Ведьмино ярмо

Ведьмино ярмо

То, что я вам расскажу – истинная правда, хотя поверить в это будет непросто. Дело было в смутное время середины девяностых, когда я была скромной девятилетней девчушкой из маленького провинциального города с таким мизерным количеством жителей, что городом этот населённый пункт называть было великой честью. Да и нравы здесь в тот период были деревенские, как и всё ещё крепка была вера обитателей в языческих идолов и всякую ворожбу.

Умерла у меня тогда бабка Агафья. Старая была, а для ребёнка, вроде меня, казалась даже древней. В городе нашем бабку все знали, только вот по большей части побаивались. В школе меня, бывало, дразнили ведьминой внучкой, да только я не особо-то и понимала от чего такое прозвище – бабка Агафья была старухой сварливой, только вот чтобы ведьма? Едва ли. А сама я у бабки спрашивать стеснялась – та могла и клюкой огреть, если бы оказалась не в духе. Спрашивала маму, но та только отмахивалась, уж больно прагматичной была. Спросила бы отца, сына Агафьи, да тот помер во время одной из тех бессмысленных войн, что развязали не знамо по что и с каким умыслом. Жили мы с мамкой одни, и когда Агафья приболела, переехали к ней, чтобы присматривать за старухой.

А через пару лет та скоропалительно скончалась. Матушка моя, конечно, выдохнула – ухаживать за вредной бабкой удовольствие сомнительное, но все моральные и физические тягости с лихвой компенсировала Агафьина двушка, отошедшая нам по праву наследования. Что чувствовала я? Не берусь сказать. Агафья не была злой, хоть и отличалась скверным нравом, повышенной ворчливостью и таким суровым взглядом, что порой мне казалось, что она видит меня насквозь. Бабке Агафье трудно было врать, ложь она распознавала моментально. А ещё к её советам прислушивались соседи, хоть за спиной и плевались через плечо, думая, что та не видит. Она, конечно, всё видела, но помалкивала.

Я хорошо помню ту ночь, когда бабка умерла. Мать моя уже легла спать, а я всё ворочалась на тахте, борясь с подступающим желанием сбегать в туалет. Это же надо было два стакана компота на ночь выдуть! Вставать не хотелось – квартира была тёмной, захламлённой агафьиными вещами и оттого немного страшной, а я в том возрасте особой смелостью не отличалась, пугалась даже ерунды вроде странной тени или обычной мыши. Но писать хотелось так сильно, что я рискнула встать и кометой добежать до туалета. Бабка Агафья обитала в большой комнате, что сейчас принято гостиными называть, в окружении сервантов с посудой и книжных шкафов с такой допотопной макулатурой, что названий на потёртых обложках не всегда было разобрать. Мимо приоткрытой двери бабкиной комнаты я всегда старалась двигаться бесшумно, всякий раз испытывала какой-то необъяснимый ужас, что дверь распахнётся и бабка Агафья схватит меня и утащит к себе в логово.

Вот и той ночью я на цыпочках проскользнула мимо её двери, но услышала голос, и любопытство пересилило прочие потребности. Агафья с кем-то негромко разговаривала, но по интонациям казалось, что старуха обезумела и спорила сама с собой.

- Пошла вон, - услышала я её старческое брюзжание, от чего мне сперва показалось, что слова предназначались мне. – Не уйду, пока ярмо своё не скину.

В ответ, конечно же, не прозвучало ни звука, но в этом и заключалась пугающая странность. Обычно вокруг всегда полно шорохов, уличного гвалта или других едва различимых, но имеющих место быть, фоновых шумов. Но сейчас тишина была такой совершенной, словно кто-то повернул переключатель.

- Не смотри на меня, окаянная, - тем временем заводилась за дверью комнаты бабка Агафья. – Сама знаешь, что не будет мне покоя, пока не передам тягость эту… А кому попало оно не перейдёт, кровь родная нужна.

Я тихонько переминалась с ноги на ногу, чувствуя, что ещё немного и описаюсь прямо под дверью бабкиной комнаты. Но узнать, с кем там Агафья беседы ведёт, когда дома кроме меня да мамки нет никого, страсть как хотелось.

- Дай ещё время, заклинаю, - донеслась из комнаты жалобная бабкина мольба. - Подрастёт Ленкина пигалица и ей всё передам. Пусть родовое ярмо тянет, как я тянула. Да только мала пока, не сдюжит…

Ленкой звали мою маму, которая в тот момент спала в соседней комнате. Не сразу я поняла в моменте, что пигалицей, которой Агафья что-то грозилась передать, была я сама. А когда поняла, стало мне очень страшно. Да только ноги словно льдом сковало и двинуться я не могла, как бы не хотела. А за дверью вдруг шорох – никак бабка с постели встала, услышала, что гостья к ней пожаловала.

