Варька - утопленница

Глава 1. Кап-кап

ВАРЬКА - УТОПЛЕННИЦА

Глава 1. Кап-кап.

Говорили, что утопленницу достали из воды улыбающейся и безмятежной. А кто-то молвил, что руки безмятежной мертвой девы прикрывали впалый девичий живот и были такими закостенелыми, будто трупу уже неделя была. Еще говорили, будто утопленница сама к берегу подплыла, желая быть обнаруженной, и нагнала такого страху на рыбаков, что те заикаться стали.

Много чего болтали в тот жаркий июльский день, и пока везли утопленницу от реки до дому, весь деревенский люд из своих дворов выскочил, чтоб посмотреть на скорбную процессию.

И Игнашка тоже вышел. Но не из досужего любопытства. Сердце Игнашки глухо трепыхалось внутри горячей, как уголь, груди. Жгучие слезы наворачивались на небесно-голубые Игнашкины глаза, и он быстрым движением смахивал их, при этом подозрительно косясь по сторонам – не видит ли кто его плачущим. Но на него никто не смотрел. Все взгляды были прикованы к громыхающей телеге. Бессовестно та телега громыхала, равнодушно, будто глухая старуха жестяными ведрами.

А на дне телеги вырисовывалось что-то белое, длинное, дрожащее от тряски. И это белое, как крыло лебедя на черной воде, вызывало смутную тревогу в душе, страх и такое гаденькое, противненькое любопытство.

Как телега мимо зевак проехала, так за ней они и увязались, ведо́мые этим гаденьким любопытством, перемежённым со страхом перед ликом смерти. Плелись позади, тихо балакали, испуганно рот прикрывали ладонями и качали головами.

Как только утопленницу в дом занесли, оттуда тотчас раздался такой душераздирающий вой, что сразу было не понять – собака ли завыла или человек. Женщины ахнули и давай свои груди перекрещивать, почему – Игнашка не понял. Воя испугались? Так это горя. А от горя не откреститься.

Как только вой чуть-чуть стих, - видать, тот зверь или человек задохнулся, да дыхание пока выравнивал, так женщины эти и ломанулись в избу. Как будто утопленница всех в гости позвала. Поманила молчаливым жестом.

Игнашка почувствовал, что и его туда манит невидимым мановением руки, и вместе с другими зеваками протолкнулся в горницу.

Темно в избе с улицы, душно. Пахнет почему-то чесноком да зловонным паром собачьего варева — хозяева, видать, хозяйством были заняты, когда утопленницу привезли.

Попривыкли глаза Игнашки к темноте, глядит он, а в горнице уже и Савелий - Игнашкин дедушка. Когда успел? На улице среди зевак его Игнашка не видел.

Втянул парень голову в плечи, чтоб дед не заметил его. Но тот все равно приметил внука и подозвал к себе.

«Поди, сядь вон туды. И жди пока», – желтым, заскорузлым пальцем указал на лавку вдоль стены рядом с длинным деревянным столом, на который утопленницу уложили.

Игнашка боязливо шагнул к лавке, опустил на нее свой зад и вцепился в доску руками так, что пальцы побелели от напряжения. Жутко ему стало вот так, рядом с утопленницей оказаться.

Сначала парень, тихий и слегка испуганный, в пол смотрел и часто моргал. Приметил жучка черного и зачем-то стал следить за ним. Куда поползет. А жучок замер и никуда не двигается. Уперся тоненькими лапками в дощатый пол и глядит с любопытством в маленькой, крошечной мордочке на Игнашку. Что, мол, страшно тебе, человек? А вот мне ничего не страшно. Ползаю тут, в любую секунду рискую кашицей под тяжелой подошвой стать. Вот так, брат - человек!

Игнашкина фантазия дорисовала, как усмехнулся жучок своим рыльцем. А жук тот стронулся с места и пополз по своим делам.

Медленно Игнашка глаза на утопленницу поднял, и после уже отвести их не мог.

Кожа у покойницы белая, губы лиловые. Ресницы черные, густые. Пожалуй, краше стала Варя после смерти, – подумал Игнашка, но тут же устыдился своих мыслей. Как можно так думать?

Кап-кап. Стекает с мертвой девицы вода, сквозь доски просачивается и на пол капает.

Кап-кап! Точно с рукомойника. И звуки этих капель звенят в Игнашкиных ушах, стучат настойчиво по барабанным перепонкам.

Вдруг бабка Марьяна, повитуха деревенская, подняла голову, сурово на людей, у дверей столпившихся, глянула и сердито сказала:

«Чаго обмерли?! Чичас дела будем решать, чичас никого не надо. Идите покуда до дому. Вечером приходите!», – Замахала руками, на народ наступая.

Вспыхнули у людей глаза от возмущения, но разве возражать будешь? Ничего не оставалось, как восвояси уйти.

Остались в избе лишь несколько старух да стариков. Оно и лучше – поглазеть на бедную утопленницу еще успеют – трое суток впереди, а сейчас дела насущные надо решать.

***

Новопреставленная Варя Острожникова лежит на деревянном столе под образами. Нос заострился, под бледной кожей видны синие линии венок. Волосы влажными космами лежат на столе, и капли с них падают вниз. Кап–кап. Еще не высохли волосы. Хотя уже час прошел, как Варю принесли, а всё с нее стекает и стекает вода. Кап–кап. Льняная простынь покрывает ее тело с ног до груди. В районе промежности простыня темная от воды. На Варю поглядывают старики хмуро из-под кустистых бровей, старухи — чуть испуганно. А Варе всё равно на их взгляды.

Варьке двадцать лет исполнилось неделю назад. Первой красавицей она была. Веселая, злоязыкая, побаивались ее и обожали в деревне. Столько парней за ней бегало, а она как будто не замечала. Говорила: — «Ну вы и охламоны! Лучше за подружками моими ходите, а я не для замужества». Говорила так, говорила, и, видать, накликала себе судьбу. Недаром бабка Марьяна ей не единожды повторяла: «Не болтай, девка! Всякая женская особь должна замуж идти. Не замужем девка, считай, что собака безродная». Смеялась Варя над темнотой старухи, но смолкала. Со стариками зачем спорить?

Но вот вернулся из армии Тимофей Суслов. В плечах косая сажень, кудрявая челка на глаза падает. А глаза у него, точно змеиные: желтовато-зелёные, а взглядом будто гипнотизирует. Губы жесткие, суровые, но, если улыбнется: кажется, будто солнце сквозь хмурые облачка проглянуло.

Всё, пропала наша Варя, как только увидела его. Хоть виду не подала, ходила гордой и неприступной, но все свои слова про то, что замуж никогда не выйдет, забыла. И Тимофей на нее внимание обратил, стал расспрашивать у местных парней, мол, с кем эта девица гуляет. А когда узнал, что ни с кем, довольно улыбнулся и стал с тех пор ухаживать за Варей. Месяц прошел, прежде чем Варя согласилась встречаться с ним. И потом как-то легко у них покатилось всё. Вечера вместе проводили, гуляли до рассвета, и, конечно, вскоре Тимофей предложение ей сделал:

– Хватит гулять нам, пора о своей избе думать. Да тебе платье выбирать.

Обрадовалась Варя, дар речи потеряла, как услышала эти слова.

– Я в город поеду, достану деньги и тебе куплю платье и туфли, - ласково сказал Тимофей, а Варе велел готовиться к свадьбе. - Как только приеду, сразу и сыграем.

На шее у Тимофея висел крест на цепочке серебряной. Так красиво эта цепочка его загорелую шею оттеняла. Многие парни смотрели с завистью на Тимофея, и тоже такую же цепочку хотели, только вот деньги нужны, да и в город надо ехать, чтоб такое украшение купить. И любил Тимофей притрагиваться к этой своей цепочке. Говорит что-нибудь, а сам пальцами ее ласкает, поглаживает, как будто невесту. И перед тем как уехать, при разговоре с Варей тоже поглаживал свою цепочку и думал о чем-то.

– Погоди, Тимофей. Я до дому сбе́гаю, тебе денег дам на платье, - сказала Варя, думая, что жених хочет это свое дорогое украшение продать, чтоб ей обновки купить.

Засмеялся мужчина, крепко обнял девушку и на ухо прошептал:

– Ты моя теперь. За твои платья, кофты я теперь думать стану. А ты не беспокойся. Лучше подумай, что на стол ставить. Да мамке моей скажи, она поможет.

Уехал Тимофей, а Варя стала к свадьбе готовиться. Всех подружек и друзей оббе́гала и созвала. Родственники с двух сторон деньгами сложились, прикинули, сколько потратиться на закуски, на подарки молодым, и остались довольными. Не бедствовала семья Острожниковых, да и Сусловы тоже. Старуха Суслова, мать Тимофей, велела бычка бить и свинью.

«Будет у мово сына сама лучшая свадьба! Все обзавидуются!». — Шустро хлопотала старуха, грела душу праздником предстоящим. Да и всем было радостно, давно свадеб в деревне не закатывали.

«Да никаких подарков не надо, – говорила Варя подружкам, когда те спрашивали, чего подарить ей. – Сами приходите, пейте, гуляйте за наше счастье!».

Широкой души была Варя Острожникова.

Собирались столы накрыть у реки, длинные, чтобы все поместились. Кухню летнюю мужики срубили, чтобы женщинам сподручнее было готовить соленья-варенья. В общем, гулянка обещала быть такой, какой еще свет не видывал.

И Игнашка был на ту свадьбу приглашен. Хоть и сердце его юное содрогнулось от этой новости, а прийти Варе все равно пообещался.

Глава 2. Тайно вернувшийся жених

Зинаида сидела в окружении женщин и сказывала о событиях последних дней. Иногда она вытирала глаза платочком, временами бессильный голос ее захлебывался в рыданиях, но вот, что узнал Игнашка, случайно рядом оказавшийся.

Неделя после отъезда Тимофея прошла, после чего он поздним вечером тайно вернулся в деревню. Кто-то из деревенских жителей слух пустил, что вернулся Тимофей из города сам не свой. Как будто чуть согнутый, чуть испуганный, и глаза его змеиные все по дворам рыскали, будто выискивали кого-то или что-то. Но главное, по приезде не к Варе он пошел, а огородами прямиком домой.

Утром следующего дня Варя, ни о чем не знавшая, как обычно по двору суетилась. Домашнюю живность кормила, скот выгоняла, и когда калитку заперла, собираясь в дом зайти, через забор заглянул к ней сосед - длинноносый Аноска. Варя учтиво поприветствовала его, а сама приметила — глаза у мужика хитрющие, на губах противненькая ухмылочка прилегла, и смотрит он так, будто заприметил у Вари грязь на лбу.

– Сказать чего хочешь, Аноска? - Варя требовательно качнула подбородком.

– Варька, а жених-то твой вчерась вернулся. Не заворачивал в гости?

Девушка недоверчиво изогнула гордую бровь. Чтоб Тимофей мимо ее двора проехал? Это едва ли ли. Тем более должен был обновки на свадьбу привезти.

– Чего свистишь, малахольный? - Варя подняла с земли ведро, из которого телка кормила. А не запустить ли этим ведром в Аноску? Худой это мужик, все знают. Сплетни разносит, выдумывает небылицы про своих же односельчан. Потому бы никто ее не осудил, если бы она ведром в него запустила.

Аноска презрительно усмехнулся и сказал:

– А чего мне свистеть? Вчера твой женишок прямиком до дому бежал. - Потом своим длинным носом шевельнул, ну точно крот, и радостным голосом добавил: — Да так бежал, будто затрухал, что ты увидишь!

Залился Аноска тоненьким, злорадным смехом и тут же башку свою за забором спрятал. Дело подленькое выполнил, теперь надобно под горячую руку не угодить. И поскакал к себе в избу, под нос песенку насвистывая.

Звякнуло жалобно ведро на землю упавшее, скрипнула тягуче калитка. Варя в чем была, в том и к Сусловым отправилась. Брови нахмурила, в голове мысли стали носиться испуганной стайкой рыб. Не может такого быть, чтоб Тимофей мимо нее проехал, да только так уверенно этот крот длинноносый сказывал, так откровенно насмехался, что сложно не поверить. Ну ничего, Варя сейчас всё и разузнает, наврал ли этот баламошка малахольный или нет. Если очернил зря Тимофея, тот ему ноги повыдёргивает.

Пришла к Сусловым, ее у калитки мать Тимофея встретила:

«Варюшка, доченька! Как ты ронехонько! — обрадовалась, — заходи, заходи, Тимоша встал только, завтракает!».

Слова ее как ножом по сердцу Вари. Не наврал, значит, Аноска, приехал Тимофей. Варя взобралась на крыльцо, благообразно постучалась, прежде чем в дом войти.

Вошла в избу, глядит, а Тимофей ее ненаглядный за столом сидит. Смурной, бесцветный, как вода в пруду перед рассветом.

Вскинул глаза на нее и тут же отвел. И в этом быстром движении почудилась Варе тайна какая-то маленькая и грязная.

– Давно приехал? - Варя удивленно бровью повела, а в душе так нехорошо стало, будто кошка мокрая и больная там поселилась.

Молчит Тимофей, лишь желваки на впалых щеках задвигались. Окаменел весь, даже грудь не вздымается, словно забыл как дышать.

– Аноска тебя углядел, я думала — брешет.

И тут Тимофея не проняло на объяснения. Сидит истуканом.

– Не молчи, Тимоша! Говори, что стряслось, говори как есть! — твердо сказала Варя. Она юлить никогда не любила и другим не позволяла.

Смотрит бесстрашно на Тимофея, хоть и чует девичьей тонкой душой, что три секунды осталось до того, как сердце ее надвое разломится.

Тимофей рукой о стол опёрся и стал подниматься. Да так медленно поднимался, словно боялся за свои суставы.

Поднял тяжелый взгляд на Варю и хрипло сказал:

– Свадьбы не будет. – Отвернулся, глядит на шкаф посудный и шкафу этому говорит: – Дите у меня родилось в городе. С ним буду.

В эту секунду из-под стола выскочила серая мышка и рванула по полу, метясь в дальний угол за шкафом, однако не добежала. Быстро и безжалостно была придавлена на полпути к заветному убежищу сапогом Тимофея. Хрустнули косточки, этот звук резанул по Вариным ушам, и так мерзко ей стало и стыдно, будто это она своей ногой бедное животное придавила.

Ничего девушка не сказала мужчине, развернулась, вышла из дому, плотно дверь за собой притворив.

Так, говорила Зинаида, было.

После шла Варя по улице, голову держа ровно, будто ничего не случилось. И всю свою последнюю неделю она была такой сдержанной, как прежде улыбчивой и до работы охочей, что было это просто возмутительно. Женщины, кто постарше шушукались между собой, языками цокали, мол, девка двадцати лет, когда ее парень бросил, рыдать должна, волосы на себе рвать, а тут ходит как ни в чем не бывало. Невдомек тем глупым женщинам, что не все девушки одинаковы. Там, где одна рыдать будет и всему миру кричать о своем несчастье, вторая только кулачки сожмет и улыбнется, пряча за улыбкой этой истерзанную душу.

Всю неделю с Вариного лица улыбка не сходила. Болтала Варя то с одним, то с другим любопытным, кто приходил испытать ее, поглядеть, как брошенная девка с горем справляется. Но никто не увидел и слезинки. Некоторые совсем от любопытства с ума сходили и принимались беззастенчиво и фальшиво Тимофея клясть, чтоб Варю на откровенный разговор вывести:

– Ай-я-яй! Распутник грешный! Да как можно так? Как бога нашего не боится соблазнитель прокля́тый? Бедная ты, Варечка! Поди места себе не находишь из-за подлости такой?

Варя дивилась тому, как быстро слухи расползлись, и холодно пресекала такие разговоры:

– Обо мне не жалейте! Всё у меня хорошо.

А кто-то и вовсе в лоб спрашивал:

– Не собираешься ли ты в город поехать, да той разлучнице волосенки повыдирать?

Выпроваживала Варя таких воинственных и за работу принималась. Воду таскала с колодца, с грядками возилась, на поле ходила и с отцом наравне сено косила, коров доила — и так до самого позднего вечера в делах-заботах. А утрами, чуть петухи прокричат, снова Варя по хозяйству суетилась.

Утром последнего своего дня на земле Варя пошла картошку полоть.

Зинаида рассказала, что пару часов дочь усердно выпалывала сорняки, а потом голову подняла и хмуро на небо глянула. Постояла некоторое время, взглянула затем на мать так долго и пристально и сказала:

– Я, мамка, искупаться пойду!

– Чагой-то? Тока пришли! – удивилась женщина, – до обеда ишо час–полтора.

– Я, мамка, быстро обернусь.

Бросила тяпку, лицо рушником утёрла и двинула к реке. Зинаида только головой покачала. Что делать? Девка-то взрослая уже, не заставишь слушаться.

Полчаса прошло, нету. Час. Зинаида стала уже выглядывать за забор, не идет ли дочь. Нету. Никогда Варя от работы не отлынивала. Не могла она мамку свою одну оставить тяжелую работу делать, а сама купаться да загорать на солнышке. А может чего и повернулась в ее голове с тех пор, как с Тимофеем она рассталась? Может одна побыть захотела?

Подумав так, Зинаида пол-огорода сама всполола, потом домой собралась. И как пришла домой, как только варево собакам поставила, вдруг мальчишки прибежали: «Тетка Зина, – кричат, – Бяда! Там Варька ваша утопилась! Счас на подводе подвезут».

Не поверила Зинаида, на мужа взглянула чуть с улыбкой:

«Чаго брешут-то варнаки?».

Но потом подумалось ей, что не могут так дети врать и должны понимать, какой это грех. Снова на мужа посмотрела:

«Правда ли?».

«А мне почём знать?», – Все окна проглядел Острожников, а потом, охнул и за сердце схватился. Кинулась Зинаида к окну, глядит, а к ним прям целая процессия: люди, лошадь, телега. А на телеге что-то длинное и белое виднеется, как крыло лебедя...

***

Закончила Зинаида свою исповедь и зарыдала. Принялись женщины ее успокаивать, да разве материнское сердце успокоишь?

В избе пошли разговоры деловые: — кто гроб будет делать, кто платье утопленнице шить, кто могилу пойдет копать.

Игнашка бы ни за что не пошел, если бы старик Савелий, зыркнувший на него из-под своих кустистых бровей, когда бабка Марьяна рявкнула:

– А хто яму горемычной рыть будет?

По взгляду деда Игнашка сразу понял, что сейчас Савелий вызовется на кладбище идти и, что хуже того, Игнашку с собой возьмет.

Дед Савелий сдержанно поправил бабку:

– Не яму, а могилу. Не горемычной, а новопреставленной. Там уже горемычить не станет. – Он поднял глаза к низкому потолку и истово перекрестился, после чего голос его приобрел деловитый оттенок: – Значит так, копать пойдем мы – я, да внук мой.

Игнашка проглотил слюну. Как в воду глядел!

Бабка Марьяна удивленно на Игнашку глянула, смерила его своим острым взглядом и недоверчиво хмыкнула:

– Робенка? На кладбище?

Игнашка покрылся ледяным потом. Ну ты дед Савелий молоде–ец, оказал любимому внуку медвежью услугу. На кладбище затащил «робенка». Хорош дед, нечего сказать. А тот и ухом и не повел, лишь властно сказал:

– Пускай идет. Чай уже не маленький, да и ангелы у ребенка есть, беду не допустят. – Затем махнул своей ручищей Игнашке. – Бери лопаты, и почапаем, покуда солнце не село.

Тут уже у всех глаза выпучились. Сейчас?! На закате? Да ты совсем, старый, спятил!

Но никто ничего не сказал. Раз дед Савелий решил, значит, так надо.

На мутном стекле танцевали мухи, бились о преграду. Тишина настала такая, будто все разом к чему-то прислушались.

Кап–кап.

Смотрит Игнашка в одну точку, вспоминает о событиях двухлетней давности.

Двенадцать лет было Игнашке, когда однажды летним днем отправился к корешам своим Ваське да Алешке, чтоб на речку их позвать. Идет по улице, песенку под нос насвистывает, смотрит, а у колодца Варя стоит и за спину держится. Увидела она Игнашку и рукой махнула:

– Игнат! Иди сюда.

Мальчик смутился, покраснел. Подошел к девушке и спросил:

– Чего тебе, Варя?

– Спину я потянула, а мамка с отцом в поле. Поможешь мне воды натаскать?

– Отчего же не помочь, — пожал плечами Игнашка.

Следующие полчаса он от колодца до дома Вари бегал с коромыслом на плечах. В радость ему было помочь красивой девушке. А после того как натаскал он воды, Варя ему в награду подарила нож с серебряной ручкой.

– Это батьки моего. Он его с детства хранил, всё хотел сыну подарить. Но я родилась. Мне и отдал. А мне он без надобности, вам, мальчишкам интереснее.

Так Варя сказала. С тех пор Игнашка с ножиком не расставался, а прошло уже два года. И считал он себя особенным для Варьки, отмеченным.

Вынул Игнашка из кармана штанов ножик. Гневно сверкнуло на свету холодное серебро.

«Я бы тебя не бросил, как этот змей», – подумал Игнат, поглаживая рукоятку.

– Ну и чаго сидишь?

Вздрогнул Игнашка, из мыслей своих вынырнул. Дед Савелий сердито махнул рукой.

– Идем!

Игнашка бросил на бледное лицо Вари тихий взгляд, поднялся и пошел во двор. Старик Острожников из сеней достал две лопаты и дал Игнашке.

Вышли они с Савелием за ворота и на кладбище пошли.

***

Игнашке недавно четырнадцать годков исполнилось. Он уже и на охоту ходит, и рыболовит, в общем, помощник дома хоть куда.

Недавно Игнашка первый раз в своей жизни коня обучал. Дед Савелий долго наставлял его, как к лошади подойти, как действовать.

«Если коняшка брыкаться начнет, ты ее одной рукой за хвост хватай, а второй за гриву, смекнул? И тяни, тяни на себя! Никуда не денется. Как устанет, сразу запрыгивай и узду покрепче держи. Лошадь силу чует».

Игнашка только посмеивался. Ну куда щуплому Игнашке лошадь за криву и за хвост? Смекнул он сразу, что этот прием не для него. Пусть так делают те, кто в плечах шире и в росте выше, а у Игнашки другой прием.

Тихо и осторожно он к лошади подошел, почти на цыпочках, руку вперед вытянул и давай приговаривать: «Милая моя, хорошая Краша. Не бойся меня, не бойся, красавица». Лошадь глаз испуганный покосила и начала ржать потихоньку. Игнашка остановился на почтительном расстоянии, но не замолчал: «Ну что ты, красавица. Что ты, Краша, – ласково промолвил он, – мы с тобой, знаешь, сколько километров натопчем? Сколько лесов и гор одолеем? У тебя ноги крепкие, а у меня глаз острый. Оба мы с тобой молодые и до приключений охочие. Одна у нас душа, Краша. Одно у нас стремление. Оба мы до жизни любопытные. Вот так».

А Савелий позади стоял и все усмехался. Откуда у внука его такие слова взялись?

Косила Краша глаз на Игнашку, словно прислушивалась. Словно нравилось ей то, что он говорил. Осторожно Игнашка прикоснулся рукой к потной шее. Погладил ласково серебристую гладкую шерсть и всё приговаривал: «Столько вёрст с тобой натопчем. Будем с тобой самыми лучшими друзьями».

Прыгнул на кобылу так ловко, что она понять ничего не успела. Пригнулся Игнашка, обхватил шею руками и покрепче ногами прижался к крупу, и при этом повторял: «Ну моя, хорошая.»..

Заржала лошадь. Эка ты меня провел, красноречивый!

Давай Краша прыгать, на дыбы ставать, чтоб Игнашку скинуть. А тот слился с ней, будто продолжение ее, вцепился в нее так крепко, как клоп в зад. Хрипела Краша, злилась, брыкалась. Дал ей Игнашка чуть пар выпустить, затем резко выпрямился и дернул узду.

«Но–о, пошла-а!», — и пришпорил лошадку. Понеслась она так, что ветер в ушах Игнашки засвистел.

«Пошла! Пошла!», – кричал он. Галопом понесла его Краша, но вскоре стала замедляться. Игнашка радостен стал, говорил с ней и говорил: «Вот так, милая, вот так мы будем с тобой дальние веси покорять!».

Голубоглазый и блондинистый с конопушками на курносом носу Игнашка ниже деда на целую голову не потому, что он низкорослый для своих лет, а потому что в Савелии два метра росту. Раньше все величали Савелия Ильей Муромцем. Спокойный и степенный, в меру суровый и в меру добрый, дед Савелий пользовался в деревне авторитетом.

Шел дед уверенным шагом, и от него веяло спокойствием, будто ничего не произошло. Только у Игнашки перед глазами Варины мокрые волосы стояли и никак не хотели уходить. Мотнёт головой парень, взглядом зацепится за кустик, или за забор чей-то сгнивший, вроде как образ Вари померкнет, но стоит снова голову опустить, снова Варя перед глазами лежит на деревянном столе.

Миновали, наконец, деревню. Позади остались одинаково серые, кривые жерди заборов.

Со стороны поля поднимались к деревне мужики, возвращавшиеся с пастбищ и покосов. Котомки на плечах, у кого ранцы самодельные с удобными лямками. Пара девок среди мужиков затесалась. Волосы у девок распущены, видно, искупались. И тянуло от них песней дивной, тревожно-красивой.

«Не гневи ты батьку,

Не гневи ты матку,

Встань сегодня рано

И пойди в лесок.

Будто бы за зверем,

Пусть никто не знает,

Как со свОею милкой,

Бушь весь день лежать.

Под березой белой,

Под смородой черной,

Будет вам приволье,

Будет счастье вам,

Только возвращайся,

Не гневи ты батьку,

Возвращайся к дому,

С добычей лесной».

Эти молодые еще не знали, что в деревне покойник, потому и пели.

Завидели они Игнашку и Савелия, которые к кладбищу путь держали с лопатами, сразу смолкли, стали переговариваться и шаг ускорили.

Глава 3. Странное дите

На деревенском кладбище в закатное время царила умиротворенная тишина. Тихо жужжали мухи и пчелы, навевая сонную одурь. Здесь, как нигде, бросалось в глаза неотвратимое течение времени. Покосившиеся кресты высились над бугорками, некоторые и вовсе набок завалились и сравнялись с землей. И сами могилки уже и не отличить, а некоторые из них разрослись бурьяном. Местами тянулись вверх гибкие молодые лиственницы. Земля не терпит пустоты и голытьбы. Все у нее, как у хорошей хозяюшки, должно быть засажено травой, цветами и деревьями. Везде должна быть жизнь.

Вмиг Игнашка представил, как под этой жесткой июльской травой, под колючим кустарником, под окаменелыми пластами земли глубоко внизу лежат скелеты и спят непробудным сном. Но картина эта его ничуть не испугала. Да и чего бояться? Игнашка ведь уже взрослый.

«Бойся живых, а не мёртвых», — когда-то говорил маленькому Игнашке его отец — картежник, азартный человек, и при этом подмигивал. Давно уже нет отца у Игнашки, пропал где-то, сгинул. Остался Игнашка с матерью и дедом, который ему отца заменил. И воспитывал его дед в работе, при удобном случае повторяя, как молитву: «Труд тебя всегда выручит. Труд и господь наш. Случится бяда какая, будет на душе паршиво — труд поможет и молитва. Труд тебя прокормит и в люди выведет. Жену ты тоже можешь выбрать хорошую, если усердно трудиться будешь. Единственное, о чем думать должен, о труде и молитве. Остальное приложится. И девки, и почёт».

Дед вдруг остановился, бросил взор на внука и вымолвил: «А здесь, гляди, все отдыхают после трудов. Не жалей себя, в могилке отдохнешь. Я вот скоро уже на отдых. На заслуженный».

Дед что-то еще приговаривал дорогой, Игнашка почти не слушал его. Савелия он уважал, но тот сильно состарился уже и всё чаще повторяться начал.

Потом Савелий смолк, потому как резко остановился. Игнашка чуть ему в спину не врезался. Перед ними два холмика выросли, могилы Острожниковых. Бабушки и дедушки Вари.

Игнашка лопату в землю вонзил и глазами поискал место, где рыть нужно будет. Но Савелий вдруг вздохнул, перекрестился и далее пошел. Удивился Игнашка, лопату схватил, нагнал деда.

– Почему не здесь копаем? – спросил он.

– Не положено, – с тихой грустью ответил Савелий. – Потому как самоубийца. Нельзя с христианскими душами.

Игнашка остановился на секунду, обернулся, глянул на смиренные и печальные кресты на могилках стариков Острожниковых, догнал деда.

– Дед, а, может, ну их, эти суеверия? А? Варя должна ведь с родными покоиться.

Савелий поморщился, как от зубной боли, и сердито сверкнул глазами:

– Против церкви выступать собрался? - Поднял водянистые свои глаза к небу и пророкотал: — Таков порядок божий, и не нам его рушить.

Игнашка снова обернулся и взглядом виноватым перед могилками Острожниковых извинился.

Почти миновали кладбище, а далее на могилках только столбики да тумбочки, наспех сколоченные. Некрещенным душам да самоубийцам не положены кресты.

Бедная Варя! Будет лежать с краюшки, а над ней столб будет стоять.

Наконец, Савелий остановился.

– Здесь.

Он поставил под сухое деревце кувшин с водой. Не спеша закатал рукава.

Игнашка скривился. Серые столбики на холмиках, голые сухие деревца на бурой, лишенной какой-либо растительности земле. Даже покойникам здесь, наверное, неуютно. Но что делать? Коль сказали здесь копать, придется здесь, хоть в душе Игнашка считал это несправедливым.

Игнашка хэкнул и вонзил лопату в почву. Звонко лязгнуло металлическое остриё обо что-то твердое. Камни, что ли? Этого еще не хватало.

Парень расковырял лопатой землю и воззрился на бурую, сухую грязь без единого камешка. Снова ударил лопатой, и снова звук раздался, будто по камню попал. И лопата так трудно выходит, как будто не земля, а что-то вязкое, тягучее, как клей.

Глаза застилал горячий пот, жилы напряглись, вены взбухли. Всякий раз, когда Игнашка вонзал лопату в землю, его живот так напрягался, что казалось пуп развяжется.

Взглянул на деда. А тот весь красный, как свекла. Седые волосы взмокли и налипли на сморщенный лоб. Кое-как дед лопатой скоблит. Игнашка даже испугался за него, как бы того удар не хватил. Сильный дед, а годы уже не те.

– Дед, чего это с землей? – просипел Игнашка.

Савелий с усилием вытащил лопату из земли. Выпрямился, аж суставы громко хрустнули.

– Шоб её... бес его знат! – проворчал он задыхаясь. По своей привычке тут же посмотрел на вечернее небо, будто проверяя, услышал ли его ругательства господь, – Непоня–атно.

Бросил Савелий лопату на землю, да и сам с кряхтением опустился вниз.

Игнашка тоже бросил лопату и уселся рядом с дедом.

Несколько минут сидели плечом к плечу - старый и молодой, выравнивали дыхание и смотрели на проделанную за полчаса работу.

Может, сантиметров двадцать вырыли в глубину. Таким темпом они целую неделю будут рыть, а как выроют, так сами костьми туда лягут.

Игнашка вытер пот со лба, поднял кувшин с водой и протянул деду. Тот кивнул, шумно попил и передал воду внуку.

– Я тут покумекал, - сказал Савелий, спустя минуту. - Так у нас дело не пойдет.

Игнашка молча кивнул. Он и сам это понял.

– Надо чапать к отцу Никодиму. Шоб пришел, могилу освятил. Шо–то тут нечисто.

– Черти? – предположил Игнашка.

Старик недовольно крякнул, посмотрел на небо и стал подыматься.

– Пойду, покуда светло ишо.

Игнашка диковато взглянул на деда, хотел уже с ним попроситься, но тот оборвал его еще невысказанное желание:

– Ты тут потихоньку, без напряга работай.

– Одному? – только начал Игнашка, но дед строго взглянул на него:

– Шо? Перечить?

– Да не, – Игнашка рукой сердито махнул. Вскочил на ноги, схватил лопату и что есть сил в землю воткнул. Дзынь!

Хоть бы клад какой был, сундук с драгоценностями, так Игнашка бы без продыху копал, чтоб на древние сокровища и монеты посмотреть, в руках подержать. А так всего лишь чертовщина звонкая!

Мелькнула могучая фигура Савелия за крестами и вскоре пропала. Ушел дед.

Остался Игнат один на кладбище. Комары в шею впиваются, мухи жужжат. И ни ветерка, духота страшная стоит. Вроде как к вечеру прохладнее должно стать, а нет. Жара такая, будто костер за спиной пылает. Вся рубашка у парня уже мокрая, хоть выжимай.

Стучит Игнашка острием лопаты по земле, невидимые камни злобно в нее лбами втыкаются, сопротивляются, будто держат землю, не дают вскапывать. А Игнашка с остервенением бьет и бьет лопатой в камни, вонзает и вонзает в окаменелую землю. Черенок горячим сделался, ладони жжёт, в глазах золотые искры, в ушах шум. Как в дурмане Игнашка борется с землей кладбищенской.

«Будет тебе могилка, Варька! Сделаю тебе такую ровную да красивую, что залюбуешься. Можешь туда даже гостей приглашать!», – думает он злобно, и то хохотнет, то зарычит. Совсем не своим сделался.

Руки уже трясутся, ноги подкашиваются, во рту пересохло. Выпрямился Игнашка, лопату в сторону откинул, схватился за кувшин, а тот пустой. Вот те раз! Это когда же он опустеть успел? Больше половины было точно! Хмурится Игнашка и вдруг вспоминает, что уже раз пять прикладывался к этому кувшину, а почему-то забыл.

Кап–кап.

Вскинул голову парень, глядит, а солнца давно уже нет. И над землей сумерки опускаются. Помрачнели деревья вокруг. Кресты и столбы стали тени странные отбрасывать. Глядит Игнашка, а за покосившимся столбом копошится кто-то маленький и темный. Будто зверек какой прячется.

У Игнашки поджилки затряслись. Кинулся бы он прочь с кладбища, да любопытным он больно уродился. И страшно, и интересно, что за мелкая тварь за столбом прячется? Как пьяный Игнат подошел к могилке и заглянул за столб – никого. Протер глаза, смотрит, поодаль опять кто-то прячется, уже за крестом, да еще и хихикает тихонько. Смех такой дурашливый: не то детский, не то старческий, не разобрать. Игнашка – туда, но снова никого! Вдруг смешок этот за спиной раздался, как будто совсем рядом. Резко обернулся Игнашка, — пусто! Только уже за другим крестом копошится кто-то. Вот точно темными лапами облапал крест, как будто держится за него.

Разозлился Игнашка не на шутку, гляди, пар из ушей пойдет. И гнев его смелости ему придал.

– Ах, ты маленький чертенок, в прятки поиграть вздумал? А вот щас как поймаю! Как рожки твои пообломаю! Будешь знать!

Кинулся туда Игнат, руку даже вытянул, чтоб существо за шкирку схватить, но только пустоту ладонь поймала. И вот уже между сухими деревцами существо неведомое замелькало: ростом маленькое, как дите трехгодовалое. Только чересчур сутулое это дите и кривое, и одето не то в простыню, не то в саван. Пригляделся Игнашка, а это грубое длинное рубище на существе. Все изодранное, дряхлое, как будто два века назад сшитое.

Скачет существо, на одну ногу прихрамывая, ловко прыгает из стороны в сторону и, знай себе, хохочет так заразительно, что Игнашка тоже посмеиваться стал. Побежал за сутулым дитем, смеется, догнать стремится, так любопытно Игнашке взглянуть на существо поближе, да всё не разглядеть его: только сфокусирует взгляд Игнашка, а дите уже пропало. Потом в другой стороне появится, Игнашка — туда, а дите, глядь, уже в десяти метрах скачет.

У Игнашки уже сердце, как заполошенное колотится, пот ручьем течет, а не замечает он усталости. Бежит за дитем, будто играют они в догонялки.

Вот-вот догонит! Вот-вот за спину сутулую и худую царапнет пятернёй! Но уворачивается дите кладбищенское, заливается смехом так весело, что Игнашка только азартнее становится.

«Ух-х! Догоню, догоню, догоню-у!», — воет Игнашка нарочито страшным голосом, будто и вправду с мальцом обыкновенным играет, а не с существом, на кладбище обнаруженным. Кисти рук прижал к затылку, рога изображая, и гонится за дитем.

Бежал, бежал, споткнулся парень о коренья дерева, упал, щеку до крови оцарапал, резво вскочил и снова побежал. Щеку жжёт, кровь стекает на ворот рубахи, а глаза Игнашкины горят азартом игры.

«Ну-у я тебе покажу-у!», — орет Игнашка, задыхается, от смеха слезы на глаза выступили.

И неизвестно, сколько бы еще так гонялся Игнашка за существом кладбищенским, если бы это существо, наконец, не обернулось. Вот тогда Игнашка вздрогнул и остановился как вкопанный, увидев коричневое, сморщенное, как яблоко запеченное, личико, глаза невидящие, подёрнутые белой пленкой, длинный нос, свисающий кончиком к подбородку. Ужаснулся Игнат. И будто очнулся разом от тяжелого сна, принялся креститься и молитву читать, как дед научил.

Кап–кап. На затылок несколько капель упало. Дождь, что ли? Игнат поднял голову, а над ним небо звездное, ясное.

Здрасте–приехали, – удивился парень, – как так быстро стемнело?

Огляделся вокруг: ни крестов, ни столбов, ни могилок. Лес темный да корявый вокруг. Присвистнул Игнашка. Как с кладбища ушел, сам не заметил. И куда это дите делось? Закружило Игната, с кладбища вывело и пропало.

Стал Игнашка обратно дорогу к кладбищу искать, да в душу страх нырнул остроносой рыбой. Словно вся одурь, дитем кладбищенским навеянная, слетела с него и вернулись чувствования человеческие, обычные. Страшно стало на кладбище идти в такое время. Хоть и луна разбрызгала свет серебристый по земле, а всё равно после встречи с дитем кладбищенским жуть как не хотелось к могилке недорытой возвращаться! Но делать нечего, Савелий поди уