Ведьма и инквизитор

Наше время, Новый Орлеан

Во время Хэллоуина в Новом Орлеане реальность становилась тоньше бумаги, а прошлое шептало сквозь трещины в брусчатке. Воздух был густ от благовоний, джаза и чего-то древнего, что давно умерло, но никак не могло покинуть мир живых. Именно здесь, в полутемном ночном клубе на Бурбон-стрит, где свечи горели в черепах, а бармен носил серьгу в форме перевернутой пентаграммы, произошла случайная встреча двух заклятых врагов.

В такой день Элис, конечно, была в костюме ведьмы. Не в карнавальной дешевой подделке из магазина для праздников, а в платье из настоящего бархата, черного как ночь перед казнью, и остроконечной шляпе с широкими полями. Рыжие волосы огненной рекой стекали до пояса, а зеленые глаза в полумраке клуба сверкали как у кошки.

Облачиться в одежды, которые когда-то были ей как вторая кожа, она теперь могла лишь на маскарады, а в остальное время приходилось притворяться обычным человеком.

Ее звали по-разному в разные эпохи, но суть оставалась одна - ведьма, чья магия пахла пеплом и полынью. На плече у нее на серебряной цепочке висел не клатч, а небольшой гримуар в кожаной оплетке.

Стоило ей войти в клуб, как ее взгляд сразу же наткнулся на знакомую фигуру. Судьба сталкивала их раз за разом, и она давно уже перестала удивляться, если неожиданно натыкалась на этот холодный взгляд, даже если только что переехала на другой континент. Правда, в нынешней жизни это была их первая встреча, обычно она происходила намного раньше. Еще никогда прежде ни один из них не доживал до тридцати.

Он сидел у барной стойки, лицом к двери, и тоже сразу увидел ее. На нем был костюм инквизитора: черный сюртук с серебряными застежками, белоснежная рубашка, сапоги до колен. Виктор. Его звали также по-разному: брат Томас, судья фон Краус, отец Малкольм… Но глаза - всегда одни и те же - ледяные, пронизывающие, будто видят не тело, а душу, которую уже приговорили к вечному суду. Высокий блондин с чертами, будто вырезанными из мрамора. Женщины оборачивались вслед, не подозревая, что за этой красотой скрываются века боли и крови.

Она подошла, не сказав ни слова. Просто опустилась на табурет рядом, положила гримуар на стойку. Затем улыбнулась - соблазнительно, насмешливо, почти нежно.

- Выпьешь со мной?

- Нет, - кратко произнес он.

Проигнорировав ответ, она заказала у бармена два коктейля «Кровь ведьмы» и один придвинула к Виктору.

- Не будь таким букой, - она томно посмотрела на него и легонько провела рукой по плечу. - Я специально для тебя взяла безалкогольный. Помню, что ты не пьешь спиртное.

Он посмотрел на нее невыразительным взглядом. В одной из жизней он от ее яда умирал в агонии три дня, в другой обратился в камень. Он знал, что рядом с ней даже воздух может быть смертельно опасен.

В этот момент небольшой живой оркестр заиграл ритмичную мелодию. Ту самую, что играла в тысяча девятьсот тридцать девятом году, когда они впервые встретились не как инквизитор и ведьма, а как обычные люди. Он - офицер армии, она - певица в кабаре, никакой мистики. В ту короткую весну они танцевали под эту музыку. Но кончилось все тем, что он выстрелил ей в сердце, а она прокляла его род до седьмого колена.

Теперь же Виктор встал, протянул руку:

- Давай лучше потанцуем.

Элис взяла ее - пальцы соприкоснулись, и вспышка воспоминаний ударила, как молния, заставив обоих едва заметно вздрогнуть. Они вышли на площадку и закружились в танце. Шаг вперед, поворот, прикосновение - все так, как помнили. Гости восхищенно замерли, кто-то зааплодировал. Даже музыка, казалось, играла только для них.

Когда вернулись к стойке, оба дышали чаще обычного. Щеки Элис покрылись нежным румянцем, глаза Виктора потемнели.