Дверь с протяжным скрипом распахнулась, Агафья стояла на пороге – худое дряблое тело в мешковатом халате, седые длинные волосы, обычно всегда аккуратно собранные в пучок, распущены и падают на плечи.

- Подслушивала? – спросила Агафья, пристально глядя мне прямо в глаза, от чего соврать не представлялось возможным. Я кивнула, ожидая, что сейчас бабка меня ударит.

Какое-то время старуха меня разглядывала, будто решая, стоит ли наказывать любопытную дурынду или простить за неразумность, а после вдруг сделала шаг в сторону, приглашая пройти.

- Ну заходи, коль сама пришла.

Ноги мои словно к полу приросли, а бабка Агафья смотрела так выжидающе, точно от моего решения посетить её комнату что-то важное зависело. А когда она быстро облизнула своим бледным языком тонкие выцветшие губы, мне стало совсем боязно. И силы вдруг нашлись отступить, и голос прорезался.

- Извини, бабушка, - выпалила я жалобно. – В туалет страсть как хочу, щас описаюсь.

И пулей с места сорвалась, не оглянувшись. Только когда дверцу туалета щеколдой закрыла, смогла выдохнуть. Слышно было шаги в коридоре – бабка за дверью туалета стояла, ждала меня поди. А я пока нужду справляла всё думала, с кем же Агафья беседы ночью вела. Может с ума сошла или и правда ведьма?

В туалете я просидела до тех пор, пока не убедилась, что снаружи нет никого. А когда в нашу с мамкой комнату возвращалась, мимо бабкиной двери пробежала так резво, чтобы ни звука оттуда не услышать, ни краем глаза чего лишнего не увидеть. Страшно мне было так, что словами не описать.

А на утро мать обнаружила бабку Агафью мёртвой.

Та лежала на разложенном диване, холодная и спокойная. Будто спит, да только ни дыхания нет, ни сердце больше не бьётся.

Вроде бы следует горевать об утрате, да только мать сразу суетиться начала с подготовкой к похоронам. Оказывается, Агафья к своей кончине всё уже подготовила – и место на кладбище, и гроб выбрала, а моей матери просто следовало придерживаться оставленных свекровью инструкций. Странно это было, но матушка моя только рукой махнула – меньше мороки ей.

Одним из указаний Агафьи было, чтобы гроб с ней оставили до погребения в квартире, никуда не увозили и дали всем желающим с ней проститься. Так и поступили. Можете себе представить, каково девятилетнему ребёнку несколько дней в доме с покойником находиться? Да только деваться мне было некуда.

Гроб с покойницей, обитый чёрным атласом, поставили в комнате Агафьи, и двери держали закрытыми, так что днём я её особо и не видела – приходила из школы, делала уроки, помогала мамке, гуляла, а потом и время ложиться спать наступало. Вот только ночью было тревожнее всего. Я ведь знала, что за стенкой гроб с бабкой стоит! В первую ночь, когда уснуть не могла, мерещилось, что в комнате Агафьи слышу шаги. Тогда я накрывала голову подушкой и старалась думать о чём-нибудь, чтобы отвлечься. Жалась к матери, ища в тепле её живого тела опору и защиту. Тогда-то и вспомнились все пересуды о ведьмовской природе бабки Агафьи. Стало мне казаться, что сплетни не на пустом месте родились.

В день похорон в квартире было не протолкнуться от тех, кто Агафью в последний путь захотел проводить. Было много стариков, её ровесников, но и людей куда моложе хватало. Кажется, половина города пришла отдать дань уважения старухе. Мы с мамкой с самого утра наготовили кутьи, напекли блинов, все двери в комнаты широко распахнули, только вот зеркала так и оставили занавешенными – вроде бы традиция такая, чтобы дух усопшего не застрял в мире живых, а может ещё по какой причине. Мне на тот момент это было мало интересно, но наказ матери не трогать зеркала до её разрешения я соблюдала.

