Ведьма

Глава 1

Черные слизкие камни, которыми был вымощен весь колодец, громоздились друг на друга и тянулись вверх, где синело такое яркое, такое далекое небо. Сырая земля подо мной наводила на мысль, что недавно был дождь, но больше всего меня волновал другой вопрос: почему я в колодце? Упала? Но я не чувствую боли, нет ни царапин, ни переломов, а высота тут внушительная. Может, мне это снится? Последнее, что я помню, - это как пыталась вспомнить все, что со мной происходило, а потом незаметно погрузилась в какую-то тягучую плотную пустоту. Так, может быть, это сон?

- Эй! Кто-нибудь! Ээй!

Голос отражается от камней и птицей вылетает на волю. А вдруг этот колодец в лесу? Заброшенный в непроходимой чаще, куда меня понесли черти. А зачем они меня сюда понесли? И кто теперь я?

Мгновения, на которое затихает водоворот мыслей, оказывается достаточно, чтобы разобрать какой-то гул, треск и топот. Будто я сижу не в колодце, а в сердце огромного улья, и тысячи пчел гудят и вьются вокруг. Что там происходит? Может, это какой-нибудь город? Но разве они тогда не слышали меня? Неужели они не знают, что у них тут человек сидит!

Вдруг синий круг неба заслоняет чья-то голова – тень ее нападает на меня, и в душе загорается надежда.

- Я здесь! – кричу я. – Помоги мне!

Но стоит поднять голову, как сердце замирает, мне тяжело дышать. Рука хватается за камень, но тот все еще скользкий, и я не нахожу точку опоры, падаю прямо в грязь. Тот человек снаружи так высоко, что я едва ли могу разобрать, мужчина это или женщина. Но я отчего-то знаю, что это мужчина, что он красив, как солнце, и что если я смогу еще раз взглянуть на него, то умру. Какое-то тревожное чувство вдруг наполняет меня. Я так хочу подняться и прикоснуться к нему, и одновременно невыносимо боюсь этого. Но одно я знаю точно: ради этого человека я сделаю все, что угодно. Я умру за него. Я убью за него.

Я поднимаю голову, я так хочу сказать ему об этом, но меня опережает одно только слово, брошенное, словно камень, словно плевок в лицо:

- Убийца!

Перед глазами все плывет. Я прислоняюсь к холодной сырой стене колодца – меня колотит, и голова бьется о камень, затылок ноет, может быть, идет кровь, я не знаю. Я прошу ответов у неба, такого синего и холодного, и оно дает мне их.

Я закрываю глаза. И начинаю вспоминать.

*

Яркое послеполуденное солнце свободно, по-хозяйски входит в избу через открытую дверь, освещает самые дальние уголки. Оно выхватывает из темноты пучки перевязанных сушеных трав, подвешенные над печью в дальнем углу, полки, многоярусным строем расчертившие стены, заставленные ступками, берестяными шкатулками, заваленные мешочками с ягодами, сборами и снадобьями, сундук, укрытый волчьей шкурой, и лежанку, сбитую из соломы вперемешку с редкими травами, питающими силу. Я плету веревку из пеньки и девичьих кос, что купила вчера в деревне за три ворожбы. Ох, и дурные эти девки! Как услыхали, что женихи их до лета из княжеского похода не вернутся, да как начали голосить-причитать! Обрезали косы свои под корень, еще и пеньки моток мне отдали, чтоб не приносила им плохих вестей на двор. А я что? Сплету веревку хорошую, прочную, с такой веревкой и скотину удержишь, и сглаз отведешь. Василь-пастух точно купит, еще и за второй вернется.

День погожий какой! Снег только начал с земли сходить, только-только воды вешние побежали. Сейчас самые сильные травы родятся, самые лучшие зелья варятся. Тот, кто весной не ленится, потом весь год довольствует.

Запах сушеной одолень-травы смешивается с запахом сырой земли, что доносится снаружи, вплетается в пение растревоженных птиц. Веревка уже доплетена, и я просто сижу, закрыв глаза, слушая весну, чувствую, как еще робкое солнце наполняет теплом, магией мои пальцы. «Все наше колдовство от природы, от леса. Слушай его птиц, кланяйся за подаренные травы, оберегай от недобрых умыслов людских. Лес – твой дом и защита. В нем вся магия, в нем и проклятие» - слова бабки-шептухи, учившей меня, порой по каплям возвращаются памятью. В такие момент мне кажется, что я не одна в землянке, что все ведьмы, жившие здесь до меня, их духи, незримой стеной ограждают это место от внешнего мира.