- А помнишь, как ты впервые сжег меня, когда мне было всего пятнадцать? - прошептала она, отпивая из бокала. - Ты читал молитву, а я кричала. Ты называл это очищением. Если бы окружающие узнали, какие страшные вещи ты творил во имя веры, они бы признали тебя психопатом-маньяком и заперли в больнице для душевнобольных.

Он усмехнулся - горько, без злобы:

- А что они сделали бы с тобой, узнав, что ты уничтожала целые деревни? Что твои зелья заставляли урожай гнить на корню, а проклятия обращали детей в зверей? Ты не просто ведьма, Элис. Ты - чума в юбке.

Элис рассмеялась - звонко, словно колокольчик на ветру:

- Они бы сказали, что это средневековые предрассудки, ведь магии не существует. И все равно осудили бы инквизицию, а не ее жертв.

Он промолчал. Элис, почувствовав слабину, продолжила:

- Как тебе живется теперь, когда ты узнал, что бога, в которого ты так верил, никогда не существовало? И что так называемая святая сила - это та же самая магия? Каково осознавать, что ты такой же колдун, как и те, кого ты пытал и сжигал?

Виктор нахмурился. Ему, как и всем, кто соприкасался с мистикой, было известно о масштабном исследовании ковена викканок. Магия слабела с каждым годом, и организации по всему миру пытались понять причину. Церкви разных конфессий, школы гуру и ассоциации прорицателей десятилетиями искали ответ. И только викканки оказались достаточно мудры, чтобы признать истину и поделиться ею с другими. Они доказали, что все сверхъестественные способности берут начало не от высших сил, а от веры людей. С распространением грамотности и образования люди переставали верить в мистику, и проклятия, как и благословения, теряли силу.

- А тебе как живется в новом мире? - Виктор уклонился от ответа и задал свой вопрос. - Теперь ты не можешь превращать людей в жаб или насылать мор одним проклятием.

- Я нахожу нынешнее время удивительным. Такое облегчение - знать, что никто не попытается сжечь мой дом или забить меня камнями из-за надуманного сглаза. И даже ты не можешь, как при нашей последней встрече, выхватить револьвер и застрелить меня. Какой поразительный поворот событий! Из нас двоих злом оказался именно ты, а я - всего лишь жертва, которая изо всех сил пыталась выжить.

Некоторое время Виктор смотрел на нее, и в его выражении лица что-то неуловимо изменялось. Взгляд его скользнул по ее губам, по шее, по рукам, которые столько раз были в крови - его и чужой.

- Наверное, ты права, - тихо произнес он. - Может, наша вражда - лишь бесконечный круг ненависти, который мы сами создали.

Элис замерла. Она даже не представляла, что Виктор действительно сможет однажды признать свою неправоту.

- Ты предлагаешь мир? - спросила она, не веря своим ушам.

- Нет, - покачал головой Виктор. - Предлагаю временное перемирие. Пока мир меняется, пока магия угасает. Может, пора прекратить быть врагами.

Она медленно кивнула.

- Хорошо, - прошептала Элис. - Временное перемирие. Но учти, Виктор, я помню каждое твое преступление.

- Как и я твои, - ответил он без угрозы в голосе.

Когда они вышли из клуба, туманный рассвет Нового Орлеана встретил их. Реальность вновь стала плотной, а прошлое затихло, словно ожидая следующей хэллоуинской ночи.

Они разошлись в разные стороны, но оба понимали: эта встреча изменила все. Впервые за века их противостояние могло закончиться не смертью, а пониманием. Возможно, это начало чего-то нового - не мира, но хотя бы перемирия между душами, что веками были связаны нитью судьбы.

Их история еще не закончена. Танец вечности только начинается, и впереди их ждут новые повороты в мире, где магия слабеет, а человеческие сердца становятся сильнее.

1502 год. Окраины Священной Римской империи

Воздух был густ от дыма и едкого запаха паленой плоти. В тот год официальная охота на ведьм только-только начинала набирать обороты, выходя из монастырских трактатов и превращаясь в ужасающую повседневность. Инквизиция получила новые полномочия, и костры, на которых прежде сжигали еретиков, начали по всей Европе поглощать и тех, кого обвиняли в колдовстве.

Именно в этот мрачный год их пути впервые пересеклись.

Элис тогда еще не была Элис, это имя она взяла себе намного позже. Ее звали Агнесс, и ей едва минуло пятнадцать. Она была дочерью Марты, деревенской травницы и ведуньи. Они не занимались черной магией; их знание заключалось в том, какая трава снижает жар, а какое растение может облегчить боль при родах. Но когда в деревне разразилась лихорадка, и дети начали умирать, искать виноватых оказалось проще, чем причину.

Разъяренная толпа крестьян, не дожидаясь священников, ворвалась в их хижину на опушке леса. Агнесс в тот день собирала коренья и увидела дым из-за деревьев. Когда она добежала до дома и спряталась в кустах, стала свидетельницей того, как ее мать, самую добрую и терпеливую женщину на свете, растерзала обезумевшая толпа.

Когда крестьяне, словно опьяневшие от крови, разошлись, оставив после себя только окровавленные ошметки на земле, Агнесс, не видя дороги от слез, побрела в самую глубину леса, к древнему каменному алтарю, о котором мать рассказывала как о месте Силы. Руководствуясь лишь инстинктом и смутными воспоминаниями наставлений матери, она провела ритуал. Это был дикий, отчаянный крик души. Потом она даже не могла вспомнить, что именно делала, проклиная всех, кто был причастен к смерти матери. Она желала им, чтобы их дома поглотил огонь, тела истерзала проказа, а их души горели в вечном огне отчаяния.

На следующее утро в деревне случилось сразу несколько пожаров, и передохли все овцы. Вода в колодцах протухла, и еще несколько человек заболели. К тому моменту, как слухи о проклятии ведьминой дочери достигли ушей церковных властей, в деревне осталась лишь половина жителей.

Для расследования дела прислали молодого, но ревностного инквизитора – брата Виктора. Он был облачен в сутану, а его глаза, такие же ледяные, как и века спустя, горели фанатичной верой. Для него все было просто: есть Бог, есть Дьявол, и любое колдовство – это служение последнему. Проклятие, наложенное Агнесс, лишь подтвердило ее вину в его глазах.

Ее поймали быстро. Изможденную, в рваном платье, ее заковали в освященные цепи, приволокли в деревню и бросили в холодную комнату при местной церкви.

Их первая настоящая встреча произошла в той импровизированной камере. Брат Виктор вошел, чтобы допросить ее и склонить к признанию. Он был воплощением холодной, неумолимой веры. Он говорил о спасении души, об очищении огнем.

Агнесс, сжавшись в углу, смотрела на него горящими от ненависти глазами. Она не понимала, что он говорит, и не знала, кто такие демоны и дьявол. В то время она была всего лишь необразованной девчонкой, которая немного разбиралась в травах. А от нее требовали признаться в том, что она продала душу, участвовала в каких-то безумных шабашах и других диких вещах, которые ей даже в страшном сне не приснились бы.

«Покайся в сношениях с Нечистым, и твоя душа найдет покой», – твердил Виктор, а она лишь плевала в его сторону.

Однако после встречи с палачом она готова была признаться в чем угодно, лишь бы боль прекратилась. После этого священники устроили фарс под названием суд, хотя приговор был очевиден с того момента, как они приехали в деревню.

Когда ее привязали к столбу, а вокруг разложили костер, она сквозь клубы дыма увидела его лицо в толпе. Он стоял неподалеку, с распятием в руках, его губы шептали молитву. В его глазах горела фанатичная убежденность, он считал, что все сделал правильно. Он видел не умирающую девочку, а торжество веры.

Дым щипал глаза, забивал горло, жар опалял кожу. И в этот последний миг страх, ненависть и боль слились воедино, превратившись в силу.

- Проклинаю тебя! - голос Элис звучал необычайно громко, пробирая до костей. - Не знать тебе больше никогда покоя и не жить долгой жизнью. Я вернусь и отомщу тебе. Проклинаю на веки вечные!

Она не знала, какие именно слова надо говорить. Но магия, рожденная верой и болью, ответила на призыв и закрепила проклятие, сковав их в бесконечной цепи перерождений.

Брат Виктор, слушая предсмертные слова, почувствовал необъяснимый холод, пробежавший по спине. Он отмахнулся от этого, как от дьявольских козней, но вскоре узнал, что действительно проклят. Он умер всего через несколько месяцев, когда еретики устроили засаду на его отряд, а потом устроили над пленниками глумливую пародию на суд и тоже сожгли на костре.

XVI век, Европа

Следующие несколько жизней были единым вихрем ярости. Ее душа, опаленная тем первым костром, возрождалась с одной целью - отомстить.

Второе рождение стало для нее неожиданностью. Она появилась на свет в другой стране, но с той же внешностью и памятью: запах горящей плоти, ледяные глаза инквизитора и всепоглощающая ненависть. Ее звали Маргарита, и на сей раз она не стала ждать, пока толпа придет за ней с вилами. Она сама нашла темные уголки мира, где еще теплилось древнее знание.

Третье рождение принесло ей имя Катарина и место в тайном ковене среди черных лесов Германии. Здесь она училась не просто лечить травами, а сплетать заклятья, насылать порчи и выворачивать души наизнанку. Она участвовала в шабашах и вступала в ковены. Каждый ритуал, каждое темное заклинание было кирпичиком в стене ее будущей мести.

К третьей жизни она была уже не ученицей, а мастером. Она отбросила данные при рождении имена и взяла новое – Элис. Оно было коротким, острым, как лезвие, и не принадлежало ни одной эпохе. С этим именем она вошла в историю оккультизма как одна из самых могущественных и безжалостных ведьм, которых знал мир.

Именно тогда она перечитала «Молот ведьм» и прочие трактаты, написанные церковниками. Глядя на фантазии монахов о шабашах, сношениях с демонами и осквернении святынь, она громко смеялась. Она воплотила в жизнь все те кошмары, что веками приписывали ее сестрам инквизиторы в своих пыточных мануалах. Ирония была изощренной: монахи, пытаясь описать вымышленные ужасы, оставили ей, своей главной жертве, подробнейшую инструкцию. Она не стала изобретать ничего нового.

Она собирала единомышленниц - таких же опаленных ненавистью ведьм, для которых магия была не служением природе, а оружием возмездия. Они приходили в деревни под видом благочестивых паломниц, а уходили, оставляя за собой руины. Закваска из спорыньи и ненависти заставляла хлеб на полях чернеть и рассыпаться в труху. Ее проклятия обращали детей в животных - не метафорически, а буквально, искажая плоть и разум, заставляя родителей с криком бежать от своих же чад. Она не просто уничтожала деревни - она стирала их с лица земли, оставляя после себя лишь выжженную землю, зараженные колодцы и истории, от которых стыла кровь.

Ее имя - Элис - стало синонимом кошмара. Его шептали, крестясь, у огня. Его произносили священники в проповедях, предрекая скорый конец света. И с каждым таким шепотом, с каждой молитвой, призывающей защиту от нее, ее сила увеличивалась. Страх тысяч людей стал топливом для ее могущества.

Она на собственном опыте доказала теорию, которую века спустя сформулируют викканки: магия – это порождение веры. Страх был самой сильной и питательной ее формой. Ее сила росла все быстрее, подпитываясь ужасом целых городов.

И тогда, достигнув пика своего могущества, Элис задумала свой главный шедевр. Не просто локальную кару для одной деревни или города, где мог родиться ее палач. Она решила, что весь мир должен почувствовать ее боль. Весь мир должен был гореть как она когда-то.

Она собрала свой ковен на самом древнем и оскверненном месте Силы, какое только смогла найти. Ритуал длился три дня и три ночи. Они не призывали демонов – они сплели заклинание из страха, боли и отчаяния, которые сами же и посеяли. Они создали не болезнь, а живое, дышащее проклятие, воплощенную чуму.

И выпустили ее в мир.

Чума покатилась по континентам. Она не щадила ни старых, ни молодых, ни бедных, ни богатых. Она уносила миллионы жизней, выкашивая города и целые регионы. Люди умирали в муках, и их последней мыслью часто было имя ведьмы, что наслала на них этот мор.

Элис стояла на утесе, глядя на дым пожарищ, что поднимался к небу, и не чувствовала торжества. Лишь ледяное, безразличное удовлетворение. Она доказала свою силу. Она стала тем чудовищем, которым ее когда-то назвли, и даже превзошла все их худшие опасения.

В тот миг, когда чума достигла своего апогея, Элис почувствовала абсолютную, вселенскую мощь. Она отомстила не только Виктору, но и всему человеческому роду, породившему его. Она была всемогуща, однако в мире не осталось ничего, кроме руин и мертвецов.

1605 год, графство Ланкашир, Англия

Элис, на этот раз носившая имя Элизабет, чувствовала себя выгоревшей и до костей уставшей. После чумы, после того апокалипсиса, что она сама устроила, ее душа была похожа на пепелище. В этой жизни она не прикасалась к травам, не шептала заклинаний, не искала силу. Она была просто дочерью кузнеца, который недавно умер от лихорадки, жила одна в скромном домике на окраине деревни, пряла шерсть и продавала ее на рынке. Она пыталась забыть, кто она, забыть запах гари и вкус мести. Ей хотелось тишины и покоя.

Но судьба, казалось, насмехалась над ней. В тысяча шестьсот четвертом году король Яков I, известный своей одержимостью демонологией, подписал новый, куда более суровый Акт о колдовстве. Страх, дремавший в сердцах людей, снова поднял голову. И для него всегда нужна была жертва.

Элизабет стала идеальной мишенью. Молодая, красивая, живущая одна, без мужа или брата, чтобы ее защитить. А когда жена зажиточного соседа миссис Харгривз заметила, как ее муж с придурковатой ухмылкой провожает глазами шестнадцатилетнюю девчонку, судьба Элизабет была решена. Ревность и суеверия оказались гремучей смесью.

Однажды утром, когда Элизабет подметала порог, в ее дом пришли незнакомые люди. Не разъяренная толпа с вилами, а двое мужчин в рясах, с холодными, официальными лицами, и с ними - местный констебль. Ее сердце упало. Она узнала этот взгляд. Это был не слепой яростный фанатизм, а спокойная, методичная жестокость системы.

- Элизабет Уоррен, - произнес старший из них, - вы обвиняетесь в сношениях с дьяволом и наведении порчи на добрых людей сих мест. Во имя короля и святой церкви, вы обязаны предстать перед судом.

Она не сопротивлялась. В этой жизни она не практиковалась, и магия ответила бы с большой заминкой, она бы просто не успела ничего сделать. Ее посадили в местную тюрьму - холодную, сырую каменную нору, пахнущую плесенью, мочой и отчаянием. Она сидела на гнилой соломе, слушала, как снаружи смеются ее бывшие соседи, и думала о бесконечной, изматывающей глупости всего сущего. В один из дней ее связанную бросили в реку, чтобы проверить ведьма ли она. Считалось, что порядочная женщина утонет, а ведьма всплывет, и поначалу Элис подумывала утонуть просто им назло. Но тело боролось за жизнь и не хотело подчиняться рассудку, поэтому она, извиваясь как рыба, всплыла. И все тут же утвердились во мнении, что она - исчадие ада.

Суд состоялся через неделю в переполненной деревенской церкви. Воздух был густ от злорадства и страха. На лицо Элизабет, бледное и отрешенное, с смотрели десятки жадных до развлечений глаз - те самые люди, у которых она покупала хлеб, с которыми здоровалась на улице, которых знала всю жизнь.

Обвинителем был местный священник, отец Бенедикт. Но Элизабет знала, кто тут на самом деле главный. Виктор сидел на возвышении, и его мраморные черты и ледяные глаза были такими же, как и всегда. Он смотрел на нее с холодной ненавистью, должно быть, вспоминал, как погиб в прошлых жизнях. И это он еще не знал, что именно она была Элис, ведь в прошлой жизни они не сталкивались лицом к лицу.

Для начала ведьму спросили, есть у нее свидетели, которые будут говорить в ее защиту. Элис оглядела зал, но все поспешно отводили глаза, всем видом показывая, что не хотят иметь с ней ничего общего, так что слово перешло к обвинителям.

Первой вышла миссис Харгривз, скромно одетая и с напускным благочестием. - Я видела, как она шептала что-то нашему быку, и на следующий день он захромал! - всхлипывала она. - А молоко у наших коров скисло в тот же день, как она прошла мимо загона! Она наслала на мою семью порчу, потому что… потому что мой муж отверг ее дьявольские заигрывания!

- Да кому нужен старый боров, которого ты зовешь мужем? - хмыкнула Элис, но ее конвоиры заставили ее замолчать.

Следом выступил старый пастух Томас. - В прошлое полнолуние, ваша милость, я видел ее голой на опушке леса! Она скакала на огромном черном козле и звала дьявола! Я своими глазами видел!

- В нашей деревне нет ни одного черного козла! - вновь не удержалась от реплики Элис, и на этот раз ее грубо толкнули, чтобы перестала болтать.

Потом была мать больного ребенка, которая, рыдая, рассказывала, как Элизабет «сглазила» ее малыша, просто посмотрев на него. Соседка клялась, что после ссоры с Элизабет у нее в печи три дня не разжигался огонь. Каждый рассказ был нелепее предыдущего, но в умах присяжных они складывались в ужасающую мозаику вины.

Защищать ее было некому. Друзья? Они делали вид, будто не знают ее. Те, с кем она вчера делилась едой, сегодня отворачивались, чтобы не встретиться с ней взглядом.

Когда все «свидетельства» были выслушаны, слово взял Виктор. Он встал, его голос был низким, размеренным и неумолимым, как звук похоронного колокола.

- Суд внимательно выслушал показания свидетелей, - начал он, и в церкви воцарилась мертвая тишина. - Мы слышали о ночных шабашах, о сношениях с нечистой силой в обличье козла, о порчах, насылаемых на скот и малых детей. Дьявол искушает нас через плоть и через слабость духа. Он нашел себе сосуд в лице этой девки, что жила одна, без покровительства мужчины и церкви, и обратил ее чистоту в разврат.

- Я все еще невинна и никаким развратом не занималась! - возразила Элис, и на этот раз ее с силой ударили в живот, чтобы точно замолчала.

Виктор посмотрел прямо на согнувшуюся от боли ведьму, и в его взгляде светилось удовлетворение.

- Суд установил, что Элизабет Уоррен виновна в преступлениях против короны и Господа нашего. За святотатство, за колдовство, за служение князю тьмы и наведение порчи на добрых католиков приговариваю тебя к смертной казни через повешение. Да смилуется Господь над твоей грешной душой.

Толпа взорвалась гулом одобрения, облегчения и кровожадности. Элизабет подняла голову и встретилась взглядом с Виктором. За время, проведенное в камере, она скопила немало боли, которую теперь превратила в магию.

- Я проклинаю тебя еще раз. Все, кто тебе близок, умрут. Все, кто находится рядом с тобой, познают несчастье.

Пока она говорила, один из конвоиров несколько раз ударил ее, чтобы перестала болтать, но Элис будто не чувствовала боли, даже ее голос не дрогнул. И только когда ее с силой ударили по лицу, она упала на пол, почти теряя сознание.

Когда ее потащили из зала суда, она поняла: неважно, хочешь ли ты забыть о войне. Война никогда не забывает о тебе. Можно перестать быть ведьмой, но мир всегда найдет способ сжечь тебя. И ее палач, сам того не желая, второй раз вкладывал ей в руки заточенный меч, предлагая начать очередной раунд мести.

XVII - XX века, весь мир

Цепь их перерождений растянулась на столетия, превратившись в кровавый мучительный круговорот. Их история была похожа на старую, испорченную пластинку, которая раз за разом проигрывала одну и ту же искаженную мелодию. От европейских городов до бескрайних прерий Америки - судьба с упрямством заевшей иглы возвращала их к одному и тому же мотиву: ненависть, смерть, месть.

И если в первые жизни каждая встреча была оглушительным аккордом - взрывом ярости, боли и свежей крови, то со временем музыка затихала, оставив лишь монотонное шипение. Месть из страсти стала ремеслом, а затем и рутиной.

Если бы кто-то ее спросил, Элис сказала бы, что сбилась со счета, сколько раз они убивали друг друга, но это была ложь. Она помнила все. Каждую его смерть и каждую свою. Она вела скрупулезный внутренний учет.

Счет тринадцать – девять в ее пользу.

Одиннадцатая его смерть случилась в викторианском Лондоне. Он был тюремным капелланом, известным своим фанатичным рвением в «очищении душ» заключенных. Узнать его она могла всегда - по тем же ледяным глазам и мраморному профилю, но в тот раз он был занят с кем-то разговором и не заметил ее. Воспользовавшись преимуществом, она затаилась и вместо того, чтобы действовать самостоятельно, подкупила человека, который подсыпал Виктору яд. Благо, тот из-за своей непримиримости к грехам немало врагов успел нажить, и многие были готовы отравить его бесплатно. А потом Элис даже пришла на его похороны в роскошном черном платье и картинно прикладывала надушенный платок к сухим глазам.

Восьмую свою смерть она приняла на Диком Западе. Он был шерифом в Аризоне, а она - хозяйкой салуна, чья слава о «особых» знахарских снадобьях расползлась по всему штату. Виктор, увидев ее лицо, когда она проезжала через его город, узнал ее мгновенно. Он не стал дожидаться формального повода. Ночью его люди подожгли заведение. Элис, отстреливаясь из револьвера, пыталась выбраться через заднюю дверь, но шериф был уже там. Единственный выстрел в сердце. Перед тем как спустить курок, их взгляды встретились на долю секунды - в его не было триумфа, лишь глубокая усталость. «Сделал дело», - прочитала она в них.

Именно тогда она осознала: им стало скучно.

Ненависть, когда-то пылавшая ярче тысячи костров, выгорела дотла. Они убивали друг друга так часто, что это стало рутиной. Он всегда находился на стороне Закона, Порядка или Веры - инквизитором, судьей, тюремным надзирателем, шерифом. Она всегда была Тенью, бросающей ему вызов - ведьмой, знахаркой, вольнодумкой. Их противостояние стало набором клише, пародией на ту страшную драму, что началась у костра в шестнадцатом веке.

Их дуэль осложнялась еще одним фактором: магия угасала. Век Просвещения, паровые машины, электричество… Мир наполнялся новыми чудесами, которые не требовали веры. Если в семнадцатом веке ее проклятие могло наслать на него хищных чудовищ в ночи, то в девятнадцатом - лишь стаю волков. Если раньше она творила заклинания, то теперь больше рассчитывала на яды и интриги.

Циклы перерождений растягивались. Если раньше они встречались в юности и случалось это несколько раз за столетие, то в двадцатом веке судьба свела их лишь дважды. И тогда они оба, уставшие от вековой борьбы, попытались сыграть другие роли: он - офицер, она - певица. Это был их единственный эксперимент, их краткая, трагическая весна, закончившаяся выстрелом и проклятием. После этого прошли десятилетия, прежде чем они вновь обрели тела.

Магия, питавшая их вечный поединок, иссякала, и цепь реинкарнаций, казалось, ослабевала вместе с ней. Однажды, после очередного взаимного уничтожения, у Элис родилась крамольная мысль. А что, если они просто… не убьют друг друга? Что, если им удастся прожить нормальную жизнь и умереть от старости? Возможно, в этом и был ключ. Не в окончательной победе, а в отказе от игры. Может, дожив до естественной смерти, они разорвут проклятие.

Идея витала в воздухе, невысказанная, но ощутимая. Она видела ее и в его взгляде в тот чикагский вечер тридцать девятого.

Когда они встретились в Новом Орлеане в Хэллоуин, за их плечами была не просто многовековая ненависть, но столь же долгое знание. Заклятый враг стал тем, кто знает тебя лучше всех, единственным, кто может понять тебя до конца.

И когда Виктор, в костюме инквизитора, протянул ей руку для танца, это был не жест вызова. Это был жест капитуляции перед абсурдом их вечной войны. И когда она приняла его руку, это было не началом нового раунда, а молчаливым согласием на перемирие.

Танец начался. Но на этот раз это был не танец смерти, а танец двух старых, уставших солдат, которые, наконец, сложили оружие, потому что забыли, за что воюют.

***

Спасибо всем за лайки и комментарии! Заодно напоминаю, что у меня сегодня скидки до 80% на все книги :) https://author.today/u/id175459907/works