Пока подходили люди, я слонялась по бабкиной квартире, стараясь пореже заглядывать в комнату с гробом. Там уже вокруг него расселись старики и старушки, о чём-то негромко переговаривались, утирали слёзы и время от времени подходили к Агафье и разговаривали с ней, будто та была живая. Чёрный гроб с каждым часом всё больше наполнялся денежными купюрами и цветами. На саму Агафью я старалась не смотреть – было жутко видеть её в таком виде, бледную, словно слепленную из воска, накрытую саваном.

- Что же ты, милая, стоишь? – спросила меня одна из агафьиных знакомых, старушка в чёрном платочке с красивым узором из рябиновых ягод. – Подойти, простись с бабушкой. – И тянет ко мне тонкую руку.

Помню, как я замотала головой и отскочила подальше, а старички зашептались, хая молодое поколение, не уважающее традиции предков. Мне до традиций дела никакого не было – я просто не хотела видеть покойницу, и уж тем более трогать её. Мне было не понятно, как люди так спокойно подходят к гробу и касаются этого холодного безжизненного тела. А кто-то даже целовал бабку! Меня всякий раз передёргивало от этого, и я старалась отводить взгляд. Но почему-то не уходила. Подспудно все эти ритуальные таинства мне увлекали, хотя в тот момент я едва ли готова была признать в этом себе самой.

Держась на расстоянии от гроба и скорбящих старичков, я присела на край трюмо в коридоре, ощущая, как немеют ладони и сохнет в горле. И тут же мне на голову что-то упало, накрыв меня душной темнотой. Я взвизгнула, переполошив, кажется, всех в квартире. Ещё и умудрилась свалиться на пол, барахтаясь в старой пыльной шторе, которой мать занавесила зеркало в трюмо.

Поднимали меня и выпутывали из ткани несколько человек, включая мать, которая очень рассердилась, что я в такой день устроила переполох. А я только блеяла, что не нарочно, что штора сама мне на голову свалилась. Меня, конечно, отругали и велели идти погулять, чтобы под ногами не путалась. И я за такую возможность охотно ухватилась.

Только вот когда встала на ноги и отряхнулась, обнаружила, что зеркало в коридоре, лишённое покрова, теперь отражает комнату напротив, гостей и стоящий по центру чёрный гроб. И бабку Агафью, сидящую в собственном гробу, как ни в чём не бывало. Подёрнутые белой пеленой глаза таращились прямо на меня. А затем Агафья подняла костлявую руку и пальцем поманила меня к себе.

Я задохнулась от ужаса, но закричать не смогла. Отвернулась от отражения в зеркале, но за спиной в гробу сидящей покойницы не было – Агафья так же мирно лежала под саваном со скрещенными на груди руками с аккуратным распятием в иссохших пальцах. Вновь с трепетом бросила взгляд в зеркало – сидит, ещё и улыбается теперь так, будто доставляет ей особое удовольствие пугать ребёнка.

- Ты чего? – заволновалась мать. – Ну-ка, дыши давай, а то выглядишь так, будто в обморок хлопнешься. Надевай куртку и иди погуляй. Только со двора ни ногой. Скоро на кладбище поедем.

Я позволила матери себя одеть, а сама то и дело поглядывала в зеркало. Агафья сидела в гробу, не меняя позы, но видела это только, почему-то, я одна. Когда мать подтолкнула меня к выходу, кто-то из стариков всё-таки вернул штору на зеркало, и наваждение пропало.

Несколько часов я провела на качелях во дворе, обдумывая всё, свидетельницей чего стала. В свои девять лет я считалась прагматичным ребёнком, да и времена были такие, что взрослеть приходилось рано. Трудно сказать, верила ли я в существование призраков, ведь тех никогда раньше мне видеть не доводилось. А как верить в то, чего не видел? Но в тот день моё детское иррациональное мышление не могло отыскать другого ответа, кроме как появление привидения бабки-ведьмы. То, что она была ведьмой, стало мне ясно как божий день.

Гроб с бабкой Агафьей вынесли из подъезда вместе с тем, как большая дождевая туча накрыла блеклое осеннее солнце. Двор мгновенно утонул в тени, и это показалось мне ещё одним дурным знаком. Люди высыпали из подъезда и расположились вдоль подъездной дорожки. Все ждали автобус, в который погрузят покойницу и провожающих. А я ждала, не поднимется ли опять старуха из гроба.

Последней из подъезда вышла мать, зябко кутаясь в черную шаль. Оглядела двор, увидела меня и махнула рукой, подзывая. Я без особого желания спрыгнула с качелей и поплелась к дому. На гроб я смотреть упрямо отказывалась.