Где-то на тропинке трещат и ломаются ветки – кто-то из деревни идет в гости. Пытаюсь угадать по шагам: наступает тяжело, припадает на левую ногу – неужели Василь так быстро явился? Только вот про него вспоминала. Или, может, это Ивановна? Опять придет про соседок судачить да зелье просить, чтобы ее корова самой дойной в селе была. Нет, она не хромает, да и ходит куда быстрее. Этот же топчет, будто медведь сквозь кусты продирается. Да и Леший с ним, как придет – так и узнаю.

- Гэй, лякарка! Ці ты дома, ці не?

По зычному голосу сложно не узнать Михася-кузнеца. Он и впрямь по-медвежьи обломал сухие ветки, погнул молоденькие, едва ли в девичью косу толщиной, деревца. Я вышла из землянки и столкнулась с ним нос к носу. Точнее, я ему была где-то по грудь, и чтобы увидеть его простое, заросшее пшеничной бородой лицо, нужно было до боли в шее задирать голову.

- Михась! А ну прекращай безобразничать да деревья гнуть! Тропинка есть – по ней и ходи. А то как медведь-шатун тут все разворотил.

- Да ты не ж сярчай, Мрыйка! Я ж па справе адной даведацца…

- Какая я тебе Мрыйка, а? Что, раз мы в одном селе с тобой росли, так теперь можно меня называть абы как?

- Выбачай, Марыя! – чуть виновато улыбнулся Михась. – Ведаеш, што я ж дурнаваты: вунь за столькі гадоў так і не навучыўся рамаўляць як трэба. Да ты ж не злуйся, лепш дапамажы. З нагой нейкая халера здарылася, другі дзень сагнуць ніяк не магу.

Кузнец согнулся пополам и закатал штанину, показывая ногу толщиной с крепкий дуб. На голени чернела запущенная рана, которую, видимо, уже несколько раз вскрывали, чтобы убрать накопившийся гной. Кожа вокруг тоже потемнела, а сама нога стала твердой и жесткой, как кора.

- Эх, Михась, угораздило же тебя. Ты чего сразу ко мне не пришел?

- Да жонка ўсе кажа, што ты не лекарка ніякая, што з чортам по лесе ўначы скачаш! Забараніла да цябе ісці, казала, што самі здолеем. А вось бач, што здолелі – ніякай мочы ўжо няма з нагой гэтай! – кузнец потер кулаком глаза и жалобно посмотрел на меня.

- Добра, добра, - я невольно похлопала его по спине. – Дам тебе сушеной плакун-травы мешочек, будешь заваривать и в отваре тряпицу смачивать. Тряпицей той рану протирай да приговаривай: «Отведи, плакун-трава, напасть от меня да от дома моего, защити от глаза недоброго, языка злого, умысла темного». Понял?

Михась кивнул, взял мешочек и засунул в нагрудный карман рубахи. Затем раскинул руки и сгреб меня в охапку.

- Дзякуй, Мрыйка! Усе зраблю, як кажаш!

Я хотела было ответить, что благодарить потом будет, но могла лишь что-то бурчать в широкую грудь кузнеца. Наконец, тот меня выпустил, поправил подвернутую штанину, и скрылся в лесу. На этот раз пошел по тропинке.

На минуту мне захотелось вспомнить, как еще детьми мы с Михасем играли возле озера, что на самом деле было небольшим прудом для карасей, как убегали сперва от гусей, потом от бродячих собак, а потом от разбойников, что сожгли наши дома, как укрылись в лесах и нашли деревню, в которой мы слишком выделялись со своими белыми волосами и странным наречием. Как я потом стала знахаркой, а он кузнецом. И теперь его жена считает меня ведьмой… Хотя так ли уж она неправа?

