наркоманов, эта дрянь никогда не выветривается полностью...

Я отправился на север, потому что думал, там находится село. Сперва бойко топал, а потом уже еле ноги волочил, с липкой, навязчивой надеждой выглядывая пропавшего моего товарища. И хоть бы один раздавленный мухомор попался! Торчат нахально там и сям. Теперь я их давил осознанно, чтобы знать, где уже прошёл. Однако, чем дальше я продвигался, тем более диким становился лес. Сушняк поваленный, сквозь него молодая поросль растёт как попало, повсюду густые кусты, сплошь паутиной увешенные, а в ней влажно дрожат чьи-то слёзы. Деревья вокруг почти облетели, словно не октябрь, а середина ноября, только пучки ярко-зелёного лишайника там и сям свисают с голых ветвей. И, как назло, на каждом шагу попадались прекрасные грибы, поодиночке и целыми семьями, будто родители с выводком детишек на прогулке. А то вдруг набредал на грибной хоровод: стоят себе, выстроившись в кружок метра два диаметром, разве что за руки не взялись и не пляшут. Но я уже грибов не брал, смотреть на них не мог, так возненавидел, только продолжал тащить ненужную корзину — не мог выбросить чужую вещь.

Тем временем стало вечереть. Я чертовски вымотался. В животе уже давно играл камерный оркестр, ведь мешочек с едой остался у приятеля. Кажется, все грибы на свете отдал бы за один единственный сухарь, кирпичи глодал и кости грыз бы, но в кармане только спички болтались да пара рублей на обратный билет. «Тут и пропаду» — подумал, и чуть не заплакал, так жалко было умирать. Однако взял нервы в кулак, успокоился и развёл костерок; согрелся — на душе полегчало. Выбрал пару самых крепких грибов, нанизал на прутик, поджарил и съел. Честное слово, в жизни вкуснее ничего не пробовал, чем эти несолёные, сырые внутри и подгоревшие снаружи грибы! Хотел ещё порцию запечь, но побоялся, да и голодная резь в желудке поутихла. Стал я думать, что делать дальше, в какую сторону идти, или ждать поисковый отряд (что меня будут искать, я не сомневался), и решил оставаться на месте, поскольку и так неизвестно куда забрёл, болван. Сидел я таким образом, представляя, как замечательно было бы сейчас штукатурить стенку в ванной, постепенно угрелся и задремал. Вдруг сквозь сон услышал треск веток. Кто-то шёл через лес прямо ко мне. Сна — как ни бывало, сердце так и зашлось, показалось, кабан, или ещё какой-то крупный зверь, уже хотел на дерево лезть, но пригляделся и вижу — человек! Как же я обрадовался! Даже матери так не радовался, когда она, бывало, закроет меня, маленького, дома, а сама на работу уйдёт, и только вечером вернётся, а я сижу, и в голову всякие гадости лезут и под кровать кикиморы, потому что сказок начитался. Я бросился навстречу, подбежал и начал торопливо излагать свои невесёлые приключения. Странный это был человек. Высокий и полный, одетый в истёртую грязную форму-афганку, с широким как блин, выбритым лицом, небольшими внимательными глазками, пухлыми влажными губами и носом-картошкой. Голова была покрыта кудрявым пушком, над виском волосы слиплись от грязи. В руке он держал лопату, пристально смотрел на меня и мягко улыбался.

— Вы не подскажете, как выйти к селу? — спросил, наконец, я.

— Подскажу, — неторопливо, с ленцой произнёс он. — Через горку — тропа. Четыре километра по ней. До просеки. Потом свернуть направо и километра два вдоль. Там будет санаторий и дорога до села. По ней часок неспешным ходом.

— Ого, ну я и забрался! Уже темнеет, не успею...

— Не успеешь, — согласился он, по-прежнему улыбаясь.

— А до трассы?

— Часа четыре ходу. Прямиком через лес. — Он махнул рукой. — На восток.

— А к железной дороге?

— Ближе всего, пацан. Туда и я иду.

— А вы отлично ориентируетесь! — восхитился я.

— Конечно, пацан, — протянул он. — Живу я здесь. Очень, очень давно...

И вдруг резко развернулся, схватил из-под ног толстый сук, да как запустил им в кусты! Я даже подпрыгнул, так испугался. А из куста выскочили две рыжие лисички, почти невидимые в сумерках, на фоне рыжих листьев, чуть отбежали и сели неподалёку, явно не собираясь уходить восвояси.

— Достали, — пояснил мужик устало и ласково. — Кругом за мной.

— Они ручные? — удивился я.

— Ручные? — переспросил мужик, с улыбкой глянув на свои широкие ладони. — Пожалуй, и ручные тоже...

— А можно я с вами пойду? — спросил я. — Ужас, как в лесу ночевать не хочется. Так хорошо, что вас встретил!

— Как знаешь, дело твоё, — согласился мужик и пошёл через лес, как на посох, опираясь на лопату.

Я быстро затоптал костёр, догнал его и рядом пристроился. Через пару минут оглянулся — лисички семенили следом.

Мужик молча и быстро шёл, посматривая под ноги, будто что-то выглядывал, а я, гадая, что он в эту пору делал в лесу с лопатой, старался не отставать, но и не слишком приближаться, потому что уж очень от работяги воняло. Только отчаяние могло меня заставить с таким попутчиком куда-либо пойти.

— Грибы искал? — вдруг произнёс он, — Грибочки. Небесные вошки.

— Чё?! — поразился я.

— Хвост через плечо, — протянул мужик. — Сейчас уже небесные вши. А сначала-то плевки были. А ты думал.

— Почему небесные? — глупо спросил я.

— Ну, божья мамка когда свою одёжку вытряхивает, они и сыплются, — пояснил он нараспев. — А тут, на земле, грибами становятся.

— А у неё есть вши? — зачем-то уточнил я.

— Конечно есть, — уверенно ответил он. — У меня есть, у тебя есть, у лисиц есть, у всех есть. Почему у неё не будет? Всех вошь ест. А мы её. Все едят всех. — Он гнусаво рассмеялся, и вдруг как рявкнет: — А ну пошли вон!!!

Я отпрыгнул, а лисички затрещали ветками, отбегая. Они совсем близко к нам подобрались и шли по пятам у мужика, как собачонки за хозяином, тихонько поскуливая. Внезапно я понял: мой спутник — сумасшедший. Эта его вечная ухмылочка, неторопливый говор и ласковый тон... А если он серийный убийца или беглый зек? От этой мысли мне снова стало не по себе. Лучше было бы остаться у костра! Нужно было бежать, но вокруг темнел лес, в котором сумасшедший, в отличие от меня, прекрасно ориентировался.

Не залезть ли на дерево и там до утра пересидеть? Мужик толстый, наверняка за мною не полезет. Или потихоньку отстать и спрятаться в тёмном лесу. А ещё лучше вырвать у него лопату, да как врезать промеж глаз, чтобы сразу на помин души. Ну, хотя бы на тропинку выйти, и чтоб луна светила. Уж там как дал бы дёру, никто бы не догнал.

— А сперва она грибами плевалась? — спросил я, лихорадочно размышляя, куда податься.

— Кто?

— Божья мать.

— Не-е-ет, — ласково и хрипло протянул мужик. — Плевался Пётр. Шли они как-то с Сыном Человеческим, побирались, и подала им баба буханку хлеба. Стал Пётр его тайком кушать, из рукава, чтоб ни с кем не делиться. А Сын Человеческий понял, и как только тот откусит, спрашивает: который час? Пётр кусок выплюнет и скажет: полшестого. Только снова откусит, Сын Человеческий сразу спрашивает: как тебе погодка? Пётр выплюнет побыстрее и отвечает: жарковато, а так ничего, сойдёт. Так всю буханку по дороге и расплевал, с тех плевков получились первые грибы, ты что, не знаешь? Это сейчас воши больше, все те уже собрали.

Точно помешанный!

— Знаете, вы меня извините, но я передумал, — сказал я, останавливаясь. — Меня искать утром будут. Я себе пойду, и вы идите, куда собирались.

Мужик тоже остановился и повернулся ко мне. В темноте было видно, как в ухмылке растянулся бледный блин лица.

— Никуда ты не пойдёшь, пацан, — с жалостью произнёс он. — Некуда тебе, сердешному, идти.

И прежде, чем я успел отпрыгнуть в сторону, широкая холодная рука клещами впилась мне в шею, подняла над землёй и прижала к стволу дерева. Задыхаясь от боли и ужаса, я вцепился ногтями в эту руку, силясь оторвать, и молотил ногами воздух, пытаясь лягнуть безумца, а тот приблизил свою рожу и, поджимая верхнюю широкую губу, в глаза мне произнёс:

— Слушай сюда, пацан. Будешь делать, что я скажу. Кивни, если понял.

Я, кажется, кивнул, хватая ртом отравленный его дыханьем воздух. Рука тут же разжалась, и я мешком повалился на землю.

— Отпустите меня, — забормотал я. — Я вам ничего не сделал!

— Завали хлебало. Ты сам со мной пошёл, я тебя не звал. А ну бр-р-рысь!!!

Он тяжело замахнулся ногой на невидимых скулящих лисиц и те проворно отскочили.

— Бери лопату. Пр-р-рочь пошли!!!

Он швырнул лопату к моим ногам. Я взял её и, задыхаясь, поднялся. «Надо бить» — шевельнулось в мыслях. Хиляком я никогда не был. И едва он обернулся от своих надоедливых лисиц, я со всей силы врезал ему по лбу лопатой так, что череп треснул, а сам он с тяжёлым хрустом осел на землю. С лопатой наперевес помчался я, не разбирая дороги и повизгивая от ужаса, как его лисицы. Почти сразу споткнулся о колоду, выронил инструмент и плашмя растянулся. Тут же в щиколотку мне впилась железная клешня и потянула назад, а я бессмысленно загребал руками палые листья, пытаясь ухватиться хоть за что-нибудь. «Это сон, дурной сон, — билось в мыслях, — ты наелся мухоморов и спишь у костра...»

— Я же сказал, что ты уже пришёл... — прошептал мне на ухо безумец, тяжело навалившись сверху и брызгая слюной. — А чтоб ты лучше слышал...

Он резко впился зубами мне в ухо и рванул, с хрустом откусив кусок. Я истошно заверещал и забился, а он отвалился в сторону. За шиворот хлынула тёплая кровь. Моя кровь! Боль была дикой, проснулся бы кто угодно.

— Хотите меня убить? Так убивайте уже, зачем издеваться?! — крикнул я, дрожащими пальцами ощупал изуродованное ухо, и поднял глаза. Вид моего мучителя был просто ужасен. Из глубокой раны на лбу по бледному лицу стекала чёрная кровь и прозрачная сукровица, такой удар уложил бы медведя, а он всё улыбался окровавленным пухлым ртом.

— Бери лопату!

Он снова швырнул мне лопату. Стараясь не смотреть в жуткое лицо, я поднял инструмент и, стыдно признаться, заплакал как ребёнок, так как был уверен, что должен рыть себе могилу.

— Копай!

— Где? — всхлипнул я.

— В ведьмином кругу.

— В чём?!

— Да вон, пацан, вши расселись по кругу. Это ведьмин круг. В нём копай...

И в самом деле, в слабом свете луны я заметил один из тех грибных хороводов, которым удивлялся днём. Не задавая лишних вопросов, я ступил в этот хоровод и принялся рыть яму, а мой мучитель в стороне наблюдал за мною и командовал: вправо бери, левее, глубже, иногда швыряя чем-нибудь в лисиц, юливших по соседству. Когда яма стала в половину моего роста, приказал мне выбираться и сам стал осматривать дно и стенки. Не знаю, что он искал, но рожа осталась недовольной. Тыкая в спину палкой, он погнал меня вперёд, как корову на выпас, до следующего «ведьминого круга», где опять приказал копать, после чего, с досадой бормоча, поволок меня дальше. Так мы и ходили по ночному лесу, роя всё новые ямы в «ведьминых кругах», а лисички ходили за нами, и всё повторялось снова и снова, будто заела виниловая пластинка. И снова. И снова.

К тому времени, как посветлело осеннее небо и стало сереть между деревьями, моя спина почти не разгибалась, а ладони были истёрты до кровавого мяса, даже древко в руках скользило. Сам я сроднился и с лопатой, и с мыслью о неминуемой смерти, как толковый поп с крестом и псалтырем. Так устал, что ничего не соображал и даже перестал бояться. Отстранённо жалел родителей, и ещё жалел, что у меня так и не было любимой девушки, и ни одна по мне не заплачет. Возможно, моя смерть сделала бы её несчастной, ну и что. Бог любит несчастных. К тому же, быть несчастным — значит быть живым.

Вскоре я окончил последнюю яму. Едва дыша, выбрался наружу и без сил повалился на кучу земли, чувствуя, что абсолютно выдохся и даже под угрозой смерти больше копать не смогу. Жуткий мужик, с трудом сгибая ноги, полез на моё место и принялся там возиться. Наконец он поднял над краем ямы голову, и уставился на меня.

— Это ты! — крикнул он. — О, я понял теперь! Это ты копал, ты первым нашёл и спрятал моё золото! Говори, где оно?!

Я даже приблизительно не понимал, что нужно от меня страшному сумасшедшему. Скаля зубы и ругаясь скверными словами, он полез на меня из ямы. В белёсом рассветном сумраке всё это казалось длинным и нелепым сном, неясным и путанным кошмаром: мешковатая фигура моего мучителя, который присел на краю ямы, словно готовясь к прыжку, его широкое и бледное лицо, искажённое звериной ненавистью, испещрённое чёрными полосами высохшей крови, блеск в его глазах и странные булькающие хрипы в горле. А вокруг ямы всё суетились, подпрыгивая, пушистые лисицы. Я понял, что пришла моя пора, подумал: «Ну, всё». Закрыл глаза и, кажется, потерял сознание.

Не знаю, сколько я пролежал, пока пришёл в себя. Когда очнулся, ещё долго прислушивался, с неистово бьющимся сердцем, не зная, спал я, или всё произошло на самом деле. До меня доносился только шорох листьев и какая-то возня. Я медленно открыл глаза, задёргался всем телом и, пятясь, пополз куда-то в сторону. Полз, пока не упёрся затылком и спиной в трухлявый пень, и услышал дурной, истошный вопль. Это я сам орал.

На меня внимательно смотрели тусклые глаза моего страшного спутника. Рот скалился в ласковой ухмылке. Он был мёртв, мертвее не бывает, если я хоть что-то понимаю в мертвецах. Притом, давно, судя по цвету его кожи и вони, исходящей от него. Испугавшиеся моего крика лисички снова осмелели и вернулись к телу, чтобы продолжить трапезу. Одна пристроилась к лицу и трудилась над страшной раной от лопаты на лбу и деликатно оттяпывала кусочки кожи, бесстрашно повернувшись ко мне пушистым боком. Вторая, придерживая лапкой, грызла левую руку, уже без пальцев, застывшую в бессильной попытке дотянуться. А над всеми нами безмятежно, с прежней улыбкой, сияло последнее осеннее солнце, будто освещая именины или свадебное застолье.

Буквально через несколько часов меня нашли односельчане моего приятеля. Прогнали лисиц, отпоили бредящего меня водой и водкой. Один остался со мной, второй сбегал за фельдшером и участковым милиционером. Прибежал и мой товарищ с таким видом, будто за ночь безуспешно перепробовал всевозможные слабительные и только что нашёл по-настоящему действенное средство.

Мой страшный спутник оказался им знаком. Этот человек был мирным деревенским дурачком, жил при свиной ферме, пробивался мелкими подёнными работами и всё толковал, что ведьмы прячут золото в лесу во время шабашей. Он пропал около двух месяцев назад, примерно тогда и умер от сердечного приступа, как позже показало вскрытие. Все думали, что ушёл в другое село, и не искали. Кому нужен деревенский сумасшедший?

В мою историю никто бы не поверил, я её и не рассказывал никому долгое время. Блуждал по лесу, в темноте покалечил ухо, изорвал ладони, набрёл на труп и перепугался, вот и всё. Люди, знаешь ли, недоверчивы. Не верить так просто, они как женщины, для которых нет проблем, потому что им удалили кое-какие органы. Но без проблем не бывает и любви, не так ли? А когда человек удаляет себе способность верить, из него не выйдет даже циника...

***

Тесть разлил по стопкам последнюю водку.

— Любопытная история, — недоверчиво произнёс Андрей.

— По грибы с тех пор я больше не ходил, — вздохнул тесть. — На всю жизнь насобирался, больше не желаю.

— А откуда тогда эти? — Андрей пьяно потыкал в тарелку вилкой, безуспешно пытаясь изловить последний ускользающий кусочек. — Купили?

— Приятель ведро белых подарил. У меня знаешь, сколько товарищей-грибников?

— И всё-таки это мне совсем непонятно, — Андрей потряс головой, словно пытаясь прогнать хмель, — Ладно ещё рыбалка. Но что заставляет взрослых состоявшихся мужчин засветло вставать, идти в дремучий лес и там наматывать ногами километры, выискивая и собирая эти... ни растения, ни животные, а... плевки и вши?!

Тесть по-доброму ухмыльнулся и снисходительно бросил:

— Ерунды не говори? Лучше закусывай!