Василиса

Глава 1

История первая

Надо мной раскинулось яркое, ослепительное, поражающее своей голубизной июльское небо. Солнце заливало заросший высокой травой и клевером луг, и над ним висело жаркое, дрожащее марево. Где-то рядом жужжал шмель...

От душного, пряно-травяного запаха кружилась голова; ленивый ветер изредка разгонял тяжелый аромат.

Я, щурясь, наблюдала за парящей в высокой лазури пустельгой, миг — и птица рухнула в траву.

Отчаянно пискнула мышь.

Я закрыла глаза.

Мышей возле заброшенных сараев и амбаров всегда много, а уж если там сушится сено...

Солнце медленно плыло к западу, опаляющий жар постепенно спадал, превращаясь в ласковое тепло, а ослепительная синева темнела, разгораясь у края неба ало-золотым пожаром.

Я повела плечами и снова замерла, пролежав без движения, пока в шею не ткнулся чей-то мокрый и холодный носик. Гречка сначала посопела в ухо, потом залезла на грудь и старательно вылизала мне нос. Глаза-бусинки нетерпеливо смотрели на меня; поняв, что «оживать» я не тороплюсь, Гречка соскользнула в траву и начала прикусывать мне кончики пальцев.

«Ну?»

Хорек вновь забралась на меня и начала возмущено, быстро-быстро гукать, докладывая обстановку: «Страшно-страшно.Кровь.Запах.Мыши-мыши-мыши.Трава.Шорох.Кровь.Запах». Значит, в старом рассохшемся деревянном амбаре, где сушится сено, очень страшно, пахнет кровью и избыток грызунов. Любопытно.

Я погладила Гречку, удостоилась чести быть цапнутой и вылизанной, и поднялась, отряхивая подол платья.

Солнце почти скрылось, и на небе, словно стесняясь и робея, появился месяц, окруженный хороводом самых ранних звезд. Усилившийся ветер нес с собой свежесть и прохладу, а еще запах крови.

Я направилась к тому самому «мышиному» амбару. Травинки щекотали босые ноги, отвлекая от подготовки волшебной вязи.

Деревянная развалюха, где сутки назад нашли обезглавленное тело тринадцатилетней девчонки, приближалась. В дрожащем и скудном свете месяца выглядела она зловеще. Эффект усилился, когда я почти подошла к двери — оставалась пара шагов, а она со скрипом открылась, приглашая окунуться в пахнущую сеном темноту.

А еще мыши истошно пищали и шуршали. Меня так и подмывало обернуться и проверить, пошла ли за мной Гречка, но — нельзя...

Едва я переступила порог, как дверь все с тем же противными скрипом медленно закрылась, мол, есть у тебя шанс одуматься и уйти.

Ну, конечно, есть. Ни капельки не сомневаюсь.

Темнота в амбаре казалась осязаемой, а писк начинал раздражать. Местные даже кошек здесь закрывали, только вот на третьей пожалели бедных мурлык. Та девчонка, которую вчера мертвой нашли, горько, наверное, над своей муськой плакала, особенно, когда закапывала растерзанный безголовый трупик.

А мыши начинали пробираться в дома.

Я отодвинула ногой попискивающий теплый комочек, мышка понятливо отошла, чтобы минуту спустя заявиться с товаркой.

Я стояла, время тянулось, ничего кроме количества мышей не менялось. Будь на моем месте стандартная девица из анекдотов, ее давно удар бы хватил от такого количества пищащих тварей. Даже темнота внизу стала серой.

От писка уже закладывало уши, когда на противоположной стене, затерянной где-то в этой вязкой и душной тьме, зажглись два желтых круглых глаза. Зрачков не было, но то, что это именно глаза определялось безошибочно, слишком живо они блестели, а еще моргали.

— Темной ночи, Хозяин амбара. — Голос не дрогнул, прозвучав так, как надо — легко и непринужденно.

Глаза замерли, а потом рывком приблизились на метр, слегка прищурились, изучая меня, разглядывая. Вот уж для кого темнота не проблема.

Мыши стали смелее, теперь они пытались вскарабкаться по ногам, то и дело цеплялись за подол платья. Одному из грызунов все-таки удалось ухватиться и поползти вверх, но я небрежно его смахнула.

— Темной ночи, красавица, — говор у амбарника был характерный: он растягивал каждую гласную. — Не страшно тебе? Погадать пришла?

Обманчивая доброжелательность существа раздражала, сахар в его голосе — еще больше. Мне кажется, что люди научились лицемерить у таких, как этот амбарник.

— Убить тебя. — Я ответила предельно честно, наверное, именно поэтому мой ответ и не понравился темному существу.

Амбарник глухо забормотал что-то, а мыши с яростным писком бросились на меня. Они больше не соскальзывали по ногам, их коготки цепко впивались в подол, но едва коснувшись меня – мышки рассыпались пеплом.

Существо взвыло. Дико, яростно, явно испытывая боль каждой сгорающей мышки, и закружило вокруг меня.

Темнота перестала быть вязкой, закручиваясь в воронку вместе с кружением амбарника. Я старательно смотрела под ноги, где увлекаемые движением воздуха приподнимались скошенные травники.

Кажется, он решил окружить меня коконом из сена и сбежать? Или разорвать на кусочки, закружив?

Травинка к травинке. Слезинка к слезинке. Кровинка к кровинке...

Нет, это не заклинание, просто помогает сконцентрироваться.

Я вскинула руки, соединяя кончики пальцев над головой, вытягиваясь, вставая на цыпочки, задерживая дыхание, а потом резко опустила их.

Наверное, со стороны могло показаться, что время остановилось: замерли в воздухе поднятые амбарником сухие цветы и трава, замерли мыши, замер пепел, замер и сам амбарник — серое марево с горящими глазами.

А потом волной от меня разошлось золотое пламя, вмиг уничтожившее все на своем пути.

Рассохшийся амбар задрожал от нечеловеческого вопля:

— Ве-е-е-е-едьм-а-а-а!

Я стерла со щеки полосу черной сажи, стряхнула с плеч осыпавшееся сено и вышла, плотно прикрыв дверь старого амбара.

Пламя — колдовское, сожгло лишь амбарника и мышей.

Я — ведьма, и да — нас таких не мало.

Вы удивитесь, узнав, сколько нечисти вас окружает.

История вторая

Их любовь казалась им вечной, сумасшедшей, настоящей. Невысокая черноволосая девушка, с серыми глазами, кажущимися огромными на бледном лице, и высокий, болезненно худой парень. Оба всегда в черном, на ее шее — готический анкх, на его пальцах — перстни-черепа. Однокурсники считали их готами, а иногда просто сбрендившими неформалами. Парочка никогда не отзывалась на настоящие имена, предпочитая никнеймы: Черная Карамель и Бес. Даже преподавателям пришлось с этим смириться, забыв про Кашицину Марию и Федорчука Василия. Ведь какие-то Машка и Васька ни за что не сравнятся с опасной, тягуче-сладкой Черной Карамелью и коротким, но емким «Бес».

А Василиса, которую никто не называл по отчеству, жутко раздражала парочку. Она всегда обращалась по имени, и хорошо, потому что на иронично-презрительное «Бес» откликаться не получалось, а уж «Карамель» в ее устах звучало, как «гламурная конфетка».

Пары Василисы всегда стояли с утра, только усиливая раздражение, вот и сейчас Бес стремительной походкой вошел в аудиторию, швырнул сумку на парту и плюхнулся на стул. Он был первым и успел занять удобное местечко в самом конце первого ряда, да еще и у окна.

— Идеально, — тихо прошептала Карамель, присаживаясь рядышком. — Люблю последние парты, — а это она произнесла прямо над ухом, обдав горячим дыханием его шею. — Помнишь?

Бес промолчал, лишь задумчиво устремил взгляд на темное утреннее небо. Он любил зиму. Холод, ледяной злой ветер, голые деревья, простирающие черные ветви к недоступным и ярким звездам, мертвое око полной луны и хищный серп месяца над безжизненной алмазной равниной снега. Раздражали только новогодние праздники: вся эта мишура, елки, противные дети с их радостным писком, яркие гирлянды, которые извращали мертвенный лунный свет, превращая выстуженные помертвевшие улицы ночного города в праздничные, яркие, живые.

Карамель, не дождавшись ответа, присела рядом, покопавшись в сумке, достала тетрадку в обложке из черного кожзама и начала вычерчивать замысловатый рисунок гелевой ручкой.

Аудитория постепенно заполнялась, пришли три подружки-отличницы, вызывающие у Карамели желание размазать смазливые мордочки прямо по асфальту, потом пришел староста — его Василиса Премерзкая считала одним из лучших в своем предмете, потом кто-то еще и еще. И вот в кабинете собралась вся группа, прозвенел звонок, и последней явилась Василиса.

