Ваше молчание – мой приговор

Вступление

— Господи, прости их, — сказал Пётр, зажигая спичку — Они не знали, что творят.

Кинув спичку в мокрую от бензина землю он добавил :

— А я знал.

Глава 1

Пётр стоял посреди могильной тишины, стоял у надгробья. На памятнике был портрет Эммы, Пётр помнил это фото, он сам же его и делал. Деловое фото жены для портфолио.

— Как иронично… делать фото и не знать, какое из них окажется на памятнике, — произнёс мужчина, протирая памятник.

Он провёл рукой по надписи «Громова Эмма», ему настаивали вписать и отчество тоже, но он отказался. Он знал, что Эмма ненавидела своё отчество, знал, что она бы была против, и отстаивал мнение жены даже после её смерти.

Он часто сидел по несколько часов у могилы жены, иногда рассказывал что-то, но чаще просто молча сидел, раздумывая.

В один из таких дней Пётр пришёл к могиле, присел на одно колено и, погладив фото Эммы, сказал:

— Ты будешь спать спокойно, любимая. Обещаю.

Положив свежие живые цветы у надгробья, Пётр ушёл — не стал задерживаться, как делал это последние три недели.

Вернувшись домой, он начал думать. Он хотел ехать в деревню, чтобы разобраться с тем местом окончательно, но для начала…

Утро. Пётр собрался и ушёл на работу. Он работал в следственном комитете и за годы службы дослужился до полковника — звание ему присвоили досрочно, за раскрытие особо тяжкого дела, а потому его персона была крайне авторитетной. Коллеги уже привыкли, что Пётр приходит молча, работает молча, уходит молча. Все знали, что после смерти жены к нему лучше особо не подходить.

Иногда он ловил на себе взгляды. Кто-то из младших лейтенантов кивал, здороваясь, но не задерживался. Кто-то из равных по званию хлопал по плечу, спрашивал: «Как ты, брат?» — но Пётр отвечал односложно: «Нормально». И все понимали, что это неправда, но никто не настаивал.

Пётр зашёл в кабинет, откинулся в кресле. Он стучал пальцами по подлокотнику, прокручивал всё в голове детально. Эмма, школа, отец, травмы. Он решил, что Каменку пока отложит. Он разберётся с людьми, которые испортили жизнь его любимой здесь. Он знал: Эмма всегда хотела, чтобы одного из её школьных обидчиков наказали. Наказали хоть как. Он знал — Эмма хотела наказания для отца, но не говорила об этом. Она останавливала Петра от мысли посадить отца, ведь родитель как никак, и Эмме было жалко его даже. И Пётр не делал ничего. А сейчас его руки были развязаны.

У Петра было право посадить его — и посадить надолго.

Он пришёл в архив следственного комитета. Пётр знал, кто был главным палачом в жизни Эммы. Не Каменка. Не сущность. Не голоса в голове. А человек, который называл себя её отцом. Максим Бесстужев.

Он никогда не бил её сильно — по крайней мере, не оставлял следов, которые нельзя было бы скрыть под одеждой. Но кричал всегда. Угрожал постоянно. Выгонял на улицу в одном халате, запирал дверь, заставлял стоять на лестничной клетке часами.

Архивариус — уставшая, сухая женщина в очках — взглянула на его удостоверение без слов.

— Мне нужно дело, касающееся Бесстужева Максима Сергеевича, — сухо сказал Пётр.

Через пару минут на стол упала папка.

— Бесстужев Максим Сергеевич, 1962 года рождения, — прочитал Пётр вслух, хотя знал это и так. — Привлекался?

— Мелкие правонарушения, — ответила архивариус, не поднимая головы. — Два штрафа за мелкое хулиганство в девяностых. Не платил. Взыскивали приставы. И всё.

Пётр помолчал, изучил дело, вздохнул и закрыл папку. Он понял, что этого мало, но чистых биографий не бывает ни у кого, особенно у таких людей, как Бесстужев.

Вернувшись в кабинет, он стал думать. Допрос. Надо поспрашивать его соседей, но сейчас у него была работа, и он не мог совместить допросы с работой, поэтому отложил на завтра.

Вечером, вернувшись домой, Пётр открыл дверь ключом и, снимая обувь, машинально сказал:

— Я дома, лю… — и остановился. Он вспомнил, что дома он один. Любимой нет. У брата работа, родители тоже не могут вечно жить с ним — у них свои дела. Домашняя обстановка на миг заставила его забыть, что теперь он один и теперь всегда будет один.

Закрыв дверь, он откинул ногой обувь, даже не сложив её вместе. Пройдя на кухню, он окинул взглядом помещение: на подоконниках цветы, которые сажала Эмма. Эхеверия. Она первая бросилась в глаза. Пётр вспомнил, как сам лично дарил ей этот цветок. Эмма радовалась как ребёнок, а её радостные благодарности заполняли всё пространство. Затем хлорофитумы, их было больше всего. Он вспомнил, как однажды вечером, вернувшись домой, застал жену сидящей на полу. Рядом были грунт, горшки, лопатки. В голове всплыл диалог:

— Что делаешь?

— Цветок пересаживаю, видишь? — Эмма приподняла растение, показывая корни. — Им в прежнем горшочке было уже тесно, надо пересадить.

— Ты ж моя умничка, — говорил он, целуя девушку в макушку. — Помочь?

— Спасибо, Петь, не надо, я уже почти всё.

Воспоминания всплывали одно за другим, и наконец Пётр, не выдержав, зашёл в их спальню. В первый раз спустя похороны. Он лёг на кровать и заплакал. Тихо, без истерик. Просто слёзы. В голове всплыла картина, как он, не выдерживая проблем, так же тихо плакал на коленях жены, пока она гладила его по голове.

Он прикрыл глаза, чувствуя, как его накрывает сильнее, и в этот момент он готов был поклясться — он почувствовал, как знакомая рука гладит его по голове, буквально на секунду. Но он даже глаз открывать не стал. Он хотел верить, что это просто сон, либо что Эмма чудесным образом вернулась. Он сам не заметил, как его губы прошептали:

— Вернись ко мне, любимая… пожалуйста.

Но никто не ответил.

Дальше Пётр не помнил, как уснул. Он лежал на кровати и плакал, так в слезах и уснул.

Глава 2

Пётр проснулся ночью. На часах было 3:15. В сонном состоянии он на автомате потянулся к правой стороне кровати, где всегда лежала Эмма. Он всегда так делал, когда просыпался из-за плохого сна, — прижимался к Эмме. Сейчас же, потянувшись к ней, он столкнулся с пустотой. Опять.

Пётр даже не стал одёргиваться. Подложил подушку и прижал её к себе, чувствуя, как ком вновь застревает в горле. Он не стал сдерживаться — вновь начал плакать, прижимая к себе подушку Эммы и поджимая колени к груди. Уснуть он больше не смог.

Проплакав так час, он встал, потёр лицо и побрёл в ванную. Включил холодную воду, ополоснул лицо и, подняв голову, смотрел на своё отражение в зеркале. Лицо было бледным, глаза опухшие, красные от слёз.

Он посмотрел в правый верхний угол зеркала. Эмма каждое утро, вставая в шесть, помадой рисовала маленькое сердечко на зеркале — чтобы поднять мужу настроение с раннего утра. И каждое утро сердечко стиралось Эммой и рисовалось новое, той помадой, которой она собиралась пользоваться сегодня. Сейчас же он смотрел на маленькое бордовое сердечко. Он знал, что сердце больше не обновится.

В ванной на полочке стояли её духи. Он взял флакон, открыл, вдохнул. Запах был слабым, почти призрачным, но он всё ещё помнил его. Рядом лежала её расчёска, волосы на ней были уже не её, но Пётр не трогал ничего, не выбрасывал. Визуально всё выглядело так, будто Эмма просто ушла на время и скоро вернётся.

«Не вернётся», — подумал он и сжал флакон так, что побелели костяшки. Поставил на место, вышел из ванной, не оглядываясь.

Остаток ночи он прокурил. Пепельница была уже заполнена окурками, хотя ещё в три ночи она была пустой. Он сидел на кухне, смотрел в окно на серое небо и думал. Думал о том, что жизнь разделилась на «до» и «после». Думал о том, что даже если он найдёт всех, кто виноват, это не вернёт её. Думал о том, что не может остановиться.

В шесть утра Пётр вновь пошёл в ванную — умыть лицо и руки после сигарет, чтобы смыть табачный запах. Затем понял, что на работу он сегодня не поедет.

Написав заявление на имя начальника об отгуле на три дня и получив одобрение после подробного отчёта (пришлось объяснять, зачем и куда), он поехал в родной дом Эммы. Вернее, в многоэтажку.

«Родной дом, — усмехнулся он про себя. — Место, где её сломали».

Потратив на дорогу около часа, он раздумывал, через кого лучше искать улики. Свидетели. Ну конечно. Опрос соседей и знакомых. Лично встречаться с отцом Эммы ему не хотелось — он понимал, что это бессмысленно. Тот ничего не скажет, а если и скажет, то соврёт.

Доехав до пятиэтажки, он припарковал машину так, чтобы с окна Бесстужева не было видно, чья это машина, и вышел. Направился в подъезд.

Зайдя в здание, он сразу оценил: ремонта это здание не видело со времён Хрущёва, видимо. Первым в нос бросился запах. Он ударяет первым, ещё до того, как открываешь дверь. Смесь кошачьей мочи, старой пыли, варёной капусты из квартиры на первом этаже и дешёвого табака. Запах, который не выветривается десятилетиями. Он въелся в штукатурку, в деревянные рамы, в половицы и стал уже неотъемлемой частью хрущёвки.

Лестничная клетка была узкой, с низким потолком, а лампочка там уже и забыла, когда в последний раз горела. Пётр не удивился. Он видел много «неблагополучных» зданий, чтобы удивляться или брезговать таким. По правде говоря, это был далеко не самый худший вид, который он встречал.

Поднявшись на пятый этаж по уже давно стёртым от миллиона ног бетонным лестницам, Пётр постучался в первую квартиру.

Дверь открыла женщина уважаемого возраста, на вид лет шестидесяти. Худая, низкая, с поседевшей головой и понурым взглядом. Она посмотрела на Петра с лёгким испугом — не каждый день к ней приходят незнакомые мужчины в чёрной куртке.

— Чего тебе, сынок? — добродушно спросила она.

Пётр показал удостоверение. Женщина, перед тем как понять, что это, надела очки, взглядываясь в документ. Её лицо вытянулось.

— Ох… случилось чего? Ты проходи, проходи… — Она засуетилась, пропуская его внутрь, и Пётр заметил, как дрожат её руки. Испуг или возраст? Наверное, и то и другое.

— Вам знаком некий Бесстужев Максим Сергеевич? — уже выработанным командирским голосом спросил Пётр.

Он много раз участвовал в опросах свидетелей ещё даже до своего звания, но никогда бы не подумал, что однажды будет опрашивать соседей своей родной жены по причине её смерти. Голос не дрожал, но внутри всё сжималось.

— Бесстужев-то? Хах… Да кто ж его не знает, — сказала женщина, провожая мужчину на кухню и пододвигая ему стул. — Вы садитесь.

Она присела рядом, поправляя халат, который не обновлялся уже, наверное, лет так пять. Запах в квартире был терпимее, чем в подъезде, но всё равно чувствовалась бедность: старые обои, скрипучий пол, занавески, выцветшие на солнце.

— И что вы можете сказать насчёт Бесстужева? — Пётр достал блокнот с ручкой и посмотрел на женщину.

Она вздохнула и начала рассказывать, и каждое её слово падало в душу Петра, как капля расплавленного свинца.

— Да пьяница он… не ново уже ни для кого. Я-то его помню молодым, пить начал только лет так с двадцати пяти, в тридцать лет женился на девятнадцатилетней девчонке. Долгов брал один за другим — то на выпивку, то на продукты. Жена его, конечно, поначалу платила, да не — даже долгое время, а потом… ну, терпения не стало, перестала платить. Дочка у него есть. Когда она ещё жила с ним, намучалась страсть как…

Женщина выдержала паузу, протирая очки, и тяжело вздохнула. Пётр не перебивал. Он смотрел на её руки — узловатые, с набухшими венами — и думал, что такие руки многое видели, но молчали.

Она продолжила:

— Пока ещё жена его жива была, он, конечно, редко её трогал. Так, кричал, угрожал. Но после ухода жены девочка жизни нормальной не видела. Бывало, осенью в чём мать родила выгонит на улицу — мол, воспитательный процесс. Так ещё и ночью… каждый вечер крики были…

— И что же, никто даже полицию не вызывал? — спросил Пётр, чувствуя, как в душе щемит от рассказов женщины.

Он вспомнил Эмму. Как она вздрагивала от громких звуков. Как носила длинные рукава даже летом. Как однажды сказала: «Я научилась не плакать. Если не плачешь, они быстрее отстают». И он, глупец, не придал значения.

— Дак вызывали, конечно. Ну а что они? — женщина развела руками. — Приходили, смотрели, говорили: «Вреда ж не причиняет, тяжких телесных нет, мол, дело семейное, наговариваете», и уезжали. А дальше девка та переехала, замуж вышла, ну и далее не слышали мы о ней. Не навещала даже отца — ну, оно и понятно почему.

Она помолчала, потом взглянула на Петра.

— А вы, сынок, по какой причине интересуетесь? Натворил чего?

— Он под следствием, — коротко ответил тот. — Что ещё расскажете? Вы говорили, кричал и выгонял. Может, ещё что-то?

— Ну… да вроде уже и нет. Девочку-то я ещё видела, когда она вещи забирать приезжала. Хорошая выросла, несмотря на всё. Здоровалась, руку подавала, когда кто из наших с лестниц спускается. Руки иной раз только в царапинах были. Я спрашивала разок, а она с улыбкой отвечала, что с кошкой играться любит, вот и царапается. Улыбалась она всегда, только… знаете… одними губами лишь. Глаза пустые. Поговаривали у нас соседи, что он душу живую сгубил, не физически. Ну а дальше, как я и говорила, мы о ней уже не слышали.

Пётр почувствовал, как под рёбрами всё сжалось. Тот вздохнул, сохраняя самообладание, но ручка в его пальцах дрогнула.

— А мать её, — спросил он, — когда умерла?

— Да лет десять назад, не помню точно. Рак, говорят. Она такая тихая была, незаметная. Он её и не замечал вовсе, пока жива была. А после её смерти… ну, вы сами понимаете.

Пётр покачал головой, вздохнул и, встав, сказал:

— Спасибо вам. Вы помогли.

И направился к выходу. Женщина что-то сказала вслед, но он не расслышал — в ушах шумело.

Выйдя из квартиры, он вздохнул и облокотился о подъездную стену. Лампочка не горела, в полумраке он достал сигарету, но не зажёг. Просто сжал пальцами, чувствуя, как табак крошится под фильтром.

— Загубил… да, точнее не скажешь, — прошептал он.

Но Пётр понимал: этого мало. За это не посадить. Соседка говорит правду, но правда не имеет веса в килограммах. Ему нужны улики. Документы. Свидетели, которые видели коробку с наркотиками или сами брали у Бесстужева дозу.

Он сунул сигарету обратно в пачку и подумал: «Кузьма. Нужен Кузьма. Тот, кто знает всех в этом районе и не брезгует мелкими делами. Он сможет вывести на след».

Пётр спустился вниз, вышел на улицу. Утренний воздух обдал лицо свежестью. Он посмотрел на окна Бесстужева — они были тёмными и мутными, как глаза самого хозяина.

— Ещё не вечер, — сказал он и сел в машину. — Я тебя достану. Я обещал ей.

Он завёл двигатель и отъехал от дома, но не домой — к вокзалу, где всегда можно было найти Кузьму.

Глава 3

Стоя в подъезде, Пётр думал, к кому можно наведаться, чтобы показания были весомыми. Соседка рассказала, но её слова — только моральная поддержка, не улика. Нужен тот, кто видел коробку, кто знает, где и что лежит. И вдруг он вспомнил.

Он достал телефон, пролистал контакты до нужного имени.

— Алло, Кузьма, дело есть, — сказал он всё тем же командирским голосом.

Пётр знал Кузьму уже три года. Познакомились они при обычных обстоятельствах: мелкое хулиганство, подозрение в распространении, но недостаточно улик. Кузьма тогда был на волосок от тюрьмы, и Пётр… отпустил его. Не за деньги, не за услугу — просто поверил, что парень ещё не сломан окончательно. Кузьма запомнил. И теперь, когда Пётр звонил, бросал всё и прибегал.

«Странно, — подумал Пётр, — я ловлю таких, как он, каждый день. Но этот… этот не враг. Просто жертва обстоятельств. Как и Эмма. Как и все мы».

Через десять минут Кузьма появился из-за угла, как призрак — бесшумно, но ссутулив плечи, будто пытался стать незаметнее. Они встретились в подворотне между ларьком с шаурмой и входом в подземный переход. Здесь всегда пахло жареным луком, дешёвым табаком и бензином. Ступени были изрисованы граффити, стёкла в подъезде выбиты. Пётр выбрал это место не случайно — здесь легко затеряться, но и трудно устроить засаду. Он не доверял Кузьме до конца, хотя и пользовался его услугами не в первый раз.

Перед Петром стоял объективно молодой человек — ему было 29 лет, но образ жизни сказывался на нём крайне негативно. Кузьма был худым, с серым лицом, под глазами — мешки, как у пятидесятилетнего. Он постоянно чесался — то шею, то локоть, то подбородок. Нервная привычка, которая выдавала его с головой.

— Пётр Денисович, что… что не так? — парнишка был явно нервным, особенно хорошо он знал, кто стоит перед ним.

Он был местным наркошей, но особо не попадался: на торговле его не ловили, закладками он не занимался, и органы не обращали на него внимания. Пётр такими связями не брезговал. Иногда, когда следователь не может найти правду — её знают только люди противоположного им типа.

— Дело есть, как я уже говорил, — Пётр достал блокнот.

Кузьма поправил кепку и сунул руки в карманы. Взгляд его бегал куда угодно, но только не на Петра. Он перебирал кучу вариантов в голове, боялся, что его накроют из-за употребления, от чего нервничал ещё сильнее.

— Что… что за дело? — он почесал область шеи, затем руки у локтя, после чего вновь сунул руки в карманы спортивок.

— Бесстужев. Максим. Что знаешь про него? Говорят, у него дома закладка.

Пётр не знал про закладки, ему не говорил никто. Он использовал эту фразу как точку давления — в знак того, что отпираться бессмысленно, что он уже якобы всё знает. Старый приём, но он работал почти всегда.

Парень ещё хотел отпираться, но твердость Петра не позволила ему. Кузьма сдался.

— Ну… — он оглянулся по сторонам, проверяя, нет ли лишних ушей. — Я ж не стукач, вообще-то.

— Ты должник, — Пётр посмотрел на него холодно. — Я тебя не привлекаю, ты мне помогаешь. Считай это бартером.

— Лады, лады… — Кузьма снял кепку, вытер лоб, переминаясь с ноги на ногу. Заговорил тихо, почти шёпотом: — Бесстужев… это тот, старый, с пятого этажа, что ли? Ну, живёт один, бухает… в общем, стабильность.

— Он. Что он хранит?

— Да травку в основном. Плохую, дешёвую. Он уже не сильно запаривается, чем гасится. Ему «пассажиры» передают, а он себе забирает. Иногда кому продаст по знакомству. Мне — нет, я другого уровня.

— Другого? — Пётр чуть приподнял бровь, но без осуждения.

— Не суть. — Кузьма убрал кепку. — Там ещё… был случай. Я месяц назад у него брал одну вещь. Не на продажу, себе. Думал, старый уже всё забыл, а он помнит. Но я не про то. — Мысли у него периодически путались, съезжая с темы, но Кузьма старался не терять суть. — У него дома в шкафу… ну, мы с ним покурили, он разоткровенничался. Достал коробку. Обувную. Там пакетики. И весы. Аптечные, маленькие. Я сразу понял — не себе.

— Сам видел или блеф? — спросил на уточнение Пётр, делая в блокноте пометки и уже понимая, что вот оно — та информация, которая ему нужна.

— Сам, сам… своими глазами видел, как тебя вижу сейчас, — затараторил тот. — Я тогда ещё подумал, что валить мне надо по хорошему, пока грешным делом сам не попал.

— Где коробка?

— В шкафу обувном, он даже не прячет, уверен, что никто не зайдёт. Кому он нужен-то?

Пётр закончил с пометками и закрыл блокнот, понимая, что всё, что ему надо было, он уже узнал.

— Пётр Денисович, а… моё-то? Что я? — спросил тот, даже не скрывая, что нервничает.

— Ты чист, — он взглянул на Кузьму и добавил: — В этот раз.

Парень облегчённо выдохнул, почесал щёку, затем взглянул на Петра ещё раз.

— Слушай… я тут многих знаю, и не только тут, да и сам понимаешь, слухи быстро доходят… слышал я про жену твою, добрые люди донесли. Я это… соболезную, — незаметно перейдя на «ты», сказал он.

Пётр кивнул, ничего не ответив. Внутри всё сжалось, но он не подал виду.

— Ты это… — продолжил Кузьма, — если что, инфу там или какую иную услугу — я мигом.

— Иди уже, — твердо сказал Пётр, уже не церемонясь.

Кузьма кивнул и поспешил к выходу, нервно оглядываясь. Пётр остался один. Он стоял, обрабатывая полученную информацию.

— Весы значит… ну-ну, Максимка, — пробубнил он под нос, стуча ручкой по блокноту.

Он достал сигарету и закурил прямо там, облокотившись на холодную бетонную стену, облезлую и потрескавшуюся. Смотрел на то, как сигаретный дым поднимался наверх, смешиваясь с такой же вязкой и давящей атмосферой, как и вся его жизнь после похорон.

Докуривая, он думал:

«Как же низко я пал… торгуюсь с наркошей прямо в подъезде. А ради чего?»

И тут мысли резко сменились.

«Ради того, чтобы наконец наказать тварь, которая загубила жизнь человеку, которого я любил больше жизни».

Твёрдость росла в нём с каждой секундой. Он знал, ради чего старается, знал, ради чего собирает материалы, свидетелей. Он потушил сигарету о стену, вышел из подъезда, кинул окурок в урну. Затем сел в машину и сидел ещё минуту, глядя в лобовое стекло.

«Отец Эммы — не главный. Главное — Каменка. Но сначала он. Обещание есть обещание».

Пётр достал телефон, начал листать список контактов, пока не нашёл того, кого искал.

— Вот он, — сам себе проговорил он, нажимая на вызов.

Ответили почти сразу.

— Кость, здравствуй. Дело есть, — без церемоний перешёл он к сути.

— Пётр Денисович, слушаю, — оперативник Константин, с которым они долгое время работали вместе, переключил всё своё внимание на Петра.

— Бесстужев Максим. Подозревается в хранении и распространении наркотических веществ. А также весы, аптечные. Хранит всё дома в обувной коробке. Точный адрес я скину.

— Основания? — аккуратно спросил Константин.

— Конкретный свидетель, который видел своими глазами. И ещё… наводка есть, неофициальная конечно, но я за неё ручаюсь. Обыск и задержание организуйте с утра пораньше.

— Работаем по плану или..? — Константин не успел договорить. Пётр перебил его.

— Или. Надо сделать всё без шума, насколько возможно. Я пойду с вами, я всё же зять, мне он откроет, а дальше я подам знак. Да и в глаза ему посмотреть хочу.

Пётр чувствовал, как пальцы сжимают телефон от злости к Бесстужеву. Но голос оставался ровным.

— Понял, сделаем всё, Пётр Денисович, — понятливо и коротко ответил Константин.

Пётр сбросил вызов. Посидел ещё минуту, глядя на тёмные окна пятиэтажки. Потом завёл машину и поехал домой. Не к Эмме — в пустую квартиру, где на зеркале осталось ненарисованное сердечко. Завтра он начнёт последнюю охоту. Сначала — Бесстужев. Потом — Каменка.

Глава 4

Рано утром Пётр позвонил оперуполномоченному. Документы были готовы, ордер на обыск и на арест, удостоверения, всё было по закону.

Он приехал на своей машине, следом за ним Константин на LADA Priora.

— Всё готово, Пётр Денисович, — сказал Константин, выходя из машины.

И тут к подъезду, бесшумно, как тень, подкатил третий автомобиль — УАЗ «Патриот», чёрный, с тонировкой. Стёкла такие тёмные, что невозможно было разглядеть, что внутри. Такие машины обычно заказывают для этапирования или когда нужна силовая блокировка.

— А это что? — Пётр кивнул на «Патриот». — Мы ж тихо хотели.

— Так и есть, — Константин усмехнулся. — Но старший сказал: «Подстрахуйтесь». Фургон для отвоза. Мало ли, вдруг ваш тесть брыкаться начнёт. У «Патриота» внутри отсек оборудован.

— Понятно. — Пётр докуривал сигарету и, смахнув пепел, произнёс: — Действовать будете, когда подам сигнал. Держи телефон на звуке.

— Так точно, Пётр Денисович. Вы сами хотите сначала? — спросил Костя, глядя на Петра.

— Именно, — ответил тот, набирая нужное смс Константину, но не отправляя, просто чтобы потом не тратить время на написание. — Я хочу лично взглянуть ему, твари, в глаза.

— Я понял, — опер смотрел на него с сочувствием, понимая и видя, каким отстранённым и холодным он стал.

Пётр докурил сигарету и, выбросив её в стоящую рядом урну, направился к квартире. В нос опять ударил этот противный запах хрущёвских квартир, но он даже не обратил внимания.

Поднявшись на нужный этаж, Пётр постучал в дверь.

— Кого там ещё принесло? — прозвучал недовольный хриплый голос Максима. Он встал и на ватных ногах, чуть пошатываясь, побрёл к двери, чувствуя, как раскалывается голова от количества выпитого за ночь.

Открыв дверь, он увидел на пороге Петра.

— Вы ещё кто такой? — возмущённо спросил мужчина, оглядывая Петра, который был одет по гражданке, то есть обычные чёрные джинсы, футболка и кожаная куртка. — Ааа… погоди… ты же тот самый… как там тебя… хахаль этой девки?

— Муж. Если быть точнее. И не девки, а вашей родной дочери, — поправил его Пётр слегка раздражённо, но держа себя в руках.

Тесть фыркнул и отошёл от двери.

— Ну заходи, раз пришёл.

Мужчина прошёл в комнату и машинально оценил помещение. На полу пустые банки от пива, бутылки из-под водки, у стола разбросанные окурки, которые уже физически в пепельницу не помещались. Запах дешёвой водки смешался с кислым застоялым запахом пива и сигарет, которые дополняла вонь от сырости. На столе лежало нечто, что видимо должно было служить закуской к алкоголю: размякшие маринованные помидоры и маринованные грибы, что Петру показалось несочетаемым. Ярко-красное пятно на столе выдавало остатки кетчупа чили, а рядом с ним куски вчерашнего, уже по всей видимости твёрдого хлеба. В углах стен красовалась плесень чёрными расплывающимися пятнами из-под местами облезлых обоев.

«Господи… и моя любимая Эми жила…»

Пётр даже боялся подумать, что его любимая когда-то росла и жила в такой атмосфере.

— И чего припёрся? Неужто вспомнил родственничка? — мужчина усмехнулся, с кряхтением падая на диван и потряхивая бутылкой водки, проверяя, осталось ли там ещё что-нибудь. — А девка эта, видимо, стыдится к отцу зайти после того, как сбежала от меня?

Пётр вздохнул глубоко. Вонь перегара вперемешку с сыростью обжигала лёгкие, но он счёл бы всю жизнь дышать этой вонью вместо того, чтобы слышать подобные слова. Бесстужев даже не был осведомлён о смерти дочери и говорил о ней как о какой-то вещи, которую он по чистой случайности потерял в груде грязи, и это било больнее всего.

— Она умерла, — твёрдым голосом произнёс Пётр, сверля тестя ледяным взглядом.

— Даже так? Не удивлён. Я всегда знал, что она так и сгинет где-нибудь одна. Человек, не умеющий ценить родителей, никогда не научится ценить других.

Пётр хотел сорваться, наорать, вмазать ему по лицу за такие слова, но вместо этого он сжал кулаки посильнее, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. А Бесстужев продолжал.

— Небось теперь ты и рад свободе, глядишь, уже подцепил какую-нибудь девку на ночь, да? — насмешливо произнёс тот, глядя на зятя пожелтевшими глазами, которые уже кричали о его проблемах с почками. — Так чего припёрся? Соболезнования высказать? Так соболезнования я с удовольствием приму, — Бесстужев изобразил пальцами деньги.

— Соболезнования? Я пришёл посмотреть в глаза человеку, который испортил детство моей любимой женщине. Но теперь я вижу: таких, как вы, только жалеть да презирать. Как в вас ещё прохожие не плюются? — в голосе Петра слышалось лишь откровенное презрение и отвращение к этому человеку, но он продолжил:

— Покуда Эмма была жива, мои руки действительно были связаны, но сейчас… — он протянул слово «сейчас» с наслаждением и злорадством. — Но сейчас, гражданин Бесстужев, мне ничего не мешает закрыть тебя далеко и надолго.

Бесстужев рассмеялся хриплым прокуренным голосом.

— На каком основании, полковничек? Я никого не трогаю, живу как все.

— Да? А коробка из-под обуви? В шкафу. Весы, наркота. Конечно, каждый второй же так живёт.

Бесстужев резко осекся, в его глазах читался страх. Не придумав ничего лучше, он ринулся к входной двери, но Пётр перехватил его и ударил его в живот кулаком, затем в нос — сильно, безжалостно, как и хотел. Одним движением скрутив ему руки, прижал к столу. Придерживая Макса, он второй рукой отправил короткое смс Константину: «Действуйте».

Через кратчайшее время дверь с грохотом распахнулась, и в помещение вошли опер Константин ещё с двумя мужчинами в служебной форме. Зайдя и увидев, как Пётр всё ещё держит скрученного Бесстужева, опер обратил внимание на его разбитый нос, кровь от которого хорошей струйкой скатывалась с носа по губам и подбородку.

— Оказание сопротивления, — пояснил Пётр не дожидаясь вопроса от Кости. — Увозите, — приказным тоном сказал он, передавая всё ещё ругающегося Бесстужева, который то и дело оскорблял Петра, всячески пытаясь сопротивляться, ровно до того момента, как ему не скрутили руки до такой степени, что больно было сделать любое лишнее движение.

Вскоре Бесстужева запихнули в машину, надев на него наручники.

Пётр стоял на улице и, выкуривая очередную сигарету, испытывал хоть и маленькое, но облегчение.

Глава 5

Вернувшись домой, он подошёл к их совместной фотографии с Эммой, которая висела на стене.

— Всё для твоего покоя, любимая, всё для тебя… — сказал он, поглаживая фотографию. На глазах вновь выступали слёзы.

Он смотрел на её фотографию как фанатик смотрит на иконы. Долго. Пронзительно. Слёзы стали скатываться по щекам, он смотрел на её лицо, на её улыбку, на её глазки, которые рядом с ним горели как два маленьких огонька. Он помнил, как совсем в подростковом возрасте его мама, которая всё же относилась к их отношениям скептично, с сарказмом спросила: «У неё после тебя так глазки горят, что ты с ней делаешь такого?» — а Петя лишь улыбался, отмахиваясь от вопроса.

Воспоминания всплывали одно за другим: как они вместе решали проблемы, проходили все трудности, как вытаскивали друг друга чуть ли не с того света. Но в этот раз он опоздал…

— Ну зачем? — прошептал он. — Мы бы и это решили, любимая, зачем?..

Пётр чувствовал, как его вновь накрывает, как чувство вины душит, выедает изнутри. «Если бы я был внимательнее…» — думал он, и слёз становилось больше. Дыхание перекрывалось, а в груди тяжелело, будто нечто тяжёлое мешало ему жить, как зуб мудрости, который болит так сильно, что уже самому хочется его вырвать вместе с половиной челюсти. Только на этот раз «зубом» было его собственное сердце, его лёгкие, которые с каждой секундой забывали, как дышать. Ноги стали подкашиваться, а руки трястись как у наркоманов при ломке. Он начал кашлять, начал пытаться дышать, но в глазах темнело с каждым разом сильнее и сильнее. Мысли путались в голове. Он понимал: паническая атака. Упав на колени и держась за ножку стола, он начал налаживать дыхание, начал фокусировать внимание на чём-то другом.

Он потерял счёт времени, не понимал, сколько провёл в таком состоянии, пока не стал приходить в себя. Колени ныли от положения, тело тряслось от напряжения, руки не отпускал тремор, но он смог дышать нормально, стал дышать глубже, приходя в себя, и сел на пол, облокотившись на диван спиной. Тяжело дыша, он потёр лицо руками.

«Я сойду с ума так…» — пронеслось в голове у Петра вместе с кашлем.

Через некоторое время он встал и на ватных ногах упал на диван. Даже не раздеваясь, он вырубился минут через восемь.

Спал Пётр всё так же беспокойно. Ворочался, бормотал что-то под нос. Ему снилась Эмма. Живая, весёлая, но каждый раз, как Пётр хотел обнять её, прижать к себе, она исчезала. И так раз за разом. В конечном итоге бормотание стало громче:

— Н..нет.. нет, Эми.. пожалуйста.. не уходи.. Эма.. Эм..ма...

На этих словах Пётр вскочил с дивана, будто видел жену наяву, но, проснувшись, понял, что лежит на диване, вспомнил, почему лежит именно здесь, а не в спальне. Он откинулся на диван и выдохнул.

— Господи… — шёпотом произнёс он, подрагивая.

Встав, Пётр пошёл в ванную, включил кран и сполоснул лицо холодной водой — наощупь, без света. После, вытеревшись, он сделал кофе и достал сигарету. Завтра был последний день его отгула, и он знал, что будет делать.

Утром он пришёл в архив СК. Архивариус — сухая женщина в очках с толстыми стёклами — взглянула на его удостоверение и без лишних слов принесла папку с грифом «Для служебного пользования».

— Дело об исчезновении экспедиции Шубина, 2010 год, — сказал он. — И все связанные материалы. Опросы местных, доклады МЧС, карты, фото.

— Это всё, Пётр Денисович, — ответила она, ставя на стол три пухлых папки и коробку с аудиокассетами.

Пётр начал с протоколов. Он читал быстро, задерживаясь только на нестыковках. Показания местных жителей были пустыми. Все как один: «не видели», «не знаем», «у нас тихо». Один старик обмолвился про «странные голоса по ночам», но под протоколом не подписался. Другой — про «кладбище, куда лучше не ходить». Третий молчал вовсе, тупо глядя в пол.

«Списано на несчастный случай», — значилось в заключении. «Дело прекращено за отсутствием состава преступления».

Пётр сжал ручку.

— Списано, значит, — прошептал он. — Как удобно.

Пётр предполагал, что большая часть, если не все, просто списаны на несчастные случаи. Так делают, когда не находят логического объяснения.

Он нашёл отчёт МЧС: вертолётный облёт, поисковые группы. Результат — ноль. Лес вокруг Каменки обшарили вдоль и поперёк. Ни кострищ, ни палаток, ни останков. Семь человек исчезли вчистую.

— Я упускаю… я что-то упускаю… — произнёс сам себе Пётр.

Он захлопнул последнюю папку и, сделав пометки в блокнот, покинул здание. Теперь он отправлялся в краеведческий музей.

Пётр поехал в районный центр, в музей, о существовании которого знали только местные краеведы. Смотрительница, баба Шура, сначала не хотела ничего давать: «Архив не разобран, молодой человек», — но удостоверение полковника подействовало безотказно.

— Вы же из-за той деревни? — спросила она, когда Пётр достал блокнот.

— Почему вы так решили?

— Кто ж ещё сюда приезжает. — Она вздохнула, достала из шкафа картонную коробку. — Тут старые газеты. И одна папка с письмами. 1930-е. Когда колхозы создавали, тогда и появилась Каменка. А до того — глухомань, болота, камни. Люди там селились отчаянные, из ссыльных.

— Из ссыльных, говорите? Интересно, — сухо произнёс он.

Пётр листал газеты: «Правда» за 1935 год, «Известия» за 1947 год — но ничего дельного, пока одна статья не привлекла его внимание.

«Жители Каменки сообщают о пропаже местного жителя, Сидорова П.Е. Поиски результатов не дали. Милиция предполагает уход в лес.»

Дата — 1952 год. Пётр поискал дальше — нашёл ещё несколько подобных заметок: 1955, 1963, 1971. Все — о «пропавших без вести». Все — без продолжения.

— Пропадали у вас тут регулярно, — сказал он бабе Шуре.

— А вы думали, — та перекрестилась. — Место там гиблое. Я сама из Каменки, в девках оттуда ушла. Мне бабка говорила: не ходи за лес, там колдуны жили, чудища. А я молодая, не верила. А потом… — она замолчала.

— Что потом?

— А потом приехал к нам один, из города. Геодезист. Всё ходил с приборами, картами махал. А потом пропал. И его приборы пропали. И карты. Как корова языком слизала. — Она понизила голос до шёпота. — Говорят, он ту самую могилу нашёл. Где нечисть живёт.

Пётр положил ручку.

— Как звали того геодезиста?

— Да кто ж его помнит, милый. Давно было. Может, в тех бумагах есть. — Она кивнула на коробку. — Ищи. — И покинула поле зрения Петра.

Пётр искал до вечера. И нашёл. В одной из папок, подшитой суровой ниткой, лежала выцветшая фотография. Группа людей в полевой форме, с вехами и теодолитом. На обороте — подпись химическим карандашом: «Экспедиция Зайцева, 1982 год. Каменка».

Вот оно. Первые, кто наткнулся на кладбище. И исчез.

Пётр достал телефон, сфотографировал. Положил фото на место, после чего закрыл папку.

Глава 6

Пётр продолжал искать информацию. Искал весь день. Первая экспедиция, все пропавшие, всё да не всё. Пётр нашёл информацию об одном из геодезистов — единственном, кто остался в живых.

— Значит, рыть нужно уже по следственным материалам, — сказал он сам себе.

Он поискал ещё некоторые материалы, которые могли бы быть полезными, поднял все архивы краеведческого музея, искал за других людей. До экспедиции Зайцева:

«Группы и количество пропавших», — гласил список. Пётр начал листать.

1. 1934 год. Группа геологов (4 человека) — все четверо. Без вести пропавшие.

2. 1947 год. Семья Сидоровых (3 человека, местные) — найдены останки отца через год. Детей — нет.

3. 1952 год. Охотники из деревни — оба.

4. 1963 год. Экспедиция Зайцева (8 человек) — все 7 без вести пропавшие, 1 жив.

А вот после Зайцева объяснений уже не было пропавшим людям. Список продолжался:

5. 1982 год. Экспедиция Московского университета (7 человек) — все 7 без вести пропавшие.

6. 1995 год. Туристическая группа (5 человек) — без вести пропавшие.

7. 2003 год. Двое местных подростков — оба без вести пропавшие.

8. 2010 год. Экспедиция Шубина (7 человек) — все 7 без вести пропавшие.

Его жены здесь не было, потому что она ехала одна. Это не тургруппа, не групповая экспедиция, не подростковая компания и в конце концов не «без вести пропавшая», но она была связана с этим местом. Все они были связаны с Каменным Логом.

— Зайцев, Зайцев… что ж с тобой стало-то? — Пётр отложил список, потёр глаза.

В голове гудело от цифр и дат. Он смотрел на строчку: «Экспедиция Зайцева, 7 человек, все без вести пропавшие». Он углубился в папку с делом Зайцева. В ней было больше, чем он ожидал: показания свидетелей, протоколы допросов, медицинские справки.

— Так, — прошептал он, разворачивая пожелтевший лист.

Выдержка из протокола допроса Зайцева И.С., 1983 год:

«Мы нашли это место на пятый день. Камни стояли кругом, как зубы. А в середине — столбы с дырами. Влад сказал: "Это кладбище". Я сказал: "Надо уходить". Он не послушал.

А потом начались голоса. Сначала шёпот, потом отчётливые слова. Они звали по имени. Не меня — всех. Я слышал, как они зовут Влада, Надю, Колю. Они говорили: "Останьтесь. Здесь хорошо. Здесь не больно".

Я хотел уйти, но ноги не слушались. Словно кто-то держал меня за ступни. Я смотрел, как они… забывают. Сначала мелочи, потом имена. Влад забыл, как зовут его дочь. Надя спросила: "А мы кто?"

Я вырвался. Не знаю как. Просто побежал. А за спиной смеялись камни.»

Пётр перечитал этот абзац трижды. Потом взял ручку и написал на полях: «Голоса. Остановка движения. Потеря памяти. Вырвался».

Дальше шли заключения экспертов. Психиатры единогласно признали Зайцева невменяемым. «Параноидная шизофрения, обострение на фоне стресса». Дело закрыли.

Последний лист — выписка из больницы: «Зайцев И.С. скончался в 2006 году. Похоронен на кладбище родного посёлка».

— И этот покойник. Сука, — Пётр стал рыть документы и листать их один за другим, будто точно знал: вот-вот найдёт что-то важное. И нашёл. Зайцев не просто так был отправлен на принудительное лечение.

---

Фрагмент архивного дела № 72-83

Управление Следственного комитета, гриф «Для служебного пользования»

Заключение судебно-медицинской экспертизы по факту обнаружения останков членов экспедиции Зайцева И.С.

Акт № 14/09-83

Состав комиссии: судмедэксперт Кравцов В.И., судмедэксперт Медведева Е.П., эксперт-криминалист Сомов А.Н.

Объекты исследования: фрагменты тел (4 объекта), изъятые в ходе осмотра лесного массива в районе н.п. Каменка (акт осмотра № 47/83 от 12.08.1983).

Результаты исследования:

На поверхности костных останков обнаружены множественные повреждения, характерные для воздействия тупым твёрдым предметом (предположительно камень или металлический предмет).

Зафиксированы:

· открытые черепно-мозговые травмы (не менее двух объектов);

· переломы рёбер, ключиц, костей предплечья (объекты № 1, № 3);

· следы волочения на фрагментах мягких тканей (объект № 2).

Вывод комиссии: смерть неустановленных лиц, предположительно являвшихся членами экспедиции Зайцева И.С., наступила в результате насильственных действий, совершённых третьим лицом. Характер повреждений исключает возможность их получения в результате несчастного случая или нападения диких животных.

---

Пётр стал листать дальше:

Протокол допроса гражданина Зайцева И.С. (повторный, конфиденциально)

Следователь: майор юстиции Баранов В.К.

Вопрос: Гражданин Зайцев, поясните суду, каким образом вы получили телесные повреждения (ссадины, гематомы), зафиксированные при первичном осмотре?

Ответ: Я не помню. Камни. Они говорили мне… я должен был.

Вопрос: Вы подтверждаете, что именно вы причинили смерть членам вашей экспедиции?

Ответ: (Длительное молчание) Я не хотел. Они заставили. Голоса. Если бы я не сделал это первым, они бы сделали со мной.

Вопрос: Назовите имена.

Ответ: …я не помню. Я помню, что… Надя. Она пошла к ручью. Я взял камень. Голос сказал: «Ударь». Я ударил. А потом… потом я не помню. Очнулся в лесу. Кругом тишина. Ни голосов, ни криков.

Вопрос: Вы осознаёте, что даёте показания о совершении особо тяжкого преступления — убийстве четырёх и более лиц?

Ответ: Я псих. Я больной. Кто поверит сумасшедшему?

---

— Псих значит… — пробубнил Пётр, доставая третий документ.

Заключение судебно-психиатрической экспертизы

Диагноз: параноидная шизофрения, лёгкая форма, обострение на фоне длительного стресса.

Вывод: гражданин Зайцев И.С. в момент совершения преступления не мог осознавать фактический характер и общественную опасность своих действий ввиду наличия у него хронического психического расстройства с бредовой симптоматикой. В соответствии со ст. 21 УК РФ подлежит принудительному лечению в психиатрическом стационаре специализированного типа.

Особое мнение следователя (подпись неразборчива):

«Дело закрыто. Зайцев — убийца, шизофреник, и точка. Но меня не отпускает одна деталь: голоса, о которых он говорит, появились до того, как он кого-либо убил. Если это правда — место. Каменный Лог. Оно свело его с ума, а потом руками сумасшедшего уничтожило всех свидетелей.

Но доказательств нет. Списать на шизофрению. Забыть.»

Последняя запись показалась Петру крайне странной. В официальных документах нет места «своему мнению» и личным раздумьям. Почему оно есть в документе? Но больше всего его взгляд упал на фразу:

— Лёгкая форма? Лёгкая? Человек жестоким образом убил всю экспедицию, довёл себя до истощения, сходил с ума из-за голосов, а они — «лёгкая»?

Пётр вздохнул и захлопнул папку. Он потёр глаза, которые только сейчас подали знак, что они устали.

— Значит, это не сущности… это просто человек, обезумев, перебил всех. Или это Оно убирает всех чужими руками, всех, кто сам добровольно отказывается себя отдавать… — Пётр размышлял, шёпотом проговаривая мысли.

— А если бы Эмма была не одна… — его посетила мысль, что, возможно, с Эммой случилось бы то же самое, что и с Зайцевым. Но думать об этом не хотелось.

Он взглянул на блокнот, который был исписан как заметками, так и личными мыслями. Вероятнее всего, он нашёл максимальную информацию о Каменном Логе. У него была предыстория места (хоть и не детальная), заключения Следственного комитета, предыстория жертв (хоть и не всех). Но одно Пётр знал точно.

— Эмма говорила, что сущности не врали, лишь напоминали о прошлом, о травмах. Все эти люди ехали со своими травмами, нелёгкой судьбой. Как минимум Андрей — военный, видел многое. Эмма — сломленный человек, которого ломали с детства. А геодезисты, работающие по аномальным объектам, когда-то были травмированы своими первыми открытиями и не могли забыть… — Пётр записал мысли в блокнот к личным размышлениям, чтобы не терять мысль.

Глава 7

После всех своих находок по архивам Пётр отправился домой. На улице уже темнело, и, выйдя, он вздохнул глубоко, прикрыв глаза. Взяв пачку сигарет, которая уже заканчивалась, Пётр закурил, стоя у машины, и раздумывая.

«Сколько лет люди пропадали, и никто не копнул глубже. А я раскопал за пару дней. Потому что мне есть ради кого стараться».

Он докурил, затушил окурок и сел в машину. Дорога домой заняла около часа. Всю дорогу он прокручивал в голове детали: Зайцев, голоса, коробка с весами, пустые глаза соседки, слова бабы Шуры про «нечисть». Всё это складывалось в мозаику как нельзя лучше.

Приехав домой, он зашёл внутрь, заперев за собой дверь. Сняв обувь, он прошёл в гостиную и упал на диван. Папки с делами лежали на столе, и, убрав их пока в сторону, он встал, сделал себе кофе и, достав из шкафа новую пачку сигарет, открыл её, мусор небрежно кинув на стол. Делая кофе и покуривая, он услышал, как в дверь позвонили.

— Кого там принесло.. — пробубнил Пётр и, подойдя к двери, увидел в глазке родителей.

Он открыл дверь и посмотрел на них, чуть улыбнувшись.

— Мам, пап, а вы чего не предупредили-то? — спросил он, пропуская их в дом, на что отец ответил:

— Мы решили проверить, как ты тут, убедиться, что всё хорошо.

Пётр кивнул, проходя на кухню. Родители прошли за ним, и, почувствовав въевшийся запах сигарет, мать подошла к окнам и распахнула их.

— Петь, ну нельзя же так.. — она открывала окна, проветривая помещение и распахивая шторы.

Пётр сделал им по чашке кофе, даже не спрашивая их, и стал помешивать свою чашку.

Мать, пока Пётр возился с кофе, сделала шаг в коридор, туда, где была дверь в спальню. Её рука уже коснулась ручки.

— Не надо, — тихо, но твёрдо сказал Пётр.

Она обернулась, посмотрев на сына.

— Я окна открою, проветрить, нельзя же жить, дыша одним табачным дымом вместо кислорода.

Пётр подошёл к спальне и, взяв ключ, запер дверь.

— Прости, мам, без Эммы никто, даже я туда не захожу..

Женщина посмотрела на него и погладила по плечу, одобрительно кивнув.

Они прошли обратно на кухню и, сев за стол, начали выводить сына на диалог. Разговор получался не сильно эмоциональный, но достаточный, чтобы понять, что Пётр в ужасном состоянии.

Они остались на ночь. Пётр, наверное, даже был не против — зато не один. У них была вторая комната, специально для гостей с ночёвкой, о чём им напомнил Пётр, сказав:

— Для вас у меня всегда есть место, если хотите остаться — я ничуть не против.

Отец кивнул, глядя на Петра: синяки под глазами, бледный вид лица, красные глаза. Он понимал, знал, что сын не спит как надо, догадывался, что мало ест, но не сказал ничего, лишь смотрел на него, чувствуя, как щемит в груди.

По наступлению ночи родители ушли спать, обняв Петра. Пётр же остался разбираться с архивными папками.

— Ну что, давай разбираться, — сказал он сам себе.

Он разложил всё в хронологическом порядке: газеты 1950-х, дело Зайцева 1983 года, экспедиция Московского университета 1982-го, потом провал в 1990-е, туристическая группа 1995-го, подростки 2003-го и наконец Шубин в 2010-м. И в самом конце — дневник Эммы, её записи, датированные июнем 2012 года.

Пётр открыл дневник Шубина, пролистал до последних страниц. Там было то же, что и в деле Зайцева: «Оно заставляет забывать имена», «нельзя называть себя», «я всё чаще забываю, кто я». Он сверил с показаниями Зайцева — те же симптомы, те же голоса, то же чувство потери себя.

— Они оба слышали одно и то же, — прошептал Пётр. — Значит, это не шизофрения. Это место.

Он взял дневник Эммы, открыл на том месте, где она описывала свой первый визит на кладбище:

«Странные столбы с дырами. Когда смотришь сквозь них, небо кажется чужим. Я почувствовала, как кто-то назвал меня по имени, но никого не было».

— Она тоже слышала, — сказал он. — Но она не убивала. Она сломалась.

Он задумался. Провёл линию от Зайцева к Эмме. Зайцев убил других, Эмма — себя. Сущность не требовала крови, она требовала сдачи. Капитуляции. Потери себя.

«Она говорила: "Оно не врёт, оно напоминает о травмах". Значит, моя задача — не дать ему напомнить. Я должен ехать без страха. Без прошлого. Настолько, насколько это возможно.» — думал про себя Пётр. Он раз за разом сверял хронологию, дневники, продумывал всё до мелочей и просидел так до рассвета. Когда на часах было около четырёх утра, Пётр отложил карты с дневниками. Он за пару дней пытался вникнуть в то, чему его жена училась минимум пять лет. Глаза щипало от сухости, голова гудела, общее состояние было крайне слабым из-за недосыпа, и, сделав очередную порцию кофе, он закурил, даже не подходя к балкону.

Пётр просидел так до утра. Около шести утра, пока он сидел и тупо пялился в дневники, выкуривая половину пачки, в дверях появился отец. Он смотрел на сына, который даже не заметил его присутствия, на сына, который даже не моргая смотрел в одну точку с сигаретой между пальцев. В груди опять защемило. Он молча прошёл в комнату и положил руку на плечо сына.

— Петь?.. — аккуратно спросил тот, и только тогда Пётр будто разгипнотизированный проморгался и посмотрел на отца. И только сейчас Денис понял: он смотрел в абсолютно пустые глаза сына, в которых не было ничего. Ни радости, ни жизни, ничего живого, как будто вместе с Эммой на той самой кровати не проснулся и Пётр. Тело — да. Душа — нет. Перед ним была абсолютно пустая оболочка, которая лишь служила телом все эти 30 лет, а в ту ночь душа оставила тело одного.

— Петь, послушай, так нельзя.. ты же себя губишь.. — попытался вразумить его отец, хоть и понимал, что без толку.

— Пап, вам на работу надо, — напомнил ему Пётр, и тот, убрав руку с плеча сына, кивнул.

Когда родители ушли, какое-то время спустя ушёл и Пётр на работу.

Последующий месяц до отпуска Пётр так и жил в режиме «работа-дом», вечерами перечитывая дневники Эммы и Андрея. Даже когда он понял, что уже наизусть знает их записи, это больше была привычка.

Глава 8

15 июля. Пётр получил отпуск на работе — две недели. Выйдя из отдела Следственного комитета, он сел в машину, уже зная, что будет делать.

Он не стал ехать домой. Заведя машину, он поехал в хозяйственный магазин. Пётр купил три пластиковые канистры по двадцать литров, после чего поехал на заправку. Он залил полный бак и набрал бензина в две канистры. Третью решил заправить уже на месте, чтобы не привлекать внимания.

Далее он поехал в продуктовый. Пётр купил воду, консервы, хлеб, пачку растворимого кофе, сигареты. Всё, что могло пригодиться в глухой деревне, где нет магазинов.

Дома он разложил покупки на полу в прихожей. Потом открыл шкаф и достал рюкзак — старый, армейский, купленный ещё до свадьбы. Проверил каждый карман: фонарик, компас, зажигалка, аптечка, сменная одежда, бутылка воды. Дневники Эммы и Шубина положил в отдельный непромокаемый пакет.

Канистры с бензином поставил в багажник, сверху кинув на них рюкзак.

— Готово вроде, — сказал Пётр сам себе вслух.

Осталось уладить дела здесь, чтобы никто не искал. Пётр достал телефон и набрал отцу.

— Алло, пап, вы как там?

— Привет, сынок, всё хорошо, сам как?

— Пойдёт. Пап, я хотел предупредить, где-то неделю меня здесь не будет, командировка, — соврал Пётр, вздохнув.

— Хорошо, сынок, мы поняли. Удачи, если что звони.

— Обязательно, пап, спасибо.

Попрощавшись, он сбросил вызов и ещё раз осмотрел приготовленные вещи — всё было на месте.

Пётр не спал почти всю ночь. Сидел на кухне, курил и смотрел на карту, продумывая всё до мелочей. Нельзя оставлять следов. Никаких.

Он загрузил вещи в машину заранее, оставив лишь одну карту и крестик Эммы. Вздохнув, он надел его на шею. На этот раз смог.

Он вспоминал, как Эмма писала в блокноте о том, что перед ней закрыли двери, когда та просила ответов или приходила с вопросами. В груди начал закипать огонь от злости к людям.

К пяти утра Пётр сел в машину и поехал, включив навигатор. Дорога в Каменку заняла не менее четырёх часов без остановок, но Пётр будто даже не чувствовал усталости.

Навигатор замолчал за двадцать километров до цели — связь пропала, экран застыл, показывая последнюю точку. Пётр не удивился. Он выключил его, достал бумажную карту, развернул на пассажирском сиденье.

Дорога становилась хуже с каждым километром. Асфальт кончился, сменившись разбитым грейдером, потом — двумя колеями, продавленными лесовозами. Машина подпрыгивала на корнях и камнях, но Пётр не сбавлял скорость.

Лес вокруг изменился. Сначала обычная тайга: сосны, лиственницы, пихты. Потом деревья расступились, и пошли камни — серые, с чёрными прожилками, торчащие из земли как гнилые зубы. Эмма писала о них в дневнике. Теперь он видел их сам.

«Гранит с высоким содержанием полевого шпата», — вспомнил он её заметки. Обычный процесс. Но выглядело это всё как предупреждение.

Каменка появилась внезапно.

Сначала — ржавый указатель с надписью «Каменный Лог» и перечёркнутой стрелкой. Кто-то закрасил прежнее направление краской и написал сверху: «Туда не надо».

Пётр вспомнил, как и про это ему говорила Эмма. Дешёвая попытка «предупредить».

Найдя почтовый отдел, он остановил машину и постучался.

— Кто? — прозвучал хмурый старческий голос.

— Мне нужен ключ от дома №43, — без церемоний и приветствий сказал Пётр.

Мужик вздохнул, и вскоре открылось окно, и на подоконнике появился ключ. Взяв ключ, Пётр молча сел обратно в машину. Доехав до дома минут за двадцать на медленной скорости, он припарковал машину и, выйдя, открыл дверь ключом.

Открыв багажник, он достал рюкзак и, зайдя в дом, кинул его на пол, оглядывая помещение.

Пётр переступил порог и остановился. Запах ударил первым: пыль, сушёные травы, мышиный помёт и ещё что-то сладковато-приторное, как от старых цветов. Эмма писала об этом запахе в дневнике. Теперь он стал частью его воспоминаний.

Он огляделся. Гостиная была небольшой, с низким потолком, который давил, хотя дом был деревянным, рубленым. В углу — русская печь, массивная, побеленная, с выщербленным подом. На лежанке — старый половик, выцветший до серости. Рядом на стене висел венок из полевых трав, давно засохший. Эмма писала, что он ей нравился, и она не стала его трогать.

Пётр провёл пальцем по краю венка. Трава рассыпалась в труху.

— Ты любила мелочи, — сказал он тихо.

Он прошёл дальше. В углу красовалась икона — старая, потемневшая от времени. Рядом — лампадка, давно потухшая. Эмма говорила, что молилась перед ней, когда становилось совсем страшно.

На столе, застеленном клеёнкой с цветочным рисунком, лежала пыльная кружка. Её кружка. Пётр поднял её, повертел в руках. На дне засохли следы чая.

«Она пила здесь чай, когда читала дневник Шубина», — подумал он.

Он поставил кружку на место, подошёл к окну. Ситцевые занавески колыхались без ветра. Он отдёрнул их — снаружи был виден лес, густой, тёмный, подступавший почти вплотную к дому.

Он отвернулся, окинул взглядом комнату. Пыльные половики, скрипучий пол, резные наличники на окнах. Всё как она описывала. Но было в этом доме что-то ещё, чего он не мог объяснить. Какая-то неправильная тишина, могильная, что ли.

Упав на старый диван, Пётр почувствовал, как его одолевает сон. Месяц бессонных ночей давал о себе знать, и, прекрасно понимая, что в таком состоянии он ничего не сделает, решил и вправду пока поспать.

Пётр провалился в сон мгновенно, как в чёрную яму. Диван под ним был жёстким, но тело требовало отдыха, и сознание сдалось без боя.

Сначала был только мрак. Потом появился свет — тусклый, сероватый, как перед рассветом в лесу. Пётр стоял на поляне, окружённой высокими соснами. В центре, у костра, сидел мужчина в полевой форме. Андрей.

— ну здравствуй. Петр. - грубым голосом сказал Андрей поднимая на него взгляд.

— андрей.. ты.. - петр запнулся не в силах что то сказать еще.

— да, я. – отряхнувшись мужчина всиал и подошел к петру. Он всматривался в его лицо, в глаза. А за тем произнес. – а я то думал когда же я смогу тебе в глаза взглянуть.

- ты.. ты о чем Андрей?.. - не понимающе спросил Петр.

- О чем? О чем я? Хорошо.. объяснюсь. Ты ведь помнишь что я всегда был холостым? Соответственно деией о которых я так мечтал у меня тоже не было. Верно? Верно. Ты знал что эмма была мне как дочь, и о чем я тебя просил на вашей свадьбе? Беречь ее. Беречь как зеницу ока. - мужчина скрестил руки на груди и смотрел на петра взглядом полного осуждения. - но ты не смог.

- я.. я пытался.. я оберегал как мог! - вскрикнул Петр делая шаг назад.

- да? Давай я тебе кое что покажу. - андрей сделал шаг в право и перед ними открылась арка с воспоминаниями: петр сидит на кухне разбираясь с документами, за тем потирает глаза и выходит на балкон покурить. Следом выходит и Эмма. Гладит петра по плечу но тот не реагирует, лишь прикрывает глаза.

– петь, уже ночь, пошли поспишь, пошли вместе?

– не могу. Работа.

Эмма тяжело вздохнула, убрав руку от плеча.

– я оаять одна сплю?

- прости любимая, завалов правда много..

Эмма кивнула и ушла с балкона.

Кадр сменился на следуйщую. Петр сидел на кресле, втыкал в одну точку. У него было крайне много проблем которые казалось он не вывозил, и рядом появилась Эмма которая успокаивала его поглаживая по голове и обнимая.

Кадры менялись одна за другой показывая все моменты где эмма поддерживала петра и была рядом.

– достаточно. - произнес андрей и кадры исчезли. - она всегда была рядом, всегда вытаскивала тебя, всегда помогала. А ты? Ты как следователь должен был видеть ее состояние. Должен был спасти. Но ты спал.

- я пытался.. я любил ее.. я всегда был рядом.. - начал метаться петр чувствуя как слезы скатываются по щекам.

- любил? Простого любить не достаточно. Она вытаскивала тебя когда сама была подавлена, когда сама утопала в проблемах, но помогала не себе, тебе Петя. В конечном итоге она не нашла другого выхода кроме как самой закончить это всё. Всегда работа, проблемы, ты не видел ничего кроме своих проблем и это убило ее! - андрей начал повышать голос и петр закрыл уши руками отрицательно мотая головой.

- нет.. нет.. не правда!

- правда. - твердо но тихо сказал андрей. - Я не могу винить эмму за свое решение, но могу винить тебя. Теперь уж я за ней присмотрю здесь, а ты... ты просто знай что теперь ты один. Всегда будешь один. И не будет тебе покоя. Уж я позабочусь.

Петр начал впадать в истерику отрицательно мотая головой и стараясь не слушать андрея и в конечном итоге тот проснулся вскочив с кровати. Отдышавшись и протерев лицо тот понял - просто сон.

Сердце колотилось где-то в горле. Он сел на диване, потёр лицо руками.

— Это просто сон, — сказал он вслух.

Но его голос прозвучал чужим, как будто говорил кто-то другой.

Он потянулся за сигаретами, но руки тряслись, и первая спичка сломалась. Закурил со второй, сделал глубокую затяжку. Дым уходил в потолок, смешиваясь с тенями.

Глава 9

Сидя на диване, Пётр понял: здесь на долго оставаться нельзя, иначе сам сгинет.

Он поднял глаза к потолку и пробормотал:

— Ты прав, Андрей. Я был не самым лучшим мужем, но я обеспечу покой своей любимой.

Пётр прикрыл глаза. На часах было 4 утра. Вдруг он почувствовал чьё-то присутствие. Открыв глаза, он оглянулся. По правую сторону от него сидел Андрей. Почти как живой.

— Я же не сплю уже... — пробормотал Пётр, глядя на Андрея.

— Не спишь. Петь, пойми, мы узники этого места — ни среди мёртвых, ни среди живых.

— И зачем ты здесь? Во сне не дожал меня? — спросил Пётр, покуривая.

Андрей ухмыльнулся.

— Скорее исправить свои ошибки. Я дал Эмме неправильный план действия. Она сожгла кладбище, но не корень. Поэтому теперь мы можем появляться вне кладбища. Что ты хочешь делать?

Пётр покрутил в руках сигарету и, глядя на уходящий дым, сказал:

— Сжечь. Сжечь всё до тла здесь. — Его голос звучал грубым, решительным. — Тогда не только Эмма, все те, кто застрял здесь, обретут покой, ты в том числе.

— С чего ты взял, что это поможет? — уже задумчивее спросил Андрей.

Пётр встал, подошёл к рюкзаку и достал свои заметки.

— Проблема не в кладбище была изначально, в людях. — Развернув заметки, он пробежался глазами. — Подростки, Зайцев, Московский университет, ваша экспедиция, Эмма. А знаешь, где все эти дела? В архиве с меткой «закрыто». Людское равнодушие, безразличие, алчность самих местных. Сущность берёт корни отсюда, значит места не будет.

Андрей слушал задумчиво и после спросил:

— А люди? — и смотрел на Петра так, будто уже знал ответ.

— Они захлопнули двери, когда Эмме нужна была помощь. Значит, эти двери должны сгореть, — Пётр бросил заметки обратно в рюкзак и сел, докуривая сигарету.

В помещении на какое-то время повисла тишина.

— Осуждаешь? — наконец спросил Пётр, но Шубин лишь покачал головой, подошёл к Петру и, положив руку ему на плечо, сказал:

— Парень, тебе бы проснуться.. — и силуэт Шубина растворился в воздухе.

Пётр не понял его слов, не понял даже, к чему он это сказал, но раздумывать дальше не стал.

Докурив, Пётр вышел из дома затемно. На часах было четыре утра — самое глухое время, когда даже самые чуткие спят. Он проверил карман: зажигалка, резиновые перчатки, спички. В рюкзаке — три самодельных фитиля с часовым механизмом (обычные верёвки, пропитанные маслом, которые горят медленно и почти без дыма).

Он обошёл деревню по периметру, запоминая расположение домов, сараев, стогов сена. Ветер дул с севера — значит, огонь пойдёт на юг, к лесу. Идеально. Пожарные, если и приедут, увидят картину: лес загорелся сам, ветер перекинул пламя на постройки.

«Нельзя оставлять следов, — подумал он. — Никаких канистр, никаких отпечатков».

Он начал с дальнего конца деревни — трёх заброшенных домов, которые стояли на отшибе. Разлил бензин тонкой струёй по сухой траве, по деревянным стенам, по мусору у крыльца.

Вздохнув, он произнёс:

— Господи, прости их, — сказал Пётр, зажигая спичку. — Они не знали, что творят.

Кинув спичку в мокрую от бензина землю, он добавил:

— А я знал.

Пламя вспыхнуло мгновенно, жадно, без дыма — бензин сжёг сырость за секунды.

Он не смотрел, как горят первые дома. Он уже шёл к следующей цели.

Через час горело полдеревни. Огонь распространялся быстро: сухая трава, ветхие постройки, заборы, стога сена — всё вспыхивало как порох. Пётр поджигал избы с подветренной стороны, так чтобы ветер нёс пламя вглубь улицы. Создал три очага, которые, разрастаясь, соединились в один огненный вал, вгоняя всех людей в ловушку, лишая возможности побега.

Где-то закричали люди. Крики были душераздирающими. Пётр прикрыл глаза, вздохнул, но даже не обернулся. Он пошёл в противоположную от пожара сторону леса, шёл, не сбавляя шаг.

На окраине он остановился, оглянулся. Небо над Каменкой было красным. Деревня горела как гигантский костёр. Пламя поднималось выше сосен, искры улетали в ночное небо. Пётр достал сигарету, закурил, наблюдая за пожаром.

«Как лесной пожар перекинулся с опушки. Никто не докажет».

Машина стояла в низине, за пригорком, скрытая от глаз. Пётр сел за руль, завёл двигатель. В зеркале заднего вида Каменка пылала. Он выехал на грунтовку, не включая фар — свет мог привлечь внимание.

Только через час, когда деревня исчезла за лесом, он включил фары и прибавил скорость.

— Задание выполнено, — сказал он шёпотом. — За эффективность не ручаюсь.

Вернувшись домой, он долго сидел в машине, глядя на звёзды. Потом зашёл в квартиру, скинул куртку в стирку, вымыл руки с мылом, снял резиновые перчатки — они поехали в мусорное ведро, завёрнутые в газету.

Зайдя в ванную, Пётр почувствовал, как наконец смог выдохнуть. Спокойно, почти без боли.

Умывшись, он лёг на диван. Уснуть он не мог. Просто сидел, иногда покуривал, думал о том, что сделал. Искал в себе угрызения совести, ведь он по факту выжег всю деревню с людьми. Мужчины, женщины и, возможно, дети. Но он не нашёл. Не нашёл у себя никаких угрызений совести.

Утро. Пётр сидел за телевизором, смотрел новости. Журналисты говорили о лесном пожаре, который повлёк за собой уничтожение всей деревни. Объяснили это тем, что дома все деревянные были, загорались легко, особенно сараи с кучей сена. Пётр сидел перед телевизором, крутя в руке крестик.

— Спи спокойно, любимая.. я всё сделал, — сказал он, но вдруг услышал голос Андрея у себя в голове:

«Парень, тебе бы проснуться..»

Телевизор мигал. Экран рябил, изображение плыло, и вдруг комната начала разваливаться — стены пошли трещинами, пол ушёл из-под ног, и он провалился в чёрную яму, закричав от неожиданности.

---

Пётр вскочил на кровати. Осмотрелся. Он лежал в спальне, в своей спальне. Перед глазами всё плыло, и вдруг он увидел. Рядом с ним лежала Эмма. Эмма. Его Эмма.

— Это был… сон? — спросил он сам себя.

Он вмиг отошёл от сна и начал трясти её за плечи, начал пытаться будить.

— Эмма! Эмма! — рука машинально нащупала пульс. Слабый. Слабый, но он есть. Ему понадобилось пара секунд, чтобы понять, что случилось.

Схватив телефон, он проверил время. 3:15. Июнь. Эмма только вчера вернулась из Каменки.

Набрав скорую дрожащими руками, он без церемоний назвал адрес и причину вызова. Врачи обещали быть через пять минут.

— На этот раз я не опоздаю, любимая, слышишь? Я всё сделаю. Успею, — он держал её руку, сжимая в своей, и молился. Не машинально. Искренне. Впервые в жизни.

Вскоре послышался вой сирен, скорая. Пётр вскочил, подбежал к двери и, открыв её, увидел, как врачи только только подбегали к их двери. А дальше всё как в тумане. Осмотр, носилки.

Пётр сам не понял, как они уже оказались в карете скорой помощи.

Утро. Эмма лежала в палате под капельницей. Пётр сидел рядом и всё ещё не мог поверить, что это всё было сном, предупреждением? Интуицией? Он не понял. Знал лишь одно: теперь он успел. И Эмма живая — в больнице, конечно, но живая.