Василиса

Глава 1

Василиса

Давны́м - давно, жила в одной деревушке девушка, Василиса. Жила с батюшкой да хворой бабкой Матреной. Тихо жила, никому не мешала, пока не пришла зима. Та зима была лютая, снежная и все в ее жизни с ног на голову перевернула. Ну да видно судьба.

Батюшку Василисы звали Матвей Сивола́п и был он по тем местам известный го́ршень. Вот как то раз запряг Матвей лошадку в сани и поехал на ярмарку в город, горшки свои продавать. Дочку на хозяйстве оставил. Василиса за день все дела по переделала, толокнянки полбяной наварила и села у окошка платочек расшивать.

Смеркаться стало. Уколола случайно девушка пальчик об острую иголку, да вдруг как расплачется. Матушка покойная ей вспомнилась, как бывало сидели тут вдвоем на лавочке вечерами. Холодно у Василисы стало под сердцем, будто тоска забралась в дом вместе с сумерками.

Отодвинула она по скорей заслонку в печи, уголья поворошила. Уголья ярко вспыхнули, а по избе злыднями заплясали страшные тени. Зажгла Василиса лучинку, воткнула в стенку и снова взяла свое рукоделие. Тут бабка с печи как за хрипит:

– Василиса! Печет у меня все внутри, принеси из сеней водички холодненькой!

Приоткрыла девушка тяжелую дверь – темно в сенях, страшно. Делать нечего, вошла потихоньку на цыпочках, воды из кадки зачерпнула, вдруг слышит стену кто-то с улицы когтями скребет, будто в дом забраться хочет. А потом стук, глухой такой, будто молотом тяжелым ударили, еще один и еще. С лавки чугунки аж на пол попадали. А как раздался жуткий звериный рев, сердце у бедняжки сразу в пятки провалилось.

– Медведь! – подумала Василиса, – да какой огромный! Сейчас в дом вломится!

Вбежала скорей в горницу, дверь крепко-накрепко на засов закрыла и прыг на полати, оттуда к бабушке на печку, корячо́к протягивает, а сама ни жива не мертва.

– Что ты заполо́шная как коза скачешь? Всю воду расплескала, – заворчала бабка.

– Медведь, бабушка! Огромный! В сени ломится!

Старая Матрена ладонь к уху приложила, прислушалась, все тихо в доме. Только вьюга под окном стонет.

– Вот тяте́ха! Это тебе со страху померещилось!

– Да нет! Я точно слышала. Медведь стену когтями скреб и рычал. Да так страшно!

– Ну тогда это смерть моя приходила, – хрипло засмеялась бабка, потом закашлялась и стала жадно пить воду.

– Ба!

– Ну что ба? Сколько мне тут еще на печи лежать? – она протянула внучке пустой ковшик и с трудом улеглась на спину, – одни кости остались от твоей бабушки!

– Станет еще по легче, вот увидишь! Не зови смерть раньше времени! – тихо сказала девушка и снова расплакалась, – как я здесь одна без тебя останусь?

– Это точно. Пропадешь ты без меня горемычная! – закряхтела старуха,– чужая ты всем в деревне, и отцу своему чужая. Ну да мир не без добрых людей!

– Это от того что меня в лесу нашли? Почему меня в деревне не любят?

– Непохожа на остальных, вот и не любят. А знаешь, как тебя нашли?

– Матушка моя в лес по ягоды пошла и там медведицу встретила.

– Так. Только там и другие бабы были, все своими глазами видели. Выходит вдруг огромная медведица и давай рычать, да так жалобно, будто раненая. Бабы напугались, тоже давай визжать, ну зверюга стала понемногу в лес и отходить. Насте́на ближе всех к ней была. Сначала обомлела, потом глядит – на том месте где стояла медведица лукошко, а в лукошке младенчик сладко спит. Родители твои ведь до того бездетные были, вот она сразу тебя и подобрала. Другие бабы отговаривали, мол не человечий это детеныш. А когда уходили, одна баба обернулась и увидела как из-за елки выглядывает молодуха с черными волосами и грустно так смотрит им в след. И у тебя, вишь волос какой черный, а здесь у нас все русые да белые, а еще на ладошках шерсть по началу росла. Болтали потом по деревне всякое, вот ребетня́ тебя маленькую и сторонилась. Ну будет, будет! Ложись со мной!

Василиса улеглась возле бабушки и та стала ласково гладить ее по голове, успокаивая. Но тут у Матрены вырвалось:

– А еще глядишь и батька твой непутевый женится, как то тебе будет жить с чужой мачехой?

– Как ни будь, бабушка. А может это все и слухи.

– Ну да, слухи, как же.

Подумав, Василиса спросила:

– А может есть где такое волшебное средство, чтоб тебя на ноги поставить? Помнишь, ты мне в детстве сказку про звериное молоко рассказывала?

– Ну то молоко все болезни лечит, – хрипло рассмеялась старуха, – да только где ж его взять?

– Не знаю...

– Вот и я не знаю. Век прожила, а не знаю.

– А Горча́к мельник знает? – осторожно спросила девушка.

– Этот черт знает! Только ты его мельницу лучше стороной обходи. До нитки разденет а потом и всю душу вымотает.

Тут догорела лучина и в горнице стало совсем темно. За окном завывала вьюга и Василиса снова подумала про медведя.

– Ба! А может это был тот медведь, что с утра скоморохи по деревне водили? Говорили что это настоящий оборотень.

– Не мели чепухи. Умучила ты меня со своим медведем, – старуха закашлялась, – и потом, раз тебя в лесу нашли, чего тебе их бояться?

– А если и впрямь оборотень? – с округлившимися от страха глазами шепотом спросила Василиса.

– Нет, оборотня сразу видно. У него глаза человечьи. А скоморохи твои весну будили.

– Как?

– Обычай такой старый.

– Расскажи, бабушка!

– Ну чего рассказывать. Раньше по деревням в конце зимы Медвежьи Побудки справляли. Как подымется медведь из берлоги – конец зиме. В голодные годы приходилось раньше будить, в такой год люди только медвежатиной и выживали. В честь этого справляли праздник, били в бубны, в кленовые стуча́льца особые со звериными мордами, приводили медведя и кланялись ему, как хозяину. Наряжались и угощение ставили – блины с репой. На пятый день от Побудок – Деды. Предков поминали. На шестой – седьмой Умасле́нки. Всех блинами угощают. Я уже всего и не упомню!

– Как на Масленицу?

– Ну да.

– А медведя что съедали?

– Тьфу ты глупая! Это если голод!

– Ба!

– Ну что тебе?

– Окошко кто-то царапает!

– Это мороз узоры рисует, – засыпая проворчала старуха.

А Василиса долго не могла уснуть, все думала да гадала что будет когда бабушка умрет а отец снова жениться. Никто ведь тогда ей слова доброго не скажет, не пожалеет. Хату заливал холодный свет полной луны, а в пронзительном вое ветра за окном ей чудился страшный медвежий рев.

****

Сиволап, между тем, заночевал в городе, у знакомой солдатки. Та все пристает:

– Женись на мне, Матве́юшка, буду тебе хорошей женой! Я еще молодая, сыновей тебе нарожу.

– Поглядим! – ответил го́ршень.

А сам подумал : « Почему не жениться?». С первой женой сыновей бог не дал, может со второй повезет? Он по-своему любил Василису, но все ж она была ему не родная.

С утра поехал на базарную площадь. Там уже во всю шумел и толпился народ. Мычали коровы, ржали лошади, бранились торга́шки с бубликами. Пестрая толпа гоготала и сновала перед глазами, от чего в ушах у Матвея стоял чудовищный гомон. Сиволап не любил ярмарок, протискиваясь через народ, он искал знакомого перекупа, чтоб оставить ему свои горшки. По пути взял домой пряников да лент красных, Василисе косы заплетать. Мысли у него все время вертелись вокруг женитьбы. А ведь и впрямь? Может доведет еще бог сына на руках покачать?

У воза с пшеницей пришлось обходить двух сцепившихся мужиков, тут кто то сильно хлопнул его сзади по спине:

– Постой, Сиволап!

Обернулся Матвей - видит Горча́к мельник стоит. Высоченный, худой, в длинном черном тулупе. Седая борода до пояса вся покрылась инеем. Из под низко надвинутого войлочного яло́мка со злобой глядят черные почти без зрачков глаза. Уродливое лицо Горчака́ было рассечено давно зажившим шрамом через левый глаз, до самого подбородка. Посиневшие от мороза губы еле шевелились, обнажая гнилые зубы.

– Пришло время откуп платить, шестнадцать зим миновало, – от старика разило гнилым мясом, он достал из мешка небольшой сверток, завернутый в дерюгу и протянул горшеню, – это чтоб тебе быстрей думалось! Сроку даю три дня!

Матвей взял сверток, внутри у него сразу все похолодело так, что аж сердце на мгновение перестало биться, а Горча́к криво усмехнулся и исчез в толпе.

Уже после обеда, выехав из города, Сиволап наконец развернул сверток – там была почерневшая, вся ссохшаяся, отрубленная человеческая рука. Он тут же, не раздумывая, выбросил ее подальше в лес. Проклятье от колдуна.

У развилки подобрал одного знакомого пропо́ицу, еле ковылявшего по дороге.

– Садись, Яшка, подвезу! – крикнул Матвей, осаживая лошадь, – кто тебе глаз так подбил?

– Да, ведьма одна в городе!

– Красивая хоть?

Яшка махнул рукой, забираясь в сани. Усевшись, он первым делом стал дышать на отмороженные пальцы, согревая их.

– Вишь, и рукавицы где-то потерял! Эх ты горе! – усмехнулся Сиволап.

– Слышал, на выселках вчера девку разодранную нашли? – спросил Яшка.

– Откуда знаешь? Может брешут сучьи бабы.

– Подрали, точно как в прошлом месяце у Рогаче́вых. Скоро и до нас доберутся.

– Кто?

– Сам знаешь кто! О́боротени! В эту пору как раз гуляют! По лету так, мал мала, но зимой... всегда много мертвецов по селам.

Уже в деревне, прощаясь с Матвеем, Яшка придержал его за рукав и прошептал:

– Отдай им Василису! Может в этот раз обойдется! Ихняя она, медвежья. Глядишь и не тронут в этот раз деревню.

– Не мели чушь! – огрызнулся Матвей.

– Зверь она! И зверь этот среди нас живет!

Сиволап стеганул лошадь, и поехал домой, не оглядываясь.

***

После обеда Василиса по воду пошла, а го́ршень помог бабке с печи спуститься, сказал надо им вдвоем поговорить.

– Горчака́ видел на базаре. Велел нам откуп отдать в три дня. И руку мертвеца дал.

Матрена схватилась за край стола, аж костяшки побелели, задышала с трудом и отвечает:

– Теперь не сможешь ни есть не спать, пока сам не почернеешь и не исхудаешь, как та рука.

– Знаю. Придется отдать Василису.

– Не спеши, сынок. Хорошая девка ведь выросла, жаль отдавать, – грустно вздохнула старуха и согнулась очередном приступе кашля.

– В три дня велел привезти.

– А ты привези. Руку ему назад верни и скажи что Василису мы не отдадим, а с Лесной Старухой сами рассчитаемся. То не его дело. Не с ним уговор держали.

– Выбросил я ту руку, мать.

– Плохо. Но это уж теперь как есть. Больше у него ничего не бери, долго на мельнице не оставайся а Василису привези назад.

– А колдун?

– Горча́к не такой уж и сильный колдун, больше представляется. Вот сын у него был Белесый Я́вор, вот то был колдун! Вся округа его боялась больше, чем о́боротеней! Девиц юных живьем закапывал, медвежат малых из берлог доставал и на куски резал. Говорят еще, что он умел духов умерших вызывать, ну да то может и врут. Но последнюю девку наши мужики по частям собирали. Притащил Я́вор ее на болота и стал кожу заживо сдирать, думал что от ее воплей Лесная Старуха проснется, воскресит ему старых богов. С тех пор никто его больше так не видел.

– Но как же откуп?

– Как вернетесь, я в лес пойду. Все равно помирать, вот тебе и откуп. Жизнь за жизнь. Василису мне не обижай. Ты жениться надумал, знаю. Женись. Девке нашей то же жениха подбери, я ей кой какого приданого собрала.

– Не знаю, примут ли такой откуп?

– Не примут, тогда и будем думать. Насте́на с того света на нас глядит, сам знаешь, она Василису как родную любила. Давай хоть попробуем спасти девку.

– На выселках вчера бабу разодранную нашли, как в прошлом месяце, у Рогаче́вых.

– Батюшки! Снова началось!

– Не мы ли в этом виноваты мать, как думаешь? Пока Насте́на в лесу подкидыша не подобрала тихо вроде жили.

– Нет, сынок. Бывали правда тихие годы, но бывало столько смертей, что тебе и не снилось. В зиму на каждом дворе по три - четыре мертвеца разодранных лежало. Мать нас в детстве неделями под конец зимы из дому не выпускала. Иной год о́боротени лютуют, иной год тихо. Василиса тут не причем. А несколько баб за зиму со всей округи это так, ничего.

– Зима еще не кончилась, мать.

– Побудки вчера были. Считай что кончилась.

***

На третий день повез Матвей Василису на мельницу. Укутал старым тулупом, чтоб в санях не замерзла, да не спеша и поехали. Черней тучи были мысли у го́ршеня. Боялся он этой встречи с колдуном, оттого и не торопил лошадку, да делать нечего. Как с базара вернулся, не мог он ни есть, не спать, ходил как замороженный. Глаза слипаются, аж до дурноты, а сон не идет. Измучился весь, лицом почернел. Быстрей бы уж все кончилось. Жалко девку, да ведь не родная. Мало ли что там бабка выдумала? Как он мать одну в лес помирать отпустит? Уж лучше Василису отдать, может ее и не тронут.

Василиса напротив, аж вся светилась от счастья. Вдруг Горча́к знает, как раздобыть звериное молоко? Может еще получится бабушку спасти?

Ночью шел снег и теперь вся земля укуталась белоснежным покровом. Сани легко скользили, только сухой снег мягко свистел под поло́зьями. Дорога тянулась полями, потом лесом, который стоял весь серебряный от измороси. Зимнее солнце слепило, но совсем не грело.

Скоро показалась мельница. Черная, полуразвалившаяся, наполовину присыпанная снегом, от колеса и вовсе ничего не осталось. Рядом стоял небольшой, вросший в землю сруб, из трубы которого сизыми кольцами вился дым. Вошли. Горча́к сидел за столом, возле деревянной миски с мочеными яблоками.

– Здравствуй, хозяин!

– Привез? Ну то то! И вам здравствовать! Садитесь к столу, – поприветствовал гостей мельник и подмигнул Василисе, – да ты не бо́йсь, за зря не обижу.

От смущения у нее кровь стала приливать к лицу и только чуть осмелев, девушка спросила хозяина:

– Скажи дедушка, есть на свете звериное молоко, что все болезни лечит? Батюшка вот не верит, говорит это глупые сказки.

– Много твой батюшка понимает. Есть такое молоко.

– А бабушке поможет?

– Звериное молоко всем помогает, – скосив глаза на Сиволапа ответил Горча́к.

– Как же мне его достать? Знаешь?

– А не побоишься?

– Не побоюсь!

– Нужно ночью, когда полная луна, вот как сегодня будет, прийти на лесную поляну и ждать. Появится старая медведица, будет реветь страшно, нюхать тебя. Надо смело на нее смотреть, выждать пока успокоиться, потом сказать заветные слова, я тебя научу. Оставайся, коли не боишься, отведу, если батюшка отпустит, – он хитро посмотрел на го́ршеня.

– Подожди здесь дочка. Мы выйдем не надолго, поговорим кое о чем, – вставая, процедил сквозь зубы Сиволап.

Во дворе он схватил колдуна за грудки:

– Зачем девке голову дуришь? Я пока ничего не решил. Мать против.

– Зачем тогда привез?

– Чтоб проклятие снять. Извелся весь через тебя, собака. Ни ем, ни сплю. Тебе до нашего откупа что за дело? Какая выгода? Лесной Старухе обещали, не тебе. Не отдадим наши трудности!

– Ваши? – от волнения колдун стал хрипло, отрывисто дышать, – а как дочка твоя оборотиться к кому побежишь?

– Как оборотиться? Василиса? – в ужасе переспросил Сиволап.

– Ей уже шестнадцать зим исполнилось! Дурень ты! Вы ведь из лесу ее принесли! Или забыл? Ко мне потом не беги, на порог не пущу!

Матвей сел на приступку и закрыл лицо руками.

– Ты молодой еще мужик, бабу найдешь, сынов нарожаете! А Василису надо вернуть в лес.

– Она ведь мне как дочь!

– Слушай, дурень, ты ведь сам ко мне пришел тем летом, по своей воле. Просил брата домой живым вернуть. Я помог. Отвел тебя к Лесной Старухе. Предупредил, что нужно будет платить откуп. Отдать то, о чем ты дома не знаешь. Ты согласился.

– Не видел я в лесу никакой Старухи, так, ветер пошумел в ветвях, да и только.

– Ее и не нужно видеть. Помогла ведь? Брат с войны вернулся?

– Вернулся, а через год у дома на березе повесился.

– Ну то уж меня не касается. Я свой уговор выполнил. Пришло время и тебе свой выполнять.

– А если не стану? Еще проклянешь?

– Надо больно. Силы последние на тебя дурака тратить. Был один такой на моей памяти, что не стал откуп Лесной Старухе платить. Знаешь, чем закончилось?

Матвей снизу посмотрел на старика, возвышавшегося над ним как черная туча.

– В тот год весна так и не пришла. По всей земле стоял такой холод, что люди из домов боялись выйти. Снега долго не таяли, земля не прогревалась, поля даже не засевали, лед в земле кусками лежал. Не плодились звери, ни домашние, ни лесные, пчелы не просыпались. Голод стал такой, что люди мерли, как мухи, и не кому было хоронить умерших....

Согласился Сиволап, делать нечего. Простился с дочкой, обещал завтра поутру за ней приехать и наказал во всем слушаться мельника. Едет через лес, а у самого на душе тошно. Жаль ему было Василису, ох как жаль.

По дороге на него чуть не налетела залетная ямская тройка, которой лихо правил здоровенный богато одетый остолоп. Еще два хохотали сзади, в санях.

– Вот разбойники! – подумал про себя Матвей, – Гнедых совсем загнали! Вон как поджимаются! И куда это они так поздно?

Пока до деревни доехал, совсем стемнело. Злость на самого себя и горький стыд давили на го́ршеня. Будто кто взвалил на плечи дохлую корову. Что дома матери говорить?

***

Ночью, мельник отвел Василису в лес, разжег костер, чтоб не замерзла, и велел ждать медведицу.

– Не испугаешься? – спросил он на по следок.

– Нет, дедушка.

– Ну тогда делай все, как я говорил, слова смотри не перепутай. Могут еще духи лесные прийти, в страшных личинах. Ты не бойся, а главное никуда не беги. Утром, как светать станет, я за тобой вернусь. А там и отец приедет.

Долго сидела девушка одна в лесу. Страшно ей было, мерещилось вокруг всякое, на каждый шорох оборачивалась. Вдруг слышит сзади, за деревьями, заскрипел снег, обернулась – видит крадется кто-то, озираясь. За ним еще двое. Черные тени, похожие на людей, только с жуткими звериными головами. Оцепенела Василиса, сидит, боится пошевелится. Лесные духи! Вспомнила она слова Горчака́. Три фигуры, между тем, подошли к костру.

– Здравствуй девица – красавица! – страшным голосом сказал первый, самый высокий, с личиной волка.

Два других нагло сели по обеим сторонам от Василисы. Теперь девушка хорошо видела, что это совсем не духи, а парни в звериных масках.

– Взяли волки свинку за белую спинку! За белую спинку, за черную щетинку!– сказала другая маска.

Парни захохотали, сидевший ближе всех сорвал с нее платок и отбросил в сторону.

– Стали волки свиные косточки глодать, свиных родителей проклинать! – добавил третий и захрюкал, встав на четвереньки и подражая борову.

Василиса ничего не отвечала, только смотрела на них огромными, полными слез глазами. Боров вскочил на ноги, одним рывком поднял девушку и как куклу толкнул ее первому. Тот насильно поцеловал Василису в губы, схватив за растрепанную косу и оттолкнул обратно со словами:

– Ужо́тка теперь и мы потешимся!

Третий парень в личине зайца сидел, отстраненно глядя в костер.

Василиса упала в снег лицом. Сверху ее тут же придавили, тяжело дыша в затылок:

– То еще не беда, свинка!

– Твоя беда впереди, свинка!

Поддразнивая друг друга, глупо хрюкая и толкаясь гоготали маски.

– Отпустите меня, родненькие! – взмолилась девушка, – что я вам сделала?

– Отпустите ее, – тихо сказал парень у костра и Василису тот час отпустили.

С трудом поднявшись на ноги она посмотрела на него. Небольшого роста, весь какой-то скрюченный, в нелепой маске зайца.

– Что сделала? – медленно спросил он, вставая и подходя ближе.

Парень был низкого роста и немного хромал на одну ногу.

– Дми́р! – обратился он к самому крупному, – она не знает, что нам сделала! Так давай объясним!

Дми́р резко ударил Василису ладонью по лицу и процедил:

– Слышала, в прошлом месяце у Рогаче́вых двух женщин разодранных нашли? В луже замерзшей крови, изувеченные тела без внутренностей, с обглоданными лицами. Так то были наша мать и сестра!

Он резко ударил девушку кулаком в живот и она снова упала на снег, глухо застонав.

– Не торопись, братец! – захихикал хромой, нависая над Василисой, – хочешь плачь красавица, хочешь кричи, здесь тебе никто не поможет!

Василису посадили спиной к старой ели, она все еще держалась руками за живот, где разливалась тупая ноющая боль.

– Мы пришли к колдуну, чтоб научил, как отомстить, – вкрадчиво, полушепотом сказал хромой, – а он предложил нам богоугодное дело: убить медвежью девку. Вот и привел тебя в назначенный час нам на потеху, просил только после твое тело на куски порубить да по лесу разбросать.

– Медвежье отродье! – зло добавил Дми́р и всей тяжестью своего тела навалился на девушку, опрокидывая ее, – тебя бы, как в старые времена привязать к лошадиному хвосту, да размыкну́ть в поле! Ничего, мы тебе и так руки – ноги по отрываем. Звери твои косточки обглодают, а ветер что останется по земле разметает!

Василиса глядела на огромную луну, повисшую над лесом, пока братья в личинах зверей разрывали на ней одежду. Твердые, как железо пальцы, впились ей в горло с такой силой, что вся ее недолгая жизнь в одно мгновение промелькнула яркой вспышкой и погасла.

Вдруг глазам стало больно, все закружилось вокруг и острая боль пронзила спину, отдаваясь в руки и ноги, которые буквально выворачивало из суставов. Она дико закричала, глаза налились кровью а братья в ужасе отпрянули. Лицо девушки потемнело, стало покрываться грубой шерстью, тело вытянулось, раздалось в стороны, руки, на которых появились жуткие когти, опустились почти до самой земли. Из пасти выросли огромные клыки и медведица встала на задние лапы.

Василиса сорвала с себя остатки одежды, вместо белоснежной кожи в лунном свете отчетливо был виден густой длинный черный мех, ее крик перешел в рычание и разъяренная медведица прыгнула на стоявшего рядом хромого. Ее клыки, разрывая плоть, вонзились в горло. Нелепая маска слетела и он упал на снег как подкошенный. Стоя на четырех лапах, Василиса отрывала куски мяса зубами от своей жертвы и тут же пожирала их. Из горла и выпотрошенного живота ключом била кровь. Хромой хрипел, но все еще был жив. Дми́р бросился на помощь брату, выхватив из за пояса топор. Один удар мощной лапы с острыми, как кинжалы когтями, располосовал ему лицо. Второй – размозжил череп. Жуткий рев заглушил отчаянные крики третьего брата. Спасаясь, он побежал прочь изо всех сил, не оглядываясь.

Василиса очнулась от холода. Ее обнаженное тело била крупная дрожь. Она не верила своим глазам: перед ней лежал окоченевший растерзанный труп, рядом еще один, с оторванной головой, снег вокруг был темным от крови, но на нем отчетливо были видны медвежьи следы. В воздухе стоял запах звериной шерсти, крови и смерти.

Рвота скрутила девушку, выворачивая внутренности на изнанку. Вся ее одежда, грудой лежавшая на земле, то же была в крови. Она растерянно озиралась, тяжело дыша. Ночь была на исходе. Предрассветные сумерки оглушали своей тишиной. Только вверху скрипели огромные старые деревья. Василиса все еще чувствовала вкус крови на своих губах, ее прошиб ледяной пот от содеянного. Она судорожно провела рукой по лицу, оно было перемазано кровью. С остервенением, девушка стала растирать лицо снегом, пытаясь ее стереть. Рядом валялась оторванная голова Дми́ра, его внутренности и кусок руки, а истерзанное тело хромого смотрело на нее пустыми стеклянными глазами.

Не помня себя от ужаса, Василиса надела темные от крови валенки и, набросив на голое тело остатки разодранной шубы, стала пробираться по сугробам в чащу леса, по дальше от людей. Прошлая жизнь теперь была потерянна безвозвратно. Она не могла вернуться в деревню. Шла через заколо́дную чащу куда глаза глядят.

Медленно, первые лучи солнца стали пробиваться сквозь ветви деревьев. На застывшую землю спускался холодный розовый рассвет. Мороз сковал лес плотной коркой наста и Василиса легко шла по нему, не проваливаясь. Снег чуть поскрипывал в прозрачной утренней тишине.

Неожиданно появился огромный черный медведь. Посмотрел, будто все понимая, на девушку, потом повернулся и пошел в глубь леса. Василиса следом. Они долго шли и наконец оказались на опушке, где под под исполинскими елями, стояла старая почерневшая, страшного вида изба.

***

Медведь исчез, а Василиса подошла ближе. На низкой двускатной крыше лежал снег, из которого в серое небо торчали заостренные колья, такие же колья от самой земли попарно были прибиты спереди и сзади избы. Вокруг возвышался двойной ряд частокола из толстых сильно заостренных бревен, внешний круг которого украшали звериные черепа. Сам вход в избу был ужасен. Параллельный ряд столбов с наве́ршиями из человеческих черепов, страшно глядевших своими пустыми глазницами. На одном из них сидел огромный белый ворон.

Василиса с трудом отворила скрипучую дверь и вошла. Снаружи закаркал ворон. В сенях вдоль стен рядами были уложены дрова, в углу стояла кадка с водой а на крючьях висело несколько рубах. Девушка сняла одну из них и вошла в избу. Там было пусто. Через маленькое, затянутое бычьим пузырем оконце в дом попадало лишь немного тусклого света. По стенам были развешаны разного рода топоры и ножи. Справа была давно не топленная печь, рядом лежанка, укрытая шкурами, под которой виднелась небольшая дверца в подклеть. У стены дубовый стол, неподвижно вкопанный в земляной пол и две лавки. Под потолком в несколько рядов висели нанизки с сушеными грибами. Скинула с себя девушка рваную шубу, выбросила ее в сени и заплакала со стыда. Да что поделаешь! Надела чужую рубаху, та оказалась длинной, до самой земли, из грубой небеленой домотка́ни. Василиса вся продрогла и решила растопить печь. Поискала огнива в залавке, вот и мох в углу в туесо́чке. Взяла один из топоров со стены, наколола щепок, уложила все в печь. Долго чиркала кресалом по куску кремня, пока не высекла сноп искр. Сухой мох стал тлеть, потом воспламенился и щепочки разом занялись. Принесла дров. Стало в избе тепло, хорошо.

Подошла к столу, а там на старом рушничке́ коврига черствого хлеба, кувшин с квасом, три деревянных миски и три деревянных ложки. Уселась девушка за стол, хоть и нехорошо чужое брать, взяла одну миску, накрошила туда хлеба, налила квасу но поесть так и не смогла. Снова тошнота подступила к горлу. А после на лежанку под шкуры забралась да там и уснула.

Три дня и три ночи провела Василиса в избушке. Попривыкла. На третью ночь услышала топот в сенях. Вошла женщина с черными распущенными волосами, в длинной рубахе и с ней похожие как две капли воды девочки, лет восьми, румяные, веселые, то же с черными волосами. Увидели Василису и бросились обнимать:

– Сестра, сестра наша пришла!

Удивилась Василиса, да сама видела как на них похожа. И глаза и волосы. Обрадовалась, что свою семью нашла. В печи с обеда пироги с грибами оставались. Стала девушка на стол собирать, а сестренки давай ей помогать. Уселись все за стол, женщина с черными волосами и говорит:

– Я твоя тетя, Рага́на. А это мои дочки У́ша и Та́ша, твои сестры. А тебя как зовут?

– Василиса.

– Как ты нашла сюда дорогу, Василиса?

– Шла за черным медведем. Я искала звериное молоко, чтоб вылечить бабушку, но колдун с мельницы меня обманул, оставил ночью в лесу, на потеху братьям Рогаче́вым.

– И в тебе зверь проснулся? – задумчиво спросила Рага́на.

– Я толком ничего и не помню. Очнулась – по всюду кровь застывшая, тела разодранные.

– Зачем это колдуну? – удивилась одна из девочек.

– У кого нет своей жизни, разрушает чужую, – ответила Рага́на.

– Что же мне теперь делать, тетя?

– Завтра ночью мы пойдем на Болотное Городище, к твоей матери. Она нам поможет.

– Моя мать жива? – удивилась Василиса.

– Ярга́ охраняет терем Лесной Старухи. Когда ты родилась, ей выпал жребий отдать себя в «зажи́в». По старому закону, стра́жница убивает своих детей, чтоб не встречать их в лесу, иначе в ней проснется мать.

– Ярга́ нарушила закон и отдала тебя людям.

– Теперь она останется стра́жницей навечно, – зашептали сестры.

– А кто такая Лесная Старуха?

– Никто не знает. Раньше здесь жили пришлые люди, с севера. Они принесли с собой черепа медведей из глубоких пещер и построили капище, поклоняясь им, словно богам. С ними пришла и Лесная Старуха, она дала людям силу обращаться в медведей, чтоб выбирать из них стра́жниц. На Болотном Городище, где раньше было капище, у Старухи остался терем. В нем спрятаны две Книги Судьбы. Сама Лесная Старуха давно исчезла. Но книги, в которых скрыты тайны жизни и смерти все еще в тереме. Их то и охраняет Ярга́.

По утру, Василиса проснулась от того, что девочки копошились на полу, пытаясь открыть подклеть, под лежанкой. Увидев, что она проснулась, У́ша попросила:

– Сестрица, помоги нам открыть дверь!

– Зачем вам? Там в низу сыро, темно и холодно.

– Подарочки старикам отнести. Идем с нами, поглядишь!

Василиса спустилась с лежанки, ухватилась за железное кольцо и попробовала открыть дверь. Не вышло. Пришлось поддеть ее топорищем. Внизу оказалась небольшая камо́ра, где на земляном полу был выложен круг из медвежьих черепов, с длинными массивными челюстями и огромными глазницами, вокруг были разбросаны человечьи кости. Только теперь Василиса увидела, что сестры держат в руках по свежей, обглоданной косточке. Они бережно положили их к остальным подношениям.

– Это старики! Пещерные медведи, от которых пошли все оборотни, – тихо сказала одна из сестер, – иногда мы им что-нибудь приносим с охоты.

– А часто вы ходите на охоту?

– Только в полнолуние.

– Дома скучно! – сморщила нос Та́ша.

– И не жалко вам людей? – спросила Василиса.

– Люди наша добыча! – хором ответили сестры.

Как стемнело, девочки прямо на полу перекувыркнулись и обратились медвежатами, тут же начав возню. Закряхтели и сцепились бороться. Лавку опрокинули, заворчали, стали по полу кататься, пока их не выгнали во двор.

– Сможешь обратиться? – спросила у Василисы Рага́на.

– Не знаю, – призналась та, – в первый раз случайно вышло.

– В человечьем обличье не дойти до Болотного Городища. Слишком далеко.

Рога́на вытащила из печи маленький горшочек с расплавленным жиром, потом стала доставать мешочки с травами, берестяные коробочки с дурно пахнувшими порошками и понемногу подсыпать все это в жир. По горнице раздался одуряющий аромат, женщина сняла со стены веник из полыни, сунула его в устье печи и опалив быстро вытащила. Дымящимся веником Рага́на стала окуривать комнату, Василисе велела сидеть и не двигаться. Она стала окуривать и племянницу, делая дымом круги у нее на д головой, от чего у Василисы тут же закружилась голова. Когда веник перестал дымить, тетя помогла ей снять рубаху и натерла дурно пахнувшим жиром. Кожа стала нещадно саднить и зудеть, местами покраснела, поднялся жар, головокружение, перед глазами замелькали яркие зеленые всполохи.

– Теперь перевернись на полу через голову! – скомандовала Рага́на.

Сама не понимая как, приземлилась Василиса уже на все четыре мохнатые лапы. Следом обернулась Рага́на.

На улице уже взошла полная яркая луна. Возле дома сестры продолжали кувыркаться, потом полезли на частокол, стараясь достать друг друга лапами. Увидев, что вышла мать, медвежата кубарем покатились в снег, запыхтели и стали гоняться друг за другом. Только когда Рага́на рыкнула, сестры успокоились и стали ласково тыкаться мордами ей в бок.

Снег скрипел под мохнатыми лапами, нарушая тишину ночного леса, а голые силуэты деревьев отбрасывали вокруг причудливые голубоватые тени. За медведями, на расстоянии, бесшумно следовал огромный белый ворон.

***

Тем временем, у Горчака́ в избе были гости из города.

Сбежавший Рогаче́в, сухопарый малый лет восемнадцати, с отцом Демидом Ивановичем, купцом третьей гильдии по мелочной торговле в уезде, и троица дюжих казаков.

Рогаче́вы сидели у стола, на котором горел разбитый глиняный черепок с жиром, тускло освещая избу. Казаки в углу, на лавке, занимались своими делами. Один, с длинным чубом, храпел, другой, широколобый, от нечего делать вертел в руках сложно сплетенную нагайку. Третий, смуглый казак с длинными черными усами и серебряной серьгой в ухе не сводил глаз хозяина. Время от времени он брал из березовой тра́влинки шепотку табаку и подносил к носу, шумно втягивая в себя воздух.

Горча́к стоял посреди комнаты с опущенными вниз руками, которые мелко тряслись. Его лысая голова была неестественно задрана к потолку, глаза закатились так, что были видны только белки, рот криво приоткрыт, делая его уродливое лицо еще страшней. Старика прошиб пот, временами, по его телу пробегали судороги.

– Каково, брат? Видал? Колдует, собачий сын! – широколобый казак осклабился, локтем толкая в бок смуглого.

– Ох и страшная у него рожа, – пробормотал тот.

– Нечистого призывает! – сплюнул на пол широколобый.

Младший Рогаче́в то же не моргая смотрел на колдуна. Демид Иванович уставился на дрожащий огонек светильника, временами его губы что то шептали. Через какое то время мельник с усилием опустил голову, его глаза все еще оставались белыми и ничего не видели. С трудом, колдун постепенно пришел в себя.

– Пора выдвигаться, – наконец хрипло сказал он, глядя в окно, где над лесом тихо плыла луна.

– Дороги нет, весь лес замело, – нехотя поднимаясь с лавки и сонно потя́гиваясь, подал голос казак с чубом.

– С пацаном одна морока будет, – добавил широколобый.

– Какая беда? Я его с вами и не пущу! Последнего сына! – Демид поглядел на казаков, – мое дело червонцы платить! Горча́к вам пока что за хозяина!

– На лыжах пойдем, след в след – сказал мельник, начиная собираться.

– Голову этой девки мне чтоб привезли! – сквозь зубы зашипел купец, сжимая кулаки.

– А как вы в лесу дорогу найдете? – спросил младший Рогаче́в.

– Я послал за Василисой своего ворона, он и выведет нас на Болотное Городище, – ответил старик.

– Колдовство? – удивился парень.

– Заговор на вороний грай! Слыхал про такое? – решил поумничать один из казаков.

– Дурья порода! Какой вороний грай! Что ты мелешь? – разозлился Горча́к, в его глазах загорелся зловещий огонь и с глухим рычанием он выкрикнул, – не колдовство а проклятие! В теле этого ворона мой сын! Я могу смотреть его глазами, видеть то, что видит Я́вор. Но моего сына все еще можно вернуть!

– Как? – удивился купец.

– На Городище есть Книга Жизни! Я впишу туда имя своего сына, пусть даже моим костям придется гнить в этом болоте!

– А моих можешь вписать? – задыхаясь от волнения спросил купец, – ни чего для тебя старик не пожалею!

– Поглядим! – отозвался Горча́к.

Казаки надели зипуны, нахлобучили папахи набекрень и сняли с вешалки шашки, висевшие у входа. Мельник зажег от светильника лучину и с ней вышел в сени, готовить широкие охотничьи лыжи.

На дворе казаки было поспорили, кому какие лыжи достанутся, только две пары из всех были подбиты кожей, но старик их успокоил:

– Не деритесь, я все лыжи хорошо воском смазал.

Тут завыла вьюга и ветер поднялся такой, что в пору было бы дома на печи сидеть. Метель сбивала с ног, все вокруг сливалось в снежной мгле и совершенно ничего нельзя было разглядеть.

– С ног сшибает, падла! – выругался казак с серьгой, – сейчас в лесу скверно, как в брюхе у голодной собаки!

– Ничего, пурга скоро уймется! – крикнул Горча́к и вернулся ненадолго в дом.

Скоро он вышел с горшком в руках и краюхой хлеба. Горшок перевернул вверх дном и поставил у порога, краюху бросил прямо в пургу. Достал из кармана горсть зерна и пустил по ветру, что-то зашептав.

– Брешешь, колдун! – привязывая ремнями лыжи, буркнул себе под нос широколобый.

Встав на лыжи, казаки перекрутили портупеи, убрав шашки за спину, чтоб не мешали идти. Горчак вручил каждому по длинной палке, отталкиваться от снега, и пошел первым пробивать тропу. Пурга, как по волшебству и правда успокоилась, как только они пересекли лог за старой мельницей. Теперь бледно – голубоватый лунный свет освещал дорогу, наполняя все вокруг кристальным пронзительным холодом.

***

Медведи долго шли через лес. Василиса с удивлением почувствовала, что все вокруг стало другим. Она ощущала множество самых разных звуков и запахов, даже деревья, казалось двигались. Ее новое тело было невероятно сильным, она с легкостью перепрыгивала поваленные деревья и совсем не уставала от долгой ходьбы. Впереди показались болота, укутанные снегом. Деревьев здесь почти не было, только ледяная пустошь, посреди которой стоял огромный медведь, тот самый, что привел Василису в лесную избушку. Медведь ждал, пока они подойдут ближе. Но когда оставалась всего пара шагов, повернулся и вдруг исчез. Василиса посмотрела на Рага́ну, но та продолжала идти, как ни в чем не бывало. Как только они дошли до места, на котором стоял медведь, впереди, словно из под земли, появился прекрасный чертог. О сорока столбах, о двух ярусах, черное полукружие частокола с обере́жными черепами а вокруг все усеяно медвежьими клыками и когтями.

Резная красная дверь была приоткрыта, оттуда виднелась полоса яркого света. Рага́на прошла первой, переступив через порог, она приняла облик нагой женщины. Следом вошла Василиса и ее сестры, тоже обернувшись людьми силой неведомого колдовства. В центре пылал большой очаг, обложенный черными валунами, рядом сидела красивая женщина с длинными до пола волосами, одетая в черное платье с блестящими каменьями.

– В сундуке есть одежда, там в углу, – хозяйка показала рукой на красиво расписанный деревянный ларь, окованный железом.

Девочки не стесняясь принялись копаться в нем, выбирая яркие сарафаны и рубахи. Чуть не передрались. Василиса с тетей выбрали простые белые рубахи и оделись. В углу стоял жертвенник из черного гранита с двумя помо́стиями - чашами для огня. Приветливо поглядев на девушку хозяйка сказала:

– Какая ты выросла красавица! – и с сожалением добавила, – жаль, что в дали от своей семьи.

– Ты Ярга́? Моя родная матушка? – спросила Василиса и так зная ответ.

– Я стра́жница Лесной Старухи.

– Она все еще здесь?

– Она всегда будет здесь. В земле, в воде, в воздухе.

– Это и есть ее терем?

– Да. В тереме хранятся две Книги Судьбы, он невидим для людей и открывается только стра́жницам. Что же нам теперь с тобой делать, Василиса? Вернешься к людям, или останешься с медведями?

– Я должна решить сейчас?

– Нет, до следующего новолуния.

Вдруг Ярга́ замолчала, прислушалась, и глядя в сторону двери сказала:

– Колдун здесь. И с ним лихие люди. Выйдем с другой стороны.

Казаки отвязывали лыжи, настороженно оглядываясь по сторонам. Горча́к отошел в сторону и прикрыв глаза нюхал воздух, пытаясь определить направление, где находится терем. У него на плече сидел белый ворон.

Широколобый обернулся на шум сзади. Ломая ветви, к нему огромными скачками приближался черный медведь. Казак рванулся в сторону, успел выдернуть шашку, холодная сталь мелькнула в лунном свете, но медведь сбил его с ног и стал рвать зубами грудь. Широколобый закрывался руками, выронив оружие, прикрывая горло как только мог.

Подскочил казак с серьгой и нанес медведю короткий рубящий удар сверху по спине, но сталь лишь со свистом рассекла воздух. Лезвие прошло сквозь зверя, не причинив ему никакого вреда. Широколобый успел перекатиться на живот и старался отползти, но медведь схватил его зубами за хребет и, мотая головой трепал, как куклу. Затем вжал его голову в снег своей огромной лапой с длинными изогнутыми когтями. Из пасти стекала слюна, зверь тяжело дышал, снова вгрызаясь в плоть, оставляя рваные раны на спине до самых костей. Кровь била ручьем и скоро казак затих.

Послышался резкий вороний крик и птица попыталась атаковать зверя. Очень быстро, с глухим ударом, белый ворон отлетел в сторону.

– Я́вор! – взревел Горча́к, рванувшись было вперед, но потом застыл в нерешительности.

Колдун видел, что удары казаков не наносили никакого вреда медведям. Это была древняя первобытная магия, связанная с Городищем, о которой старик ничего не знал. Тут он услышал низкое рычание за спиной. Обернувшись, Горча́к увидел еще одного медведя, медленно подходившего к нему со стороны леса. Заорал третий казак. Его повалили наземь два медвежонка. Казак яростно отбивался, в какой то момент всадил кинжал, висевший на поясе, в брюхо одному из медвежат но тот, страшно взревел, продолжал разрывать зубами податливое тело. Подскочил еще один громадный медведь, чьи когти вспороли человека как падаль и казак затих. Мельника тоже сбили с ног, но пока не трогали. Медведь придавил его к земле, обнюхивая. Он чувствовал на своем лице вонючее дыхание зверя и трясся от ужаса.

Медленно, закончив с казаками, к старику подошла черная медведица. Она заревела, вспорола колдуну живот и, схватив зубами, потащила туда, где стоял невидимый чертог. Скоро они исчезли.

Рага́на принялась вылизывать раненного медвежонка, тот жалобно скулил, но рана прямо на глазах затягивалась.

***

Горча́к наконец увидел терем Лесной Старухи. Понимая, что умирает, он вращал по сторонам глазами, ища книги. Прямо перед ним стояла нагая Ярга́, обернувшись черноволосой женщиной. Взяв расшитое каменьями платье она не спеша одевалась, ослепляя колдуна своей чудной красотой. Усмехнувшись, Ярга́ с презрением посмотрела на колдуна:

– Книги Судьбы и теперь не дают тебе покоя? Какой тебе в них прок?

– Мой сын, – прохрипел Горча́к, – я должен его вернуть!

– Ты не можешь его вернуть! Он заслужил свою кару и будет вечно летать над лесом белым вороном.

– Покажи мне Книгу Жизни! – из последних сил взмолился старик.

– Покажу, раз просишь. И даже отведу тебя с сыном к Старухе. Пусть просит ее разбудить старых богов!

Ярга́ вышла на порог, вновь появившегося на болотах терема и протянув руку, крикнула:

– Я́вор! Лети сюда, белый ворон! Увидишь Лесную Старуху!

Белый ворон слетел с огромного дерева и, немного покружив, сел на протянутую руку. Хозяйка вошла в чертог и резной терем растворился в лунном свете.

Внутри терема, ворон превратился в высокого болезненного юношу с белыми как снег длинными волосами и очень бледной кожей. Красные воспаленные глаза горели безумием, Явор бросился к отцу, корчившемуся на полу от боли. И тут стены по дернулись дымкой и закачались. Все исчезло. Горча́к с сыном оказались посреди огромного черного болота.

Здесь не было ни луны, ни звезд, ни снега, ни деревьев. От болота исходили миазмы разложения, зловонный пар клубился над черной, словно запекшаяся кровь, водой. Иногда слабые зеленые сполохи вспыхивали и гасли, вздуваясь пузырями и лопаясь, тускло освещая жуткое место. Болото дышало, пульсировало, будто одно огромное живое существо.

– Книги Судьбы! – Ярга́ указала рукой на две старые, потрескавшиеся глыбы посреди болота, древние руны которых слабо мерцали, будто их выложили тлеющими угольями, – Книга Жизни и Книга Смерти.

Я́вор повернулся в сторону книг, Горча́к схватил его за руку и тут из мертвой воды полезли черные стебли болотных растений, обвивая старика с сыном. Поверхность болота запульсировала и стала медленно втягивать в себя своих жертв. Я́вор пытался сопротивляться, но его только сильней втягивало. В одно мгновение змеи, пиявки и другая немыслимая живность закопошились вокруг них. Горча́к дико заорал, глядя на собственный живот.

Трясущимися руками он распахнул полушубок, потом рубаху. Отец и сын застыли от ужаса. В распоротом животе кишели черви, они извивались в ране и вокруг нее, а потом поползли под кожей в сторону шеи, рук, ног. Старик дико вопил и скоро Я́вор завопил вместе с ним, глядя на свою руку, под кожей которой тоже поползли черви, доставляя ему невыносимую боль. Черные растения обвивали своих жертв все больше и больше, медленно втягивая их в болото. Черви стали выползать наружу через ногти, глаза, носы и уши несчастных, через их открытые рты.

– Гниль возвращается в болото! Вот вам и Лесная Старуха! – Ярга́ обвела рукой вокруг себя, – то, чем она стала. Ты хотел разбудить старых богов, Я́вор? Что ж, теперь ты с ними, навечно....

***

Сиволап, тем временем, схоронил мать и привел в дом молодую жену. Было воскресенье, Матвей с утра собирался в город на ярмарку, запрягал во дворе лошадь и укладывал свои горшки в сани. Вдруг его кто то тихо позвал:

– Батюшка!

Он обернулся и увидел Василису.

– Дочка! – го́ршень обнял дочь, но тут же отстранился, и холодно сказал, – идем в дом, не хочу, чтоб люди нас видели.

Новая жена Сиволапа, увидев девушку вся побелела, ее перекосило, она только и смогла выдохнуть:

– Живая.

Го́ршень сверкнул на нее глазами и велел выйти.

– Бабушка померла? – спросила Василиса.

– Вчера схоронили. Во сне умерла, тихо. Отмучилась.

– Не смогла я достать звериного молока. Не смогла спасти бабушку.

– Не судьба, Василиса! – Сиволап тяжело вздохнул и с трудом выговаривая слова продолжил, – прости меня дочка! Прости, что оставил тебя у колдуна, за все прости. А теперь вишь как оно все вышло! Много людей на этот раз в лесу медведи подрали. Рогаче́в с сыном народ собирают. Уж не знаю, что теперь будет!

– И я не знаю, как мне жить дальше, – тихо ответила Василиса.

– Здесь ты оставаться не можешь, дочка. Мы ждем дитя. Жена не позволит.

– Что же делать?

– Бабка оставила тебе немного денег в приданное. Я могу отвезти тебя в соседний город.

Тут в горницу влетела солдатка, которая стояла все это время в сенях и хорошо слышала разговор мужа с дочерью:

– А дитя как будем поднимать? Чужая она тебе! Никакого приданного! Пусть уходит откуда пришла, пока мужиков не позвали! А лучше давай ее в погреб посадим, Рогаче́в за медвежью девку десять червонцев обещал!

Сиволап подошел к жене и отвесил ей звонкую пощечину. Та тут же завыла, держась за лицо.

– Не нужно, батюшка, – сказала Василиса, – я уйду.

Василиса обняла отца на прощание и тихо вышла.

***

В последний день зимы воздух в лесу трещал от мороза. В колдовском сне, тяжелые от инея, тихо стояли сосны и ели. А над ними, где то высоко в вершинах, тихо стонал ветер. Василиса сидела одна на снегу, глядя на клочок далекого серого неба. Кто она? Человек или зверь? Есть ли ей место в этом мире?

Послышался треск. Из чащи вышла Ярга́, в обличии огромного медведя. Она подошла ближе и позволила девушке себя погладить. Обнюхала мокрое от слез лицо дочери, тихо зарычала, оскалив зубы, и ушла, всего один раз оглянувшись. Скоро черный медведь исчез за деревьями. Подумав, Василиса пошла за ним.