Карамель поспешно уставилась в парту, едва ощутила ее пронизывающий, словно январский ветер, взгляд, рядом глухо заворчал Бес, тоже чувствовавший себя исключительно неуютно под вниманием бирюзовых глаз.

Но вот Василиса отвернулась, и оба вздохнули свободнее. Карамели всегда было интересно, все ли однокурсники чувствуют такую же тяжесть в присутствии хрупкой девушки со слишком яркими глазами и вызывающего цвета волосами. Она всегда украдкой оглядывалась, надеясь заметить что-нибудь, что докажет — она и Бес не единственные.

Сокурсники никак не проявляли дискомфорт, и Карамель вздохнула про себя. А Василиса тем временем привычно уточнила кого нет и назвала тему занятия: тайные общества 1821-1825 годов.

Бес всегда отзывался о Василисе презрительно и насмешливо, Карамель поддакивала, но в глубине души осознавала, что он не прав: ассистентка вела семинары намного интереснее, чем некоторые преподаватели лекции. Рассказывала что-то забавное, предлагала студентам самим построить версии альтернативного развития того или иного события, и вообще была на удивление демократична во всем.

— Время тянется... — Бес злобно прищурился, глядя на вызывающе яркую фигуру за преподавательским столом, рассказывающую о «Русской правде», о том, что предлагал в ней декабрист Пестель, о том, что принципиально нового было в «Правде».

— А ведь именно Пестеля назвали «Наполеоном»? — староста, видимо, не только внимательно слушал, но и заранее подготовился, раз задал такой вопрос.

Василиса утвердительно качнула головой, с интересом глядя на парня, а потом повернулась и спросила:

— А кто именно связал внешность с революционной деятельностью Пестеля, Федорчук? — ее голос пронесся по аудитории свежим ветром.

Бес вскинул голову, и впервые на памяти Карамели черные глаза друга встретились с ярко-бирюзовыми, ясными словно родниковая вода, глазами Василисы.

Спокойный, чуточку насмешливый интерес и пылающая ненависть.

— С чего ты взяла, что я знаю? — по аудитории прошелестел негодующий ропот: все-таки Василиса пользовалась в группе уважением, и никто не позволял себе обращаться к ней на ты.

— Мне кажется, что ты помнишь, Бес, — в родниковой воде плясали веселые солнечные зайчики, а Карамели показалось, что она уловила какой-то необъяснимый, двойной смысл в словах ассистентки.

— А что это ты ко мне по прозвищу и без издевки? — Бес поднялся.

— Разве не этого ты хотел? — чуть улыбнулась Василиса, продолжая разглядывать его с интересом ученого.

Карамель нервно поерзала на стуле.

— Мы уходим! Черная Карамель! — властные нотки в голосе друга всегда действовали на девушку странным образом, они словно опьяняли, поднимая сладостное томление внизу живота, заставляя стучать сердце в новом, восхищенном ритме.

Сам Бес с грохотом отодвинул стул и устремился к двери, а за ним засеменила Карамель. Последнее, что она услышала, прежде чем дверь с грохотом захлопнулась, был ответ Василисы:

— Высказал предположение о связи внешности и деятельности Пестеля святой отец, исповедовавший его, итак…

Пустой коридор встретил укоризненной тишиной, Карамели все-таки было стыдно, иногда ей начинало казаться, что с ее жизнью происходит нечто противоестественное. Ощущение рассеивалось, едва губы Беса касались ее губ: все сразу вставало на свои места, но… Всегда оставалось «но».

— Пошли ко мне? — мрачно произнес Бес, двигаясь чуть впереди, шаги его разносились эхом по коридору, словно на ботинках стояли набойки. — Не хочу здесь больше... — Он обернулся, и в черных глазах загорелись красные угольки, которые она принимала за теплые искры любви.

— С тобой хоть в ад, — Карамель подхватила его под руку, уловив едва слышное согласное хмыканье.

На улице все было белым-бело. Снег падал огромными хлопьями, засыпанные кусты казались ватными шарами, на ветвях деревьев осело пушистое покрывало, а воздух был почти теплым, вряд ли ниже пяти градусов. Безветрие полнилось шепотом падающего снега.

Карамель послушно топала за Бесом, почти не поднимая головы, а потому, когда он резко остановился, врезалась ему в спину. Он резко свернул к магазину, ухватив замешкавшуюся девушку за руку, она едва успела увидеть, как навстречу им идёт фигура в долгополой рясе.

— Курить будешь? — тихо спросил Бес, когда они остановились у обшарпанного подъезда, на двери которого не было даже простенького электронного замка.

Из-под крыльца с шипением метнулась тощая кошка, зыркнув на парочку желто-зелеными глазищами. Животных, особенно кошек, Карамель раньше очень любила, а потом ее Маркиза бросилась на Беса с едва ли не собачьим рычанием.

Его она любила больше, чем выросшую вместе с ней мурлыку.

— Не хочу, — покачала головой Карамель, наблюдая, как огонек зажигалки вспыхнул ровным голубым пламенем: только у ее Беса была такая необычная зажигалка. — Лучше б поела...

— Пиццу разогреем... — он затянулся, на кончике сигареты вспыхнули и погасли синие искорки. — Оставайся сегодня у меня. — Бес неожиданно ласково улыбнулся. — Я книжку классную нашел. Думаю, тебе понравится.

Дверь в подъезд тоскливо скрипнула, пропуская студентов в дурно пахнущий сумрак. Ей никогда не нравилось это место, особенно не нравились разрисованные и расписанные пошлостями стены, противный запах кислятины и мочи, она не понимала, как Бес может жить в таком отвратительном месте? Хотя квартира его выглядела куда как приятнее: мрачный, не лишенный изящества интерьер, в комнате полно необычных предметов, столь же мрачных, сколь и красивых. Особенно Карамели нравился хрустальный череп, ну и, пожалуй, серебряный кубок, из которого она впервые выпила терпкое, сладковатое вино.

В квартире как всегда было тихо: Бес еще в девятом классе остался сиротой, сначала родители погибли в автокатастрофе, а потом младший брат вены вскрыл. С тех пор он жил один, родня из Греции присылала ему деньги, иногда приглашала погостить на пару летних месяцев, но к себе забирать не спешила. А Карамель поражалась силе и стойкости друга, восхищалась им, его начитанностью, его умением держать себя и говорить, и, конечно, жалела, ведь он так одинок!

— А что за книжка?

Бес галантно помог ей снять куртку и ласково улыбнулся вместо ответа на вопрос.

— Увидишь, солнышко, — он редко обращался к ней по имени, а уж уменьшительно-ласкательные обращения можно было пересчитать по пальцам одной руки.

Карамель почувствовала, как по спине пробежали сладкие мурашки.

— Иди пока в комнату, сейчас я принесу нам перекусить.

Когда она скрылась за дверью, Бес устало потер виски, оглядывая окружающий его морок: сквозь вычурную вязь орнамента обоев проглядывала рыжая проплешина настоящего коридора, выполненный из черного дерева косяк оказался рассохшейся деревяшкой, покрытой облупившейся серовато-желтой краской.

Год на исходе, а значит пора начинать ритуал, который позволит задержаться в этом прохладном, полном дармовой силы мире еще на двенадцать месяцев.

***

В кафе царил уютный и романтичный полумрак, мягко светились плетеные абажуры, мурлыкало французское радио, немногочисленные посетители, сохраняя интеллигентные мины, беседовали на различные темы, несомненно — светские.

Греющая руки о чашку с чаем девушка задумчиво изучала свою собеседницу, с равнодушным видом листающую буклетик с меню.

От чая пахло мятой и апельсином, полумрак укутывал, ненавязчивая, милая песенка расслабляла, но обе посетительницы явно чувствовали себя не в своей тарелке. На первую давила искусственно-аристократическая атмосфера кафе, вторая размышляла о превратностях своей личной жизни.

Диалог завязываться не желал.

Первая аккуратно размешала ложечкой сахар, вторая в очередной раз начала просматривать меню заново. Не известно, сколько бы времени у них занял поиск тем для разговора, если бы дверь в кафе не распахнулась от порыва ледяного ветра, разметавшего милые ажурные салфетки, опрокинувшего вазочки с очаровательными, пусть и искусственными, цветами, и испугавшего посетителей.

Кто-то вскочил с места, кто-то прижал к себе сумочку, кто-то оглядывался, в центре столпились официанты, администратор и повар, с воинственным видом сжимающий половник.

Спокойной осталась лишь девушка с яркими волосами, она осторожно поставила чашку на блюдце и обвела взглядом кафе, на миг нахмурилась, в ее бирюзовых глазах проскользнуло удивление.

— Извини, дорогая, — обратилась она к своей спутнице, все так же сжимающей в руках меню, — но мне пора... Счет, пожалуйста.

Официантка, охнув, побежала готовить счет, администратор — успокаивать посетителей, повар, напоследок поискав неизвестного врага, вернулся на кухню, а посетители — к еде и напиткам. Лишь сидящие за дальним столиком молодые люди тоже решили уйти, один из них последовал за расплатившейся девушкой, а второй несколько задержался.

Какой-нибудь наблюдательный прохожий наверняка бы обратил внимание на молоденькую девушку в распахнутом пальто и с яркими волосами, в которых запутались снежинки. Она стояла под фонарем на пятачке парка имени Даля. Сам Даль, выполненный в бронзе, беседовал с таким же бронзовым Пушкиным, а к их безмолвному разговору прислушивались растущие вокруг мощеной площадки дубы.

У стеклянной двери уютного французского кафе искал что-то в карманах молодой человек, нет-нет, да кидавший на замершую девушку взгляд из-под длинной темной челки.

А девушка, нахмурившись, смотрела в одну точку, словно там стоял лишь ей видимый собеседник, делившийся какой-то жуткой историей. А может так оно и было?

Но наблюдательные прохожие в этот темный час по улице не ходили, а если и ходили, то усилившаяся метель скрыла бы хрупкую фигурку в темном пальто с бирюзовыми волосами.

***

Разметавшаяся постель являла собой олицетворение развратной ночи. Бес задумчиво смотрел на то, как Карамель спит, по-детски подложив под щеку ладошку. Его всегда поражало насколько люди слепы, глухи и ограниченны: их ничего не стоит сбить с пути, одурманить, повести за собой в ад, а они будут плавать в пьяном угаре и радоваться.

Вася помнил эту девушку не Черной Карамелью, какой она стала с Бесом, а милой светловолосой скромняшей, с наивными глазами и чистой душой. Демон встал и, повинуясь странному порыву, укрыл ее обнаженную девушку простыней. Мальчика Васи давно уже нет, а вот его память осталась, и Бес любил нырять в воспоминания, по-новому ощущая себя в каждом из них.

Карамель пошевелилась, с трудом подняла словно налитые свинцом веки, сразу нашла взглядом любовника и сонно ему улыбнулась.

«Влюбленное, глупое создание, — подумал Бес, — сколько вас таких было, и сколько еще будет...»

За стенкой мать снова кричала на брата. Карамель закрыла уши руками, стараясь отвлечься на подаренную Бесом книгу, но ничего не получалось. Она то и дело возвращалась к воспоминаниям о ночи с ним. Саму-то ночь она помнила слабо, в основном то, что ей было божественно хорошо.

— Лучше бы я помнила ночь, а не вечер, — пробормотала она, в пятый раз перечитывая одну и ту же строчку: «силы великие, реальность менять способные».

За стенкой что-то упало, раскатившись по дому звоном разбитого стекла, неприятно напомнив ей, как она расколола изящную бутыль в комнате Беса.

Сделанная из странного хрусталя, за которым будто клубился туман, бутыль была холодна как лед. Карамель взяла ее, привлеченная танцем тумана, и не удержала, и бутыль упала на пол, но вместо оглушительного звона, она лишь тихо, мелодично тренькнула, но и этого хватило. Бес ворвался в комнату через секунду, и увидев Карамель, растерянную и испуганную, посерел, затрясся, а лицо исказила странная судорога, превратившая лицо в демоническую маску.

— Не переживай, — неожиданно нежным голосом произнес он, перешагивая через льдинки хрусталя, ставшие почему-то совершенно прозрачными. — Это просто бутылка, мне не жаль ее.

Но Карамель все равно очень переживала, потому что для Беса хотелось быть идеальной, а еще потому что она видела его глаза, его реакцию на случившееся. И от этого становилось страшно.

Хлопнула входная дверь — брат опять ушел из дома. Сейчас мать придет к ней и возьмется уже за нее, а ей-то уйти некуда. Бес просил сегодня не приходить. В коридоре раздались шаги, Карамель внутренне собралась и приготовилась, но мать прошла мимо, видимо, посчитав, что она готовится к семинарам.

«Это знак, — с неожиданной радостью подумала Карамель. — Нужно скорее дочитать книгу!»

А книга была весьма странной. Желтоватые ветхие страницы скрывала порядком потертая и засаленная обложка из свиной кожи, но читать текст, стилизованный под старинный оказалось легко.

«Силы великие, реальность менять способные, в каждом из рода человеческого заключены, и суть их открывшие, знаки тайны познавшие, на дорогу вступают...»

Читая, Карамель так увлеклась, что очнулась лишь глубокой ночью. Домашние уже спали, было так тихо, что можно было различить, как капает в ванной вода из неплотно закрытого крана. Очень хотелось пить, а тихое «кап-кап» только усиливало жажду. Карамель посмотрела на потертую обложку подаренной книги и облизала разом пересохшие губы. А что если… попробовать? А вдруг она сможет? Что если это проверка? Ведь Бес не мог дать ей эту книгу просто так! А если.. .получится?

Она потерла руки, пытаясь согреть оледеневшие пальцы, и быстро перелистала желтые страницы с едва уловимым запахом пыли, нашла нужную и стала зачитывать строчки выделенные жирным...

Бес, стоящий на подоконнике распахнутого настежь окна, громко расхохотался. Да! Да! Она решилась!

Ни он, ни Карамель, увлеченная мороком книги, не догадывались, что вместе с ними в эту ночь не спали еще три человека: отец Алексий, читавший заупокойную, молодой мужчина Кирилл Тихонов, и та самая преподавательница Василиса, столкнувшаяся с ним у ворот одного из кладбищ города.

***

— ...последней пары у нас не будет, — с заметным огорчением закончил свою речь староста, кинув взгляд на преподавательское место.

Студенты радостно загомонили, Василиса хоть и была любимым преподавателем, но возможность уйти пораньше вызывала больший энтузиазм, чем изучение истории. Карамель торопливо покидала в сумку ручки, тетради и даже две методички по истории России, а потом едва ли не первой покинула аудиторию: Бес ждал ее в беседке детского садика напротив университета. После того, как она смогла применить то заклинание из книги, он открыл ей, что и сам волшебник, стал ласковым, внимательным, они подолгу гуляли, обсуждали способы изменить свою жизнь, отомстить обидчикам. Оказалось, что Беса в школе часто били, и тогда он обратился к магии, которая и помогла ему измениться, поквитаться и устроится в жизни.

Карамель слушала его истории с замиранием сердца. Еще бы! Совсем рядом оказался новый мир! Мир волшебства… И Бес открыл его для нее, а еще рассказал, что Церковь для таких как они опасна: если раньше костры полыхали публично, то сейчас священники незаметно убивали носителей волшебного.

Карамель и раньше не очень любила служителей Церкви. Ведь ее мать была настолько помешана на религии, что из-за этого от них ушел отец, брат сбегал из дома, а она сама… Она сама деушка слушала какая она неправильная, потому что не хочет каждую неделю ходить на службы, молиться, поститься и соблюдать прочие бессмысленные ритуалы. С каждым годом выносить помешанную на вере мать становилось все сложнее, и тут…

«Я — волшебница! — думала Карамель, торопливо шагая по засыпанной тропинке. — Я смогу изменить свою жизнь! С Васей я могу все!»

Она так задумалась, что не заметила молодого человека, неуверенно топтавшегося у ворот в университет. Казалось, он читал объявления, которыми были густо оклеены воротные столбы, в поисках нужного, но нет-нет да окидывал внимательным взглядом снующих туда сюда студентов.

А вот Бес его заметил, и ему очень не понравилось, как сверкнули синие глаза парня при виде Карамели. Кто он вообще такой?.. Глядя на фигуру в черном пуховичке, торопливо семенящую по глубокому снегу к засыпанной беседке, Бес решал что же делать с этим незнакомцем.

— Бес! — она потянулась за поцелуем, но он решительно отстранил ее.

— Смотри, — кивнул на горе-шпиона, — вот он станет началом твоей новой жизни, нашей новой жизни.

Карамель стремительно оглянулась: остановившись прямо посередине тротуара в рюкзаке копался молодой человек, самый обычный, в темно-сером пальто с темными блестящими волосами, немного припорошенными снегом. Но его взгляд… Синие слишком проницательные глаза... Он видел больше, чем простые смертные.

— А почему...

— Почему он? — Бес усмехнулся. — По-моему, подходит. Давай, прямо сейчас!

Страх, отразившийся в наивных глазах Карамели, Беса разочаровал, зато где-то в груди шевельнулась странная радость, от того, что она колеблется. «Силен, Вася. — мрачно подумал Бес. — Потерпи, скоро снова уснешь...»

— Боишься? — Карамель заметила, как насмешливо искривились его губы.

— Вот еще! — но звонкий голос дрогнул. — Мне сделать это незаметно?

— Как хочешь, я не откажусь от шоу, — Бес легким движением стряхнул с лавки снежок и сел, закинув ногу на ногу. — Удиви меня.

«...Я никогда не думала, что такое бывает! Нас отпустили домой пораньше, и я уже шла домой, когда случилось ЭТО... Я не могу найти достаточно слов, чтобы описать произошедшее, но думаю, что ЭТОГО я не смогу забыть... Я шла по тротуару, прямо передо мной, мешая на дороге, стоял какой-то парень в темном пальто, я попросила его отойти, но он не отреагировал, а потом на нас словно навалился прозрачный купол! Замерла машина, замерли снежинки, не замерли только я и этот парень... а за «куполом» продолжали идти люди, они нас не видели!

Я завизжала, потому что в парня вдруг ударила молния! Из ниоткуда! Он захлебнулся криком, падая на тротуар, и у него из руки выпал какой-то мешочек, я запомнила что из него высыпалась лаванда и еще какие-то цветочки... А потом сверху купола упала ласточка! Ласточка!...»

Из дневника Лопуховой Алены,

студентки третьего курса университета

Бес удовлетворенно улыбнулся, когда прямо в макушку незадачливому парню, решившему проследить за Карамелью, ударила серебристая молния. Крик глупца заглушил предварительно установленный купол. «Жаль точнее не поставила, девку какую-то зацепила», — отметил про себя Бес. Но когда парень упал, Бес увидел и ее — рухнувшую оземь черную ласточку.

— Уходим быстро!

Карамель недоуменно обернулась, в глазах ее плясали алые искры магии – она решила еще и силы вытянуть из жертвы!

— Но он жив…

— Достаточно! — рыкнул Бес, утаскивая ее во взметнувшийся снежный вихрь.

Откуда только эта ведьма узнала о том, за кем нужно следить?!

Неужели…

Карамель тихо пискнула от боли, настолько сильно он стиснул ее руку.

Неужели это все из-за того, что она разбила бутыль?..

Кирилл сплюнул кровью, грудь раздирала боль, руки тряслись и все, на что хватало его сил это кое-как удерживаться на четвереньках. Рядом стояла Василиса, оживший ветер трепал ее яркие волосы, а снег холодил босые ступни.

Люди не обращали на них никакого внимания, слепо обходя. И правда ведьма... Не чета той девчонке.

Мальчишка появился прямо перед Кириллом, присел на корточки, сочувственно глядя.

— Я когда увидел, что в тебя молния ударила, думал, ты как я станешь. — Доверительно сообщил он.

— Медиумы не становятся такими, как ты. — Василиса обернулась и смерила скептическим взглядом призрака и все еще стоящего на коленях Кирилла. — Какого лешего ты не держал оберег в руке?

— Не холодно босой стоять? — попытался уйти от ответа Кирилл.

— Мы же договаривались! Ты решил положится на ту безделушку, которую на груди носишь?!

— Это крестик! — Он наконец смог встать, и теперь упрямо смотрел на ведьму.

— Идиот. — Резюмировала Василиса. — Тебе же ясно было сказано: никакие кресты, ладанки, даже мощи святых не помогут!

— Не может быть какая-то нежить сильнее веры!

В бирюзовых глазах ведьмы зажглись яростные огоньки, а вокруг пальцев закружились алые искры. Но она нарочито плавно провела рукой, словно чертя перед собой линию. Искорки остались на этой линии, мерцая и пульсируя в такт биению сердца Василисы.

— Во-первых, нечисть. Во-вторых, твоя вера слишком слаба, можешь считать, ты выяснил это опытным путем. В-третьих, шагай в портал, пока я добрая, и скажи отцу Алексию, что если я их найду, то мне будет нужна его помощь.

— А мне что делать? — призрак брата Васи, освобожденный из бутылки, заискивающе посмотрел на нее.

— Скройся, но будь рядом. Приведешь ко мне святого отца, когда потребуется.

Призрак пожал плечами и одернул рукава рубашки, который раз безуспешно пытаясь скрыть аккуратно разрезанные запястья.

Кровь струйками стекала по кисти и падала в снег, не оставляя на нем следов.

***

Отец Алексий внимательно разглядывал укутанного в плед Кирилла, взгляд молодого человека был рассеян, он отстранено прихлебывал чай с медом из кружки с отколотой ручкой, грея о нее ладони.

Алексий как сейчас помнил их первую встречу: совсем юный парнишка, не старше семнадцати, тогда впервые появился в его маленьком храме, явно нервничая, то и дело настороженно зыркая по сторонам, словно загнанный зверек. Он напоминал помешанного или одержимого и слишком выделялся на фоне остальной паствы. Уже после службы перепуганный Кирилл рассказал, что видит призраков. Как долго? Да сколько себя помнит! Что же его так напугало? Они стали преследовать его! Некоторые даже пытаются напасть! А дома его считают сумасшедшим! Он же не сумасшедший, правда? Скажите, святой отец!

Тогда отец Алексий сказал, что Кирилл совершенно здоров и, оставив его на лавочке у иконы Николая Чудотворца, пошел за крестиком. Злые призраки больше медиума не беспокоили, а с дружелюбными он научился общаться и даже помогать.

Вчера утром Кир снова прибежал в приход, оказалось, что он даже не спал после вчерашней встречи с призрачным мальчишкой, ходил на кладбище, где и встретил ее…

Ведьму Василису, которая тоже явилась на кладбище по своим ведьмовским делам. Она, видите ли, демона ищет, хочет скинуть его обратно в пекло, пока он сил не набрался. Как реагировать на такое, отец Алексий сразу решить не смог, а вечером к нему заглянула сама Василиса — худенькая девушка в темном пальто, с волосами цвета бирюзы и поразительно светлыми глазами, в обрамлении длинных черных ресниц. Именно ее Кирилл видел во дворике французского кафе.

Ни распятья, ни святая вода, ни иконы девушку не страшили, разве что запах ладана приносил легкий дискомфорт, но от него не только у ведьмы голова могла закружиться.

А сегодня бледного Кирилла с кровью на губах выкинуло из вихря красных искорок прямо посреди церкви: он чудом не опрокинул гроб с покойником, ожидающим отпевания. Призрак почившего, по словам медиума, обложил его отборным матом, ничуть не стесняясь ликов святых, укоризненно взирающих на творящееся в храме Божьем. Мысли о том, что могло бы произойти, будь в церкви хоть кто-нибудь из прихожан, Алексий от себя старательно отгонял.

Как и думы о том, что будет с приходом, когда он лишится своего пастыря. В том, что это произойдет, святой отец не сомневался. После изгнания демона, его ждали только монастырь и покаяние.

***

Пара зыбких теней в отраженьях зеркал,

Мы начинаем свой ритуал.

Ветер затих, сердце бьётся быстрей,

Знай, этой ночью мы станем сильней.

(с) "Ритуал", Unreal

Карамель стояла у фонаря, любуясь темнеющим небом. В воздухе пахло морозом и силой. Ее тонкий, едва уловимый аромат щекотал нос, заставлял сердце биться быстрей, холодил кончики пальцев, и девушка была абсолютно счастлива.

Уже сегодня она и ее возлюбленный, гениальный, сильнейший волшебник смогут изменить свою жизнь, отбросить в прошлое запреты и условности! Отныне — только они и их страсть! Все, что было, все, что связывало Карамель с семьей, учебой, старыми планами на жизнь казалось глупым и незначительным.

Теперь существовали только Бес и любовь к нему. И его к ней, конечно.

Она верила в его чувства с наивностью и пылкостью романтичной барышни. Даже мысли не допускала о том, что его любовь — ложь, что его любви не существует вовсе. Что у всего происходящего могли бы быть какие-то иные причины. Бес рассказал ей, что ритуал под силу только поистине любящим волшебникам, книга поведала о том, что чище их любви не существует, ведь сила волшебства становилась все ощутимее, значительнее.

Карамель физически чувствовала мощь, разлитую вокруг — бери не хочу! И она брала.

— Совсем скоро! — шепот Беса обжег щеку, стало так жарко, словно она стояла в шубе посреди пустыни, выжженной солнцем. — Вон та девчонка нужна нам для ритуала.

— А как ты узнал? — Карамель прищурилась, оценивая жертву: смазливая, светлоглазая, короткая курточка едва прикрывает поясницу. Таких сотни!

— Уж поверь, у меня чутье, — улыбка Беса походила скорее на оскал, в неверном свете фонаря даже зубы его показались мелкими и острыми. — Подготовь маскировку и портал.

Она еще раз посмотрела на неприметную девушку и раздраженно повела плечом, почувствовав, как когтистая лапа ревности царапнула со сердцу.

«Глупости! — сказала себе Карамель. — Только сила нашей любви смогла начать ритуал, мне ли в ней сомневаться!»

Морок паутиной оплел высокую, слегка сутулую фигуру Беса, хрупкую и маленькую — девчонки, опустился на заметенный снегом тротуар и отгородил пятачок, на котором стояли волшебник и жертва, от остального мира. В этот раз маскировка у Карамели получилась куда лучше, чем первый купол, созданный около университета.

А вот портал доставил проблем: тонкая вязь заклинания рвалась под неумелыми пальцами, нити пространства то лопались от переизбытка силы, то истончались от ее недостатка. Если бы она действительно была волшебницей, то поняла бы, что сколько бы не хватала силу, бушующую вокруг настоящим океаном, это не пополняет ее собственный источник.

Наконец портал поддался, аркой высотой в человеческий рост встал прямо перед Бесом, который ласково подтолкнул в его черный провал жертву.

— Умница, милая. — Он галантным жестом пригласил Карамель последовать за ним, и скрылся в портале.

Темнота магического разлома мерцала, вспыхивала искорками, дышала теплом, но ее прикосновение почему-то дохнуло на Карамель холодной могильной затхлостью.

***

Кирилл забылся сном прямо в кресле, книга о святых, которую он читал, выскользнула из ослабевших пальцев и со стуком упала на пол, но он даже не проснулся. Отец Алексий дочитал молитву, со вздохом поправил плед и присел напротив Кирилла, напряженно глядя в окно.

Метель усилилась, снег падал огромными хлопьями, скрывая все шелестящей стеной, мерцая, кружась в диком и безумном танце с ветром. Было ли страшно? Будучи мальчишкой, тогда еще Алешка, а не отец Алексий очень боялся отродий ада и бесов, боялся их силы над человеческим разумом, боялся, как только может бояться ребенок.

А сейчас, сейчас страха не было. Потому что была вера.

По комнате пролетел ветерок, легкий, осторожный. Он взъерошил Кириллу волосы, перелистнул страницы книги, лежащей у его ног, всколыхнул занавески. Кирилл с трудом открыл глаза, отмахиваясь от чего-то невидимого, сонно огрызаясь, но Алексий уже понял — ведьма отправила за ним дух убитого мальчишки. Значит, пора.

— Мне с вами? — Кирилл встал, осторожно и аккуратно сложил плед.

— Не думаю, ведьма ведь сказала тебе, что...

— Я знаю, что мне сказала эта...

— Продолжишь — онемеешь, — тихо произнесла Василиса, ступая на ковер из сияющего синим овала, принося с собой запахи мороза, поля и тающие снежинки. — Святой отец, вы готовы?

— Да, но...

— Нет, медиум останется тут. — Бирюзовые глаза сверкнули. — Я отвлекаю девчонку, вы изгоняете демона. Лучше поторопиться.

— А у самой кишка тонка? Или бесовское отродье больше силы не даст?

Василиса повернулась к Кириллу, подняла точеные брови, глядя на него, как на диковинную зверушку, но ничего не сказала, взглядом указав отцу Алексию на искрящийся овал портала.

— И все-таки? — святой отец огляделся, они стояли прямо посреди поля, провалившись в снег по пояс.

Вьюга бесновалась вокруг, завывая, швыряя горсти ледяного пуха в лицо и за шиворот, толкая в спину, налетая с боку, словно норовя свалить и укрыть снежным одеялом.

Тело сразу покрылось мурашками, хотя ряса явно была плотнее, чем легкая льняная рубашка ведьмы, заправленная в джинсы.

— Не понимаю, о чем вы, святой отец. — Отозвалась она, рисуя перед собой сложный узор, ее указательный палец оставлял в воздухе тускло мерцающий желтым след.

Отец Алексий перекрестился, Василиса усмехнулась.

— Понимаешь. Зачем ведьме изгонять беса?

— У вас неверное представление о ведьмах. — Узор завершился витой лозой, начав наливаться солнечным сиянием. — Я держу грань. У меня нет цели портить людям жизнь, я не навожу сглазы и стараюсь их не снимать, я не делаю заломы на полях. Я не летаю на метле и не приношу в жертву черных кошек. Все, что меня интересует, это иные существа, перешедшие грань, изменившие свою суть, сошедшие с ума и представляющие опасность для смертных.

— Тогда бес...

Василиса искоса взглянула на отца Алексия, и он в очередной раз подивился ее прозрачно-бирюзовым глазам, изменчивым, проницательным, отражающим сдерживаемую стихию.

— Бесы — редкостная гадость, они меняют все вокруг, уничтожают саму суть всего, что встречается на их пути, разрушают свет во всем, до чего могут добраться, меняют иных существ. Они опасны.

— Это уж я знаю, — пробормотал священник.

— Готовьтесь, сейчас перейдем в его логово.

— Еще вопрос.

— Да?

— Ты правда сама не можешь вышвырнуть адово порождение обратно?

— Могу. — Василиса весело улыбнулась, увидев смятение и недоверие на лице собеседника. — Но к чему нам лишние жертвы? Паренька, в котором эта мразь угнездилась расплющит, да и девчонка может погибнуть. Я не люблю кровь.

С этими словами ведьма прокусила палец, и провела по собственному узору, оставляя на нем алую полосу, словно перечеркивая.

«Кровь она не любит!» — мрачно фыркнул про себя отец Алексий, а поле неожиданно скрылось за чернильным мраком, в котором алыми всполохами загорались и гасли звезды.

Тьма вокруг еще не рассеялась, а святой отец уже почувствовал — они больше не на поле. Исчез холод, исчез запах мороза, исчез вой вьюги.

Откуда-то потянуло плесенью, сырым теплом. Рядом раздавались тихие всхлипы и причитания, бессвязный лепет, иногда срывающийся в истерические крики.

Отец Алексий дернулся было, но Василиса цепко ухватила его за руку чуть пониже локтя, отрицательно покачав головой.

Мрак вокруг оседал словно пенка на свежем молоке в подойнике, открывая обшарпанные стены коридора, с куски обвалившейся побелки на грязном полу. Ведьма принюхалась, скривилась и быстро пошевелила пальцами. На глазах изумленного священника пол покрылся мхом, таким густым и мягким, что шаги по нему были пружинисты и бесшумны.

Дверь в комнату, откуда доносилось тихое чтение заклинания и скуление жертвы была приглашающе распахнута, Алексию это решительно не понравилось, зато Василиса, не задерживаясь, прошла внутрь.

— Я ждала тебя, ведьма! — незнакомая девчонка с выкрашенной в черный лохматой паклей волос визгливо расхохоталась, от чего спина святого отца враз покрылась холодным потом.

— Ладаном несет. — Бес или демон, нечистая сила в общем, вышел прямо из зеркала.

Комната вообще была уставлена зеркалами всех форм и размеров, то, которое выпустило адское отродье было высотой в человеческий рост, овальное, с рамой из потемневшего серебра.

— Ты что это, Василиса, — в довольно приятном баритоне парня, под чьей маской скрывался бес, скользили глухие нотки, — креститься решила?

— А как иначе? — она спокойно оглядывала комнату, и этому спокойствию отец Алексий мог только позавидовать. Мог, но не стал.

Время тянулось бесконечно долго: плакала в центре комнаты светленькая девочка-жертва, нагло усмехался бес, едва не шипела от ненависти его помощница, скучала Василиса. Священника словно никто не замечал. И он решился, сошел со моховой дорожки, достал серебряное распятие и начал читать «Отче наш».

Демон взвыл, девчонка бросилась вперед, обрушивая невесть откуда взявшийся огненный вихрь на Василису, шагнувшую вперед и раскинувшую руки крестом.

Когда огненный вихрь столкнулся с бирюзовым щитом ведьмы, грохнуло так, что у святого отца заложило уши, а потом и нос от нестерпимого, удушающего запаха серы, но молитву он не прервал.

— Проклятая ведьма!

Чтобы не видеть исказившегося лица молодого человека, отец Алексий закрыл глаза. Вера сияла вокруг него жемчужно-белым светом, разгораясь все ярче.

Лопнули зеркала, закричала Василиса, и только огромное усилие воли не позволило отцу Алексию отвлечься и броситься на помощь светлоглазой девушке, чья сила защищала его от магии и осколков зеркал.

От беса защищала вера. Святой отец чувствовал, как тот кружит вокруг, не в силах прикоснуться к нему, слабея все больше.

— И вера моя крепка! — Алексий открыл глаза и впервые столкнулся взглядом с ярко-желтыми, горящими вселенской злобой и ненавистью буркалами адской твари.

Не дрогнув, он опустил руку на голову, упавшего на колени беса. Ладонь обожгло, и тело парня ничком рухнуло под ноги отца Алексия.

— Быстро. — Василиса, целая и невредимая, не считая рассеченного осколком зеркала рукава рубашки, тряхнула головой. — Я думала будет больше крови и разрушений.

— Он жив? — священник присел на корточки и осторожно перевернул парня.

Ведьма придирчиво изучила бледную физиономию оболочки беса.

— Жив, я думаю, только без сознания. Нам пора. Скоро Мария очнется, вызовет скорую... Ей не стоит видеть нас.

— Она все забудет?

— Конечно. — Василиса улыбнулась и плавно провела ладонью по воздуху, внешне ничего не изменилось, но в комнате на миг потеплело.

— А как же жертва?

Жертвы в комнате не было. Зато был хорек, осторожно оглядывающий разрушения в комнате из-под перевернутой подушки.

— Вы о Гречке? — Пушистый зверек чихнул, уворачиваясь от Василисы. — Ну же, Гречка, мне стыдно, что пришлось тебя заколдовать, но это же не повод… ай!.. кусать меня за палец!

Глядя на то, как ведьма пытается поймать свою помощницу, отец Алексий неожиданно для себя рассмеялся. А потом понял, что после того, что сделал служить в церкви он больше не сможет.

— Пост и покаяние. — Произнесла Василиса, неожиданно серьезно глядя на него.

— Пост и покаяние, — эхом отозвался священник.

История третья

Катя, Катенька, Катюша... Это имя для Вовки было слаще меда, музыкальнее звучания флейты, волшебнее настоящего чуда. День за днем Вовка провожал обладательницу этого имени влюбленным взглядом, порывался донести портфель до подъезда, ходил за ней хвостиком, а Катюша только презрительно фыркала, проходя мимо.

Но Вовка не сдавался. Вот и сейчас сидел на скамейке возле подъезда, грустно вздыхая и глядя на букет тюльпанов. Мартовский ветер, все еще холодный, но одуряюще пахнущий весной и талым снегом, трепал русые вихры, забирался за ворот, касался ледяными пальцами неприкрытой шарфом шеи.

Вовка опять вздохнул, кинув быстрый взгляд на тяжелую дверь подъезда. Обычно Катенька в это время шла гулять с подружками, но сегодня почему-то опаздывала. Не было и девчонок: глупо хихикающей Нинки и нудной зубрилы Настьки, непонятно как подружившейся с двумя самыми модными девчонками школы.

И все-таки кое-кто пришел.

Красавец, спортсмен и всеобщий любимец Димка. Обычно веселый, улыбчивый и симпатичный парень выглядел странно: бледный, с лихорадочно блестящими глазами, и поникшими плечами. Он, казалось, не очень понимал, зачем он здесь: недоуменно хмурился, кусая губы.

Мимо замершего напротив подъезда Димки стремительно прошла невысокая девушка. Вовка даже на миг забыл о том, кого он ждет, настолько его поразила эта незнакомка. Больше всего, конечно, ее яркие бирюзовые волосы, рассыпавшиеся по черному пальто, и от того еще более эффектные.

А девушка неожиданно остановилась, развернулась и направилась к Димке, кинув на сжимающего тюльпановый букет Вовку быстрый взгляд. Он его до конца жизни запомнил: пронизывающий, словно ноябрьский ветер, глубокий, словно омут в лесном озере, бирюзовый взгляд. А взгляд таким бывает?..

— С этим все нормально, — пробормотала девушка, отворачиваясь от Вовки.

Раздался тяжелый скрип двери подъезда, и по ступенькам легко сбежала, цокая каблучками, Катенька. У Вовки аж дыханье перехватило от того, какая она красивая: светлая кожа, черные-черные длинные волосы, а глаза?.. Мальчишка приподнялся, намереваясь подарить цветы, но так и замер: его мечта радостно повисла на шее у Димки, который сначала растерялся, а потом обхватил ее, приподнимая, и поцеловал прямо в губы. После чего пара, взявшись за руки, удалилась, оставив Вовку с тюльпанами в руке и дырой в сердце стоять посреди мокрого, грязного двора.

— Ну и семиклашки нынче, — подражая голосу восьмидесятилетней бабки, произнесла яркая незнакомка, вновь поворачиваясь к Вовке.

— Так Дима в одиннадцатом, — неожиданно для себя ответил тот. — Вот, возьми, все равно ей не нужны.

Девушка приподняла бровь, но цветы взяла.

— Так я не про того несчастного юношу, — незнакомка тряхнула головой, отбрасывая с глаз челку. — Я про тебя. Ты той красавице тюльпаны принес... Знаешь что? Давай так, если Дима будет необычно себя вести, ты мне расскажешь?

Вовка недоуменно посмотрел на собеседницу.

— Подойдешь к окну, распахнешь его и расскажешь.

— И ты услышишь? — вложив в тон побольше ехидства, уточнил подросток.

Она расхохоталась, и даже смех у нее был необычный, словно капель в слишком жаркий для апреля день, потом снисходительно потрепала его по волосам и добавила:

— Конечно, услышу. Не сомневайся...

***

В комнате царил полумрак, лишь несколько закатных лучей пробивались сквозь тяжелые шторы, стремясь осветить широкий письменный стол, светлый паркет, двуспальную кровать и смятые простыни на ней. Слышно было как в ванной шумела вода, на конфорке закипал кофе, и тихо гудел холодильник.

Екатерина сладко потянулась, откинув одеяло. Робкий лучик скользнул по безупречной светлой коже, высокой груди, неестественно-ярким губам. Она прищурилась, а потом решительно поднялась и, не став одеваться, пошла в ванную.

Дима напряженно изучал свое отражение в овальном зеркале, не понимая, что его смущает в собственном лице. Оттенок глаз? Губы? Скулы? Все казалось привычным и обычным, но одновременно что-то точно было не так. Он нутром чуял, но найти причину никак не мог.

— Любимый, — сладко промурлыкала Катерина, приподнимаясь на цыпочки и целуя его в щеку.

Дима посмотрел в сияющие зеленые глаза ее отражения, и неясные тревоги, словно смутившись, отступили, не оставив даже легкого напоминания. Вместо них поднялось жаркое, опасное пламя почти животного желания.

Катерина прижалась к нему всем телом и требовательно поцеловала. Сильный, смелый, открытый и энергичный парень подходил ей просто идеально.

***

Вовка ходил, как в воду опущенный, с каждым днем становясь все тоньше и бледнее. Мама суетилась и охала, не понимая, что творится с мальчиком, отец хмурился, одноклассники начинали сторониться.

Вот и сегодня: перемена, а он один стоит. Школьники шумят, смеются, переговариваются, а Вовка в окно смотрит на посветлевшее весеннее небо, где кружат галки... Вспоминает, как он после третьего в столовую зашел, а его какая-то девчонка чуть с ног не сбила – бежала прочь, не глядя по сторонам и не разбирая дороги. И пусть бы лучше сбила, путь бы он упал и руку сломал, тогда вместо столовой попал бы в медпункт и не увидел бы, как прямо посреди столовой картинно целуются Катенька – его Катенька! – и Димка.

«А ведь он тоже будто бы болен», — подумал Вовка, продолжая смотреть на небо.

Красавец и спортсмен действительно выглядел не очень. Вблизи его Вовка не видел, но изменения даже из другого конца коридора заметны были: и серая кожа, и волосы, сухие, как солома. Походка и та изменилась – стала шаркающая, медленная.

На подоконник села галка, хитро взглянула на Вовку и постучала клювом по окну, раз, другой, третий, пока подросток не приоткрыл его.

— Чего тебе? — шикнул он на наглую птицу, та возмущенно взмахнула крыльями и вновь посмотрела, теперь вопросительно, мол, что интересного расскажешь?

— Да ничего, — прошептал Вовка, а потом подумал и еще тише произнес, — но Димка из 11 «А» странный стал, как больной.

Галка издала хриплый звук и спрыгнула вниз, почти у земли распахнула крылья, выровнялась и начала набирать высоту.

— Галки так не летают, знаешь? — тихий девчоночий голос почему-то заставил вздрогнуть, Вовка оглянулся и увидел ту самую, сбившую его урок назад девушку.

Теперь она показалась ему смутно знакомой, кажется, тоже в «А» училась, с Димкой. Глаза у нее были красные и припухшие, плакала, наверное.

– И что? – Вовка пожал плечами и пошел к классу, не желая опаздывать на историю.

Он не оглядывался, иначе заметил бы задумчивый взгляд ярких глаз Катеньки, направленный на Лесю из одиннадцатого, ту самую, которая теперь так часто плакала.

***

А в среду в школу пришла новенькая.

Вовка в этот день ездил с отцом за какими-то документами на квартиру, а поэтому явился только к середине третьего урока и, чтобы не скучать, отправился в библиотеку.

А там Нинка с Настькой как раз сидели, он торопливо прошел мимо них, но те так увлеченно беседовали, что и не заметили вечный объект для насмешек. Как понял Вовка, обсуждали они новенькую.

— Видела эту крашеную? — шипела Нинка, чтобы не привлечь внимание библиотекарши. — Глазищи-то какие, капец просто!

— Зато одета с иголочки, — поправляя очки, таким же гадючьим шепотом, отвечала ей Настя.

— Да ну, до Катерины ей далеко...

— Ага, Катя у нас самая лучшая! Пошли, а то русичка докопается, что слишком долго словари несем!

Катюшины подружки ушли, а Вовка подумал, что кажется, знает, кто эта новенькая.

Догадки подтвердились, когда он после пятого урока забирал в гардеробе куртку. В среду даже одиннадцатый класс уходил домой после пятого, чем раньше пользовался Вовка, тенью следуя за Катенькой, любуясь ею и наслаждаясь звуками ее звонкого голоса.

Новенькая стояла чуть в стороне от класса. Повязывая длинный шарф, она прищурившись наблюдала за Димкой и Катенькой. Вовка поежился, холодные бирюзовые глаза, едва ли не такие же яркие, как Катенькины, пугали.

Теперь он видел необычную девушку каждый день. Она всегда была неподалеку от Димы и Катеньки: в коридоре, в библиотеке с какой-нибудь книгой в руках; на крыльце, обхватывая хрупкие плечи руками и ежась от ветра. Иногда рядом с ней с застывшей мукой в глазах появлялась Леся. На Вовку «крашеная», как презрительно называли новенькую Нинка и Настя, почти не обращала внимания. Мимолетный взгляд, вскользь брошенный ею, когда она проходила мимо, словно окунал Вовку в январскую прорубь, после него тиски в груди ослабевали и становилось легче дышать.

А еще Вовка заметил, что Дима стал энергичнее, глазам вернулись блеск и осмысленность, а щекам — румянец.

Катенька же словно подурнела: черные и блестящие волосы посерели, майская зелень глаз превратилась в пыльную летнюю, алые губы побледнели и потрескались. Теперь Вовка все чаще ловил на себе ее взгляд. Вот только ликование – она смотрит на меня! – не приходило, наоборот, становилось жутко.

«А может я ее разлюбил?» — думал он, как обычно стоя у окна и глядя на небо, в этот раз затянутое серыми тучами.

Можно ли разлюбить девушку, которая почти год не шла из головы? От мыслей о которой на сердце становилось так тепло и радостно? Вовка не знал... Но та Катенька, которая первого сентября солнечно ему улыбнулась и подмигнула, ни капельки не походила ни на ту неприступную и ехидную Катерину, которую он дожидался у подъезда, ни на эту новую Катю-с-Димой со злыми тусклыми глазами.

Или может во всем виноват Димка? Может, с ним она несчастна? В груди у Вовки заворочался комок злобы и ненависти. Он развернулся, чтобы найти негодяя и объяснить ему, что к чему (о разнице в возрасте, телосложении и своих шансах на успех почему-то не подумалось), и нос к носу столкнулся с новенькой.

— А я вовремя, — негромко произнесла она, а Вовку опять – словно в омут с головой, смывать всю злость, всю ревность, всю обиду.

Он растерялся, испугавшись минутной вспышки ненависти – чужой, не его. А девушка с удивительно светлыми глазами мягко улыбнулась, потрепав его по волосам. Рядом с ней пахло мятой, травами и почему-то гречишным медом. От такой смеси запахов хотелось чихать.

— Что значит «вовремя»? — ворчливо поинтересовался Вовка, отступая от новенькой. Запах меда исчез, а вот легкий мяты — остался.

— Можем заглянуть в библиотеку и взять толковый словарь, — на бледных губах появилась усмешка. — Не хочешь? Ну тогда не узнаешь... Как тебя зовут?

— Владимир.

— Серьезный какой! — девушка рассмеялась. — Пойдешь сегодня вечером прогуляться? Вот и отличненько! Тогда у Катенькиного подъезда в десять вечера!

– Я не…

Она хлопнула в ладоши и ушла, проигнорировав и возмущенно-удивленный взгляд Вовки, и его попытку сказать ей, что слишком поздно, что идти далеко, что, в конце концов, уроки нужно готовить! Просто ушла! Ну и ладно…

***

Стемнело раньше, а все из-за туч и первого в этом году дождя.

Вовка, натянув капюшон и подняв воротник, топтался у подъезда, не совсем понимая, почему-таки решил прийти, и старательно списывал это на проснувшееся любопытство. Через пять минут к нему присоединилась Леся, они обменялись взглядами, но даже не поздоровались, продолжив стоять уже вдвоем.

Двор пустовал. Откуда-то из-за домов доносился шум машин, но здесь, в тихом закутке с детской площадкой и неизменными тополями, он казался далеким и несущественным. Лишь поскрипывали качели, да шелестел дождь.

И вот, когда телефон в вовкином кармане пропищал десять часов, к ним подошла новенькая: в легком черном пальто, с рассыпавшимися по плечам яркими волосами, слегка завивающимися от влаги. Окинула ожидающих взглядом.

Дышать, по обыкновению, стало легче.

— Спасибо, что пришли... — негромко произнесла она, протягивая перетянутые тонкой бечевкой холщовые мешочки Вовке и Лесе. — Положите в карман. Думаю пригодятся… Пойдемте.

Вовка молча последовал за ней, твердо решив ничего не спрашивать и ничему не удивляться, позади него шла Леся, так же молча.

Новенькая потянула дверь подъезда – домофон не работал – и прошла в темный проем. Ее шаги были совершенно беззвучны, в отличие от вовкиных, который, как не старался, тише идти не мог. Катюшина квартира находилась на девятом, но лифтом новенькая пренебрегла. На пятом у Вовки заныли ноги, на восьмом появилась одышка; как ни странно самой выносливой оказалась Леся, даже дыхание не сбила. Вовка вспомнил, что она, как и Димка, была бегуньей.

Новенькая с трудом перевела дух, стерла пот со лба, внимательно поглядывая на своих спутников. Вовка никак не мог отделаться от ощущения, что ее светлые, нереально бирюзовые глаза видят его насквозь.

— Возможно, будет страшно, — наконец сказала она и прошла в катюшину квартиру.

«Почему открыто? Почему страшно? Кто ты вообще такая?» – десяток вопросов закружился вокруг Вовки, с него словно пелена спала, когда он нерешительно замер на пороге.

Но задавать их было поздно.

Его подтолкнула Леся; осознание того, что она знает больше о происходящем всколыхнуло злость, которую погасил всего один взгляд бирюзовых глаз.

В квартире было темно и тихо, а еще прохладно, и пахло гнилью. Острое чувство запустения, заброшенности навалилось на Вовку, осторожно прошедшего на кухню.

На столе стояли две чашки, коричневые от засохшего недопитого чая, на блюдце лежало домашнее печенье, затвердевшее до состояния камня, все покрывал слой серой пыли. На подоконнике — ваза с засохшими астрами. Вовка узнал в них тот самый букет, который подарил Катеньке после линейки. Передвижная рамочка настенного календаря замерла на первом сентября.

В соседней комнате негромко вскрикнула Леся, и Вовка кинулся к ней. Она стояла, прижав к лицу руки, расширенными от ужаса глазами глядя на бесформенную темную массу, в которой с трудом угадывались очертания двух человеческих тел.

Мужчина и женщина, словно иссушенные, покрытые пушистым слоем плесени, взирали на подростков черными провалами глазниц, замерев в немом крике. На женщине был милый розовый халат, мужчина закрывал ее собой.

— Ч-что это? — живот скрутило спазмом, голос охрип, Вовка повернулся к Лесе, но та только покачала головой, выбежав из комнаты.

Неожиданно квартиру тряхнуло, пол задрожал, что-то сухо затрещало и защелкало. Зашатался шкаф, дверцы его распахнулись, и в комнате закружились фарфоровые чашки, хрустальные бокалы, какие-то сувенирные мелочи. Вовка поспешил убраться из комнаты и вовремя — не выдержавший тряски шкаф рухнул на пол, погребая под собой останки мужчины и женщины.

Пробежав короткий коридор, Вовка толкнул первую попавшуюся дверь и изумленно замер на пороге: пол не дрожал, ничего не шаталось, теплые тона, в которые окрасили стены и мебель лучи закатного солнца, успокаивали...

Какой закат? Какое солнце?!

У окна стояла совершенно обнаженная девушка с длинными черными волосами, полными алыми губами и зелеными глазами. Яркими, светящимися зелеными глазами.

— Прикрой дверь, — певуче произнесла она чарующим голосом, и Вовка подчинился, чувствуя, как в голове начинает клубиться сладкий туман. — Умница, мальчик. А теперь подойди ко мне.

Шаг. Один. Второй... Четвертый. Что-то обожгло руку, сжимающую маленький холщовый мешочек. Мешочек?

— Брось его. — Этот голос. Восхитительный, небесный, пленительный. Самый прекрасный в мире голос. — Давай, мальчик, брось его.

Вовка медленно вытянул руку из кармана, уставился на то, что жгло ладонь. Откуда у него это? Надо выбросить.

И тут перед глазами возникло улыбающееся лицо Катеньки, ее смеющиеся зеленые глаза, когда она принимала из его рук букет астр, вспомнился пахнущий осенью двор, и неожиданно теплый ветер, растрепавший челку...

Вовка испуганно сжал в руке отданный новенькой мешочек, вскинул голову, глядя прямо в ядовитые злобные глаза. Катеньки?..

Страшно? Так ты сказала, ясноглазая, странная девушка? «Страшно» по сравнению с нахлынувшим на него ужасом было пустым, ничего не значащим словом. Жуткие глаза твари на лице милой, светлой девочки парализовывали.

— Где… Катя? — хрипло выдохнул Вовка.

Запахло мятой, и комната начала рассыпаться, осыпались даже тонкие лучики закатного солнца. Вовка понял, что стоит посреди заброшенной девичьей комнаты, когда-то бывшей очень уютной и симпатичной. В углу позади него рыдала Леся, прижимая к себе бледного неподвижного Димку. Перед окном, щуря светящиеся зеленые глаза стояла не-Катя, а между ней и Вовкой замерла новенькая.

— Притащила сюда этих сопляков влюбленных, ведьма? — голос был хриплый, низкий, потусторонний. — Не стыдно было над мальчонкой чаровать?

— Ни капли. — Новенькая склонила голову к плечу, ее пальцы начали разгораться холодным бирюзовым пламенем.

— Не боишься? — существо улыбнулось, хищная полубезумная улыбка исказила доброе лицо Катеньки, а потом чудовище метнулось к новенькой, отшвырнув Вовку к стене.

«А ведь я и имени ее не знаю... — собственные мысли показались Вовке абсолютно неуместными, глупыми. — Нужно встать и помочь ей!»

Но встать не получалось, ноги не слушались, тело била крупная дрожь, и все, что Вовка мог, это смотреть, как голая не-Катя, обвивает шею его спутницы, шепча:

— Не боишься, а ведьма? Я ведь сильнее...

— Врешь, — новенькая не смотрела на существо, старательно отводила взгляд, вокруг пламени на ее пальцах кружились искорки.

— Бои-и-ишься... — удовлетворенно протянуло чудовище, облизнувшись.

— Врешь. — Вновь повторила новенькая, наконец подняв взгляд, Вовке показалось, что ее глаза сверкают, словно родниковая вода на солнце.

Существо попятилось, зашипело, присело и бросилось прямо на нее, или на...

«Меня?»

Новенькая возникла перед Вовкой внезапно, выбросив вперед руку.

Когда-то светлое, а теперь посеревшее от пыли покрывало на кровати забрызгало кровью, комнату сотряс вопль, от которого вылетели стекла. Вопль, взорвавшийся дикой болью в сердце. И последнее, что запомнил Вовка это длинные бирюзовые волосы, закрывающие спину новенькой и то, как под ноги ей падает обнаженное тело семнадцатилетней девочки со злыми голодными глазами нечисти.

***

Катя любила сентябрь: его все еще теплое солнце, яркие краски осенних цветов и робкие желтые листья, изредка срывающиеся вниз и кружащиеся, пока не лягут на тротуар.

Дорога от школы до дома лежала сквозь парк, и он был любимой частью пути. Высокие, старые деревья, мостик через неглубокий канал (папа рассказывал, что канал очень древний, и то, что он сохранился было невероятным чудом). Она любила стоять на мостике, глядя на свое улыбчивое отражение, вот и сейчас замерла, любуясь.

Порыв ветра растрепал косы плакучей ивы, растущей у канала, и она подняла голову, глядя на серебристые ветви с дрожащими листочками. Казалось, что ива грустит, тяжело вздыхая, и Кате отчаянно захотелось ее обнять, пожалеть... Она торопливо сбежала на газон, отвела поникшие ветви и обхватила руками согретый солнцем ствол.

— Тепло… жизнь… как же я голодна… — Катя вздрогнула от обжегшего шею шёпота и очнулась от наваждения, испуганно отступила о дерева и побежала прочь, не оглядываясь и не видя, как тянет за ней ветки, стараясь удержать дрожащую тень. И как тень вырывается, падая в ручей.

...Открыв кран, Катя подставила под него вазу, подождала, пока наберется половинка, и опустила в странно мерцающую на солнце воду букет астр, подаренных смешным русым мальчишкой из седьмого. Катя улыбнулась, глядя на покачнувшиеся головки цветов, и погладила гладкие лепестки…

А секундой позже упала на пол, судорожно хватая ртом воздух и кашляя, но наполненные водой легкие дышать не могли. Катя корчилась на полу, отчаянно борясь за жизнь, но выбраться из своего омута не могла. То, что проникло в душу, та, кто так яростно билась под толщей воды, оказалась сильнее.

Вовка хотел бы верить, что это сон, но почему-то не мог.

— Это трагедия. Столь юные и добрые погибать не должны. Случившееся с семьей Голубкиных просто ужасно.

Вовка смотрел на лицо любимой девушки. Как говорили в школе: ее нашли в квартире с вырванным сердцем, экспертиза показала, что умерла она захлебнувшись, сердце вырвали уже после смерти. А вот родители девочки оказались обезвожены, абсолютно высушены. Тела всех троих обнаружили спустя чуть более полугода с момента смерти.

Вовка, кстати, и обнаружил. Сначала решил, что кошмар приснился... Все и сейчас кошмаром казалось... Никто не понимал, как Катя могла ходить на уроки, блестяще учиться и быть мертвой.

«Пусть это не будет правдой», — зажмурившись, подумал Вовка, но когда открыл глаза, ничего не изменилось.

Катя лежала в гробу, вокруг рваным веночком стояли одноклассники, не было только Леси с Димкой. Он был в больнице, шел на поправку, хотя организм все еще был истощен, а Леся...

Ее Вовка понимал.

Он поднял глаза, обводя взглядом столпившихся людей, словно искал...

...и нашел.

Девушка в черном пальто с необычными бирюзовыми глазами стояла напротив. Холодный весенний ветер трепал ее яркие волосы. Незнакомка чуть улыбнулась Вовке, а из кармана ее пальто высунулся зверек в «маске» на мордочке. Ветер донес до Вовки легкий запах гречишного меда и мяты. Так вот оно что, у нее живет хорек.

Он снова посмотрел на мертвую, а когда повернулся к незнакомке, той уже не было.

— Не вертись, парень, — шикнул физрук.

И правда. Ведьма...

Эпилог

Был первый ясный день: две недели лили дожди, небо хмурилось, холодный ветер срывал пожелтевшие листья, швыряя их в лужи, в грязь, под ноги прохожим... Но сегодня… Сегодня чистое, умытое от пыли жарких августа и сентября небо сияло недосягаемой синевой. Ветер ласково ерошил лужи, в которых отражались редкие перья облаков. Золотая листва, дымкой окутывающая деревья, грезила о былом лете.

Гречка упоенно копалась в куче шуршащего опада, гукая от удовольствия, а я наблюдала за людьми.

Парк, ясный теплый вечер, людей полно.

Вот в компании двух подружек прошла девочка с красивыми зелеными глазами. Она весело смеялась, и на ее очаровательных щеках играл живой румянец.

Вот на лавку присел совсем еще молодой священник, рядом плюхнулся, вытянув длинные ноги, темноволосый парень с тонкими чертами лица. Святой отец что-то терпеливо ему доказывал, но собеседник лишь пренебрежительно кривил губы.

У дерева за их спинами что-то увлеченно рисовала светленькая девушка, рядом с ней лежала черная сумка с изображением анкха, на нее как раз забирались крошечные человечки с тонкими крылышками как у стрекозы. Вряд ли их видел кто-нибудь кроме меня, как и черного пса с золотыми глазами, развалившегося под дубом, как и старика в вывернутом тулупе и наоборот обутых лаптях.

Я рассеяно почесала спинку подбежавшей ко мне Гречки, а когда вновь повернулась к художнице, она была не одна — над ней возвышался худощавый парень в черной майке и потертых, когда-то тоже черных джинсах.

Феи с визгом бросились врассыпную, пес бесшумно вскочил, оскалившись, лишь леший остался спокоен, но брезгливо сплюнул, бормоча что-то под нос. Какая интересная реакция!

Хорек вынырнула из раскопанной ямки, чихнула и поспешила ко мне.

— Посмотри.

Понятливое «гу-гу», и зверек поспешил к парочке.

— ...умала, что ты в Греции был, — голос у девушки оказался тихий, мягкий.

— Там тоже. Но сначала на хутор съездил, тот самый амбар осмотрел, про который нам этнограф рассказывал, помнишь? Про гадания…

Амбар? Знала я один такой... Я поднялась с лавочки, подхватив книгу, и поймала взгляд той самой зеленоглазой девчонки. Она зачаровано наблюдала за парнем, ловила каждый его жест.

Пожалуй, стоит присмотреться к нему внимательнее.