Ах ты ж батюшки! Как же э то я отдала Михасю последний мешочек с плакун-травой! Где же взять ее теперь? Знахарь без плакун-травы как мать без дитяти. А зацветет она только в июле, почти полгода ждать. Эх, не подумала, доброе дело хотела сделать! Придется почки да кору идти собирать, в порошок их толочь да с другими травами размешивать. Жаль, что оберега никакого от нечисти не осталось, да может, обойдет беда стороной.

Когда дно лукошка покрыли сплошь березовые почки, сосновые иголки да дубовая кора, а солнце начали постепенно клониться к голым веткам, царапающим нежные перистые облака, я вышла на поляну, с которой открывается вид на деревню. Видать, праздник какой-то близится: дома все сплошь украшенные, во дворах пуще обычного суетились женщины, а на небольшой площади стоял высокий столб, увитый лентами да разноцветными флажками, а вокруг него веером расходились лотки торговцев, съехавшихся на ярмарку. По длинным извилистым улицам ходили парни, разряженные в вышитые рубахи и красные штаны, да девки в красных сарафанах и с цветастыми лентами в волосах. Поверх одежды на всех были белые телогрейки из овчины. Ребята пели, хохотали и таскали за собой какого-то пьяного мужичка, тоже разряженного в пух и прах.

- Ярила, - догадалась я. Надо же, совсем забыла про праздник! Может, спуститься вечером к сельчанам, повеселиться?

Вся деревня готовилась к гулянию, шумела и галдела, как бурная, сильная река, что по весне, напитавшись вешними водами, выходит из берегов. И было от этого так радостно, будто спали тысячелетние оковы, освобождая душу для новой жизни.

- Мрыя, - ласково шепчет ветер за спиной. Как будто зовет меня, гладит по голове. В моем детстве «мрыя» означало «мечта», может, поэтому Михась до сих пор зовет меня так?

- Мария! – звонкий голос вспугнул птиц, и те разлетелись в разные стороны, возмущенно чирикая. – Мария!

Со стороны деревни ко мне бежит кто-то, но я никак не могу узнать, хоть и вглядываюсь пристально. Солнце золотит темные волосы, обнимает тонкую фигуру, ласкает робким теплом. Вот он подходит ко мне: тонкий высокий, совсем еще мальчик, у которого пушок на лице едва ли начал превращаться в жесткие темные волосы. Лицо его еще не утратило нежные детские черты, но почему тогда при одном только взгляде внутри все сводит и ноет, будто в желудке притаилась змея? Сердце бьется в ушах, к щекам приливает кровь, дыхание сбивается – неужто хворь какая прицепилась?

- Мария, - тяжело дыша, говорит мальчик. – Там кобыла у Ивановны ногу подвернула, может, снадобье у тебя какое будет?

От его слов, таких будничных, вся хворь мигом улетучивается, остается только:

- Да какое ей снадобье? Топором по голове – и на стол!

Мальчишка чуть бледнеет, но не отступает:

- Пожалуйста, помоги! Последняя лошадь во дворе – остальные еще зимой околели. А ведь скоро пахать надо будет, не самим же в плуг становиться!

- А, может и стоило бы, - ехидничаю я, вспоминая необъятную фигуру Ивановны и шум, который она любит поднимать, когда что-то происходит не по ее разумению. – Глядишь, и муж бы за зельем бегать перестал.

Мальчик насупился и сжал руки в кулаки. Ишь, какой! Смотри – разозлился!

- Ну, что волком смотришь? Идем со мной, дам каких-нибудь трав, так и быть. Только в дом не входи, понял? Колдовской дух там живет, только знахарь его вынести может.

Мы идем по лесу и молчим. Деревья расступаются передо мной, будто кланяются – тропинки тут мне уже давно не нужны. Пение птиц и веселый шум сельчан постепенно смолкает вдали, оставляя только шорох шагов и стук сердца. Солнечный свет рассеивается золотыми бликами на покрытых мхом деревьях, а потом и вовсе гаснет, оставляя нас в сумраке. Мальчик послушно идет за мной, боясь проронить хотя бы полслова, он даже дышит прерывисто, опасаясь ступить куда-то не туда. И я спиной ощущаю его тревогу, страх и какое-то безграничное доверие ко мне.

У порога землянки оставляю его одного, вхожу внутрь, зажигаю лучину. Я бы и без света нашла нужные травы, но почему-то никак не могу справиться с желанием взглянуть на свое отражение в тусклой медной пластине. Что я хочу увидеть там? Молодое красивое лицо или стареющую знахарку, что засмотрелась на мальчика?

Прочь, морок! Видать, черти тебя наслали, подшутить надо мной вздумали! Уходи от меня, нечистый, не дамся тебе!

Выношу мальчишке травы, рассказываю, как готовить примочку для лошади. Тот кланяется, благодарит, робко целует мне руки и убегает обратно в деревню. Может быть, он даже успеет на праздник. А я стою, не могу ни вздохнуть, ни двинуться. Только в груди занимается лесной пожар.

*

Как миновал праздник Купалы да солнце к зиме повернулось, начали травы цвести – успевай собирать. Каждый день теперь надо ходить да лесу кланяться, сборы к зиме заготавливать. Уж не до хвори мне той непрошенной, не до дум тяжелых – все в трудах да работе, все в лесу да на болотах.

А мальчишка тот никак не отвяжется теперь: ходит и ходит каждый день к избушке. То в ученики просился, то просто за какими-то пустяками стал ходить. А то бывает сядет неподалеку, прислонится к дереву, и сидит, смотрит, как я травы перебираю, да заклинания шепчу. Ему уж и солнце в глаза светит, и муравьи под рубаху заползают – а он сидит, не шелохнется.

Мне уже и взглянуть на него боязно: щеки сразу алеют, руки трясутся, слова путаются. Да и сдался он мне! Пусть лучше хвосты коровам крутит, а мне не мешает.

Ивановна до кучи стала ходить ко мне, как пастух на выпас. Придет, бывало, сядет на пень от старого дуба и давай трещать:

- Я ж к тебе, Мария, не просто так хожу. Сидишь тут, в глуши своей, травки сушишь, а там такое про тебя в деревне говорят, ох! И что ты с нечистой силой спуталась, и ворожба твоя – пыль да пустота, для дураков это все, а травы все эти можно на опушке собрать, сварить, и тоже самое будет. Мол, кто к тебе за зельем ходит, на себя и на село беду накликает. А еще говорят, что шкура у тебя волчья есть. Ты будто в нее в полнолуние одеваешься да в волчицу перекидываешься, по лесам бегаешь, с нечистью хороводы водишь. Да, болтовня это все, - Ивановна как бы невзначай машет рукой, вытирает пот со лба. – Да я ж не попусту пришла. Буренка моя, Зорька, что-то пригорюнилась, молока почти не дает. Боюсь, как бы не захворала. Может, будет у тебя травка какая али заговор? Я в долгу не останусь, сама знаешь…

Даю ей сбор, а она не уходит никуда. Снова на пень садится, да рассказывает:

- А еще судачат, что сынок кузнецов стал к тебе в лес бегать. Мальчишка он пригожий да глупый еще, ему с девками плясать, а не по болотам ползать. Михасю-то вроде и все равно: мол, пусть сам решает, что ему по сердцу. А вот Ганна, жена его, чуть ли не связывать мальчишку хочет, лишь бы за плетень не выходил да на лес не смотрел. Ты, может, скажи ему, пусть матери по хозяйству поможет, а не просиживает тут от зари до зари.

- Да что я ему, наседка? Кому надо, пусть тот и втемяшит, что ему надо, а что не надо. Мне он тут тоже не к месту.

Где-то рядом треснула ветка, кусты качнулись и уронили ворох листьев. Мы с Ивановной разом повернулись к тропе и увидели, как по ней удаляется тонкая высокая фигура.

- Алесь побежал, - узнала Ивановна.

Я тоже его узнала. Но промолчала.

*

Осень в тот год была поздняя. До самого Авсеня деревья стояли в зелени, да травы цвели летние – успевай собирать! Вся изба была увешена травами разными, все шкатулки ягодами да цветами наполнились. Ночи стояли ясные да звездные – одно слово, колдовские. И стала приходить ко мне бабка-шептуха, наставница моя покойная.

Как луна полная на небо поднимется, приходит она – сгорбленная, завернутая в лоскутное платье и бусы из желудей – сядет передо мной на пенек, на тот, где Ивановна сидела, да и говорит:

- Недоброе сейчас время, Марийка. Нечисть теперь не на болотах живет, да не в чаще сидит, а в душе людской прячется. Языком говорит человеческим, глазом смотрит недобрым, завистливым. Берегись ее, но не бойся. Как только бояться начнешь – и тебя она поглотит, и в тебе поселится. Помни мои слова: лес – твоя опора, тут твое место.

Я киваю ей, да смотрю, как луна по небу скользит. Только мысли мои далеко, за самой чащей, за опушкой, там, в деревне, где в теплой избе спит Алесь. В того самого летнего дня ни разу ни он, ни Михась не приходили ко мне. Ни разу больше не горело в груди, да только теперь заныло, засвербело пуще прежнего.

- Не верь людям, - твердит мне бабка. – Тот, кто говорить может, тот соврет.

«Неужели он больше не придет?» - крутится в голове.

Когда просыпается солнце, бабка уходит, рассыпается искрами по начинающей увядать траве. А я иду готовить снадобья, чтобы продать на ярмарке – самой большой после Масленицы. Пока будут Осенины – а это без малого две недели – вся деревня будет гулять и веселиться, будет длиться ярмарка. Приедут и из других деревень, что за лесом, привезут рыбу и плоды диковинные. Год был хороший, урожайный, значит, и ярмарка будет знатная.

На второй день Осенин пошла я в деревню, да только ни следа праздника не увидела: ни лотков, ни повозок, ни украшений. Будто самый обычный день. Только вот сельчане уж больно хмурые стояли, смотрели недобро, будто случилось что.

- А вот она и явилась! – навстречу мне на дорогу вышла Ганна, с головы до пят завернутая в черную ткань. – Ах ты, бесстыжая ведьма, на глаза людям посмела явиться!

Сельчане повысыпали из домов, прильнули к плетням. Десятки глаз смотрели на нас с Ганной, не поддерживая ее, не останавливая.

- Ганна? Что случилось? Где Михась?

- Ишь ты, вспомнила! Слыхали вы, вспомнила она! – женщина повернулась к людям, обвела их взглядом. – А как уморила мужа моего и забыла небось! Или тоже вспомнишь?

- Уморила? Как это, уморила?

- Помер Михась третьего дня, - тихо сказала мне девчушка, повисшая на плетне неподалеку. Я даже не знала, как ее зовут. – Ноги у него были черные, что та земля. Говорят, нечисть в них вселилась, и по ногам до души дошла.

- Все от зелья твоего! – закричала Ганна. – Как дала ты ему той травы, так все и началось! Говорила я ему, не ходи к ведьме, не бери ничего, накличешь беду! Так нет же! Пошел!! И сына за собой сманил!

Я непонимающе повернулась к девчушке.

- Алесь сбежал уже как три седмицы, - с готовностью пояснила она. – Говорят, в лес ушел, да только не нашли его, сколько не искали.

- Всех ты у меня забрала! – исступленно кричала Ганна. – Всех! Мужа погубила, и сын, небось, где-то в лесу мертвехонький лежииит, - тут женщина, обессилев, рухнула на колени и завыла.

Плач ее, безутешный, больше походивший на вой раненого зверя, будто послужил сигналом к действию. Люди стали входить из-за плетней, окружая меня и Ганну плотным кольцом. У каждого в руках были то вилы, то рогатина, то топор. Ивановна вышла чуть вперед, посмотрела на меня со смесью жалости и презрения.

- Ты прости нас, знахарка, - сказала она. Голос ее теперь звучал по-другому: не заискивающе, как в лесу, а твердо и зычно. – Да только не можем мы такое зло простить. Видать, правд Ганна говорила: от нечисти вся сила твоя, вот и накликала она на нас беду. Сама знаешь закон: око за око, зуб за зуб.

- Что? – последние ее слова будто встряхнули меня. – Что ты такое говоришь?

- А то! – крикнул какой-то мужик с рогатиной. – Мы ждать не будем, пока ты нас всех тут потравишь! Как Михася извела, так и мы тебя уморим!

Кольцо сжималось. Я посмотрела на девочку, которая мне подсказывала, но ее уже не было. Зато была брешь в оцеплении. Недолго думая, я перепрыгнула невысокий плетень и бросилась к лесу.

- Уходит! – закричали позади.

- Хватай ведьму! Хватай!

- Держи ее!

Взлетев на опушку, я бросилась сквозь чащу к избушке, но тут вспомнила, что от деревни к моему дому давно уже протоптана тропа, а хилая дверь не защитит от вил и разъяренных людей. Резко свернув у самого малинника, за которым бежала дорожка, я бросилась к болотам. Кроме меня там мало кто бывал, вряд ли люди рискнут сунуться в топи.

Где-то неподалеку полыхнуло зарево, будто солнце решило упасть не за горизонт, а прямо в лес. Лишь секунду спустя я поняла, что это горит моя изба, мои травы и зелья, все снадобья, которые я хотела и могла продать, чтобы пережить зиму. Надо же, теперь я не знаю, смогу ли пережить сегодняшний день.

До болот оставалось два пригорка через дубовую рощицу. Стоило мне подняться на один, как ноги превратились в вату, грудь сдавило обручами, в висках зазвенело. Успею ли добежать? Слышится мне, или это голоса позади? Или это ветер шумит в листве?

- Мрыя… Мрыя!

Чья-то рука опускается на плечо, и все внутри холодеет. Поймана!

- Мрыя! – эти же руки обнимают меня, чьи-то губы целуют в макушку. – Это ты!

- Алесь? – вдруг узнаю я. – Что ты… Там же…

- Я им не верю, слышишь? Не верю! Только тебе верю! Только тебя люблю, тебя одну!

Он впивается в меня, как дикий зверь в добычу, прижимает к себе так сильно, что становится трудно дышать.

- Алесь, - хриплю я. – Помоги… Они… Гонятся за мной… Надо… к болотам…

- Идем, идем со мной, - он выпускает меня, но берет за руку. – Идем, я выведу, я спасу.

- Ведьма! – доносится откуда-то сзади. – Здесь ведьма!

Колени подкашиваются, я готова упасть и умереть прямо на месте, но Алесь, весь озаренный лучами заходящего солнца, он сам красив, как солнце, тащит меня за собой туда, в чащу, где топи и моя единственная надежда.

Бежать я уже не могу – только спотыкаюсь о каждый камень. Лес уже не пропускает меня, не слышит, не защищает. Я доверилась человеку, а не ему, теперь мне отвечать за этот выбор.

- Еще немного, - шепчет Алесь. – Ну же, еще немного…

Лес постепенно редеет, и силы покидают меня. Еще пару шагов – и я упаду замертво, это я знаю так же точно, как то, что ночью на небе появятся звезды. Но Алесь буквально тащит меня на себе – откуда только силы у этого мальчика? Почему он спасает меня? Неужели, это правда? Неужели он и правда любит?

Последний молодой дубок остается позади, и я падаю на землю, будто срубленное дерево. Поднимаю глаза, но передо мной не болото, а та самая опушка, с которой прекрасно видно деревню. Оттуда навстречу поднимаются сельчане с вилами и рогатинами.

- Попалась! – радостно кричит Ганна. – Попалась, ведьма!

Я смотрю на Алеся, смотрю на свою руку – он больше не сжимает ее. Он стоит рядом и улыбается.

*

Темнота, вязкая и тягучая, будто болото, нехотя выпускает меня. В комнате темно, как в колодце, через открытые окна смотрит черное беззвездное небо. Я осознаю, что сижу в какой-то странной позе, упираясь спиной в диван, отчего шея, выгнутая назад, затекла, в ушах шумит. Прошлая жизнь не отпускает меня, я все еще слышу звуки погони, тот страшный плач Ганны, слышу запах гари. Страх еще не отпускает, сковывает все тело невидимым коконом.

Звонит телефон. Я хочу взять трубку, но не могу пошевелиться.

Звонок обрывается, но начинают сыпаться сообщения.

«Где ты? Не могу дозвониться. Мы же договорились встретиться в семь».

«Я тебе звонила уже три раза. Все хорошо?».

«Ну так что, поможешь мне с курсовой или как? Называй любую цену. Ну и что, что не твоя тема, там ерунда. Обещаю, что без обид».

«Ты прочитала книгу, про которую я говорила?».

От последнего я вздрагиваю, как от удара.

«Кажется, я тебя люблю».

«Тот, кто умеет говорить, умеет врать», - звучат в голове слова бабки-шептухи, и мне чудится запах хвои и погасшего костра.