Стоило мне слиться с толпой провожающих, как отовсюду начали доноситься шепотки, а косые взгляды люди даже не пытались скрыть. Видимо, клеймо ведьминой внучки окончательно закрепилось за мной после случая с зеркалом.

- Санька, подойди, - велела мать. – Надо с бабушкой проститься напослед, да поедем.

- Пока, бабушка, - вяло махнула я рукой в сторону гроба неподалёку.

- Ну что же ты как не родная, - посетовала рядом стоящая старушка в тёмно-зелёной как болотная тина юбке. – Поцелуй бабулю, ведь не свидитесь больше на этом свете. Ну-ка, Толя, подсоби девице, а то не дотянется.

Я не успела и рта раскрыть, чтобы возразить, как здоровый как бык дядя Толя, какой-то там родственник моего отца по не самой близкой линии, подхватил меня под мышки и поднёс к гробу, где лежала покойница. Я протестующе засучила ногами и попросила меня отпустить, но все взрослые вокруг словно оглохли к моим мольбам.

- Ну чего ты упираешься? – настаивала старуха. - Всё ж внучка агафьина, родная кровь.

Эти слова всколыхнули во мне смутные воспоминания, но осознание пришло тогда, когда дядя Толя уже подносил меня к гробу с мёртвой бабкой. Родную кровь упоминала и Агафья в ночь своей смерти. Что-то про родовое ярмо, которое можно передать только родственнику.

Я закричала, чтобы меня отпустили, упёрлась руками в край чёрного гроба, но дядя Толя был как глыба камня. В какой-то момент мне почудилось, что все вокруг ополчились против меня и начали тянуть к гробу с лежащей в нём ведьмой.

- Поцелуй бабушку, - нашёптывала где-то рядом старуха в зелёной юбке.

- Не упрямься, - увещевала та, что в чёрной косынке с рябиновым узором.

- Забери мою ношу, неблагодарная, - произнесли синие губы Агафьи, и покойница вдруг открыла глаза, уставившись мутным неживым взглядом прямо мне в лицо. Оно было так близко от её пахнущего чем-то противным и становилось ещё ближе, по мере того, как дядя Толя силой наклонял меня к ней. Я вырывалась изо всех сил, а люди вокруг словно оцепенели – стояли и смотрели на то, как ведьма в гробу протягивает ко мне свои руки. Я кричала и билась в истерике, но дядя Толя не отпускал, и в тот самый момент, когда холодные пальцы бабки Агафьи коснулись моей щеки, я отключилась.

Окутавшая меня тьма забытья была тревожной и полной шума. Кто-то подле меня охал, кто-то вздыхал, кто-то пытался меня тормошить. Не сразу я сообразила, что всё ещё нахожусь в объятиях дяди Толи, как безвольная кукла обмякнув в его сильных руках.

- Переволновалась, бедная, - сетовал кто-то.

- Так горе такое, немудренно, - говорили в ответ.

- Это её Агафья за собой тянет, - высказался третий. – Тьфу, ведьма проклятая!

- Цыц, старый идиот, нашёл время языком молоть! – пристыдила говорившего какая-то женщина.

Я не видела лиц, но слышала всё, что говорили вокруг. Мою бабку и правда многие считали ведьмой. И небезосновательно, как я понимала теперь. Открыв глаза, я обнаружила себе сидящей на лавке в окружении матери и стариков. Дядя Толя тоже был здесь, виновато потупив взгляд.

- Живая, хвала небесам, - выдохнула старуха в чёрном платке. – Напугала нас!

Перед глазами танцевали тёмные пятна, и я несколько раз моргнула, чтобы вернуть зрению ясность. Но вместо этого старуха передо мной вдруг раскололась надвое – одна так и глядела на меня с сочувствием, а вторая выглядела ещё старше и немощнее, чем первая, хватала беззубым ртом воздух, словно задыхаясь, чтобы через миг застыть с выпученными глазами. Я вздрогнула, и обе картинки слились в одну, как будто и не было этого страшного наваждения.

- Ты чего, Санька? – Мать опустилась передо мной на корточки, с беспокойством заглядывая в моё лицо. И снова – раскол: вижу одновременно мамку здесь и сейчас и её же старшую версию, бледную и немощную. Глаза запали, щёки тоже, волос на голове почти нет. Что-то грызёт её изнутри, от чего она увядает буквально не по дням, а по часам. Хлоп – и картинка прежняя. А мне страшно от того, что на кого бы я не посмотрела теперь, вижу как их лица раскалываются. Открывается мне их будущее, тот момент, когда смерть за ними придёт и обстоятельства при которых эта смерть наступит.

Дядя Толя предстал окровавленный, с разбитым глазом и разорванной челюстью во всполохах пламени. Не доведёт его до добра увлечение мотоциклами.

Старуха в зелёной юбке явилась передо мной с выпученными глазами и вывалившимся языком, со сдавленной шеей. Откроет дверь плохим людям, за что и поплатится.

Женщина из соседнего подъезда скончается под колёсами машины – след от шины я увидела на окровавленном лице её двойника.

Мужик, который назвал Агафью ведьмой, сгинет от проблем с печенью. Надо было слушать жену и бросать пить.

Находясь в водовороте страшных образов, я вдруг чётко осознала – бабка Агафья таки достигла своего даже после своей кончины, передала мне родовое ярмо, которое не позволяло ей на тот свет уйти. И никуда мне теперь не деться от этих жутких видений, хоть самой в могилу вслед за Агафьей лезь. Да вот только теперь, кажется, пока сама от него не избавлюсь, не видать мне покоя.

С того дня много лет прошло. Я уже давно не девочка, всякое повидала, семьёй обзавелась, а проклятие это всё так же со мной. Моя мать скончалась от рака, когда мне исполнилось двадцать пять. В последние годы жизни я помню её именно такой, как в своём видении – бледной, худой и немощной. Замуж я вышла поздно, так как трудно было строить отношения с кем-то, когда знаешь день и причину его гибели. Одно время я вообще думала, что останусь одинокой – не по нутру мне было делить с кем-то тягость семейного проклятия, но у судьбы были свои планы. Я встретила своего мужа сразу после института, и меня подкупило то, что видение его смерти длительное время меня не посещало. Полагая, что наконец-то нашла кого-то с иммунитетом к моим особенностям, я позволила нашим отношениям закрутиться. А когда забеременела сыном и увидела первый снимок УЗИ, видение накрыло меня с головой – мужу и сыну будет суждено умереть в один день во время рыбалки; лодка перевернётся и течением обоих затянет на дно. Сын не доживёт до шестнадцатого дня рождения.

Не было и дня, чтобы я не пыталась предотвратить эту трагедию. Но супруг был упрям, мои видения на смех поднимал, да и сын в него пошёл. В какой-то момент я просто смирилась, ведь за все годы моей долгой жизни мне ни разу не удалось изменить то, что предначертано. Когда моя однокурсница должна была стать жертвой пьяного разбоя после клуба, я смогла скорректировать её судьбу. В клуб она не пошла, но вскоре меня посетило видение аварии, и здесь я оказалась бессильна. Если человеку суждено умереть, этого не миновать. Можно изменить обстоятельства, но не итог.

До смерти мужа я успела родить ему двух дочерей, и хотя бы здесь обошлось без трагедий – их ждала долгая жизнь. Да, мне пришлось одной растить девчонок, но у меня было время морально себя к этому подготовить. Девочки порой упрекали меня, что к их брату я отношусь теплее, чем к ним, дескать, он мой любимчик, но рассказать им о том, что я пытаюсь каждый день дарить ему максимум своей любви, потому что очень скоро его не станет, не могла. Впрочем, гибель мужа, отца и брата сблизила нас, и когда девочки выросли, от старых обид не осталось и следа.

Сейчас мне идёт шестой десяток, у меня самой целый ворох возрастных болячек, но я единственная, чей финал мне неизвестен. Я знаю, как закончится жизнь моих прекрасных дочек и внуков, но где будет поставлена моя точка – мне неведомо. И чем ближе закат моей жизни, тем явственнее я ощущаю близость той, кто в ту роковую для меня ночь навестил бабку Агафью. Это пока всего лишь едва уловимое движение краем глаза или мутная тень в углу, но я знаю, что, когда придёт мой час, она явит себя во всей красе. И тогда мне придётся решать, кому из родных передать родовое ярмо дальше, ведь пропасть оно не может, а в посмертие его не унести, будет тянуть назад, к живым.

Прямо сейчас я чувствую, как кто-то холодом дышит мне на загривок. За спиной ощущаю незримое присутствие, но я не рискну оборачиваться, потому что не готова к встрече. По коже бегут мурашки, словно кто-то гладит меня ледяными пальцами. Это напоминание, что она всегда рядом и отведённое мне время на исходе. Нужно сделать выбор и обречь следующее поколение нашей семьи нести это страшное ярмо.

Так заведено.

Другого выбора нет.

ноябрь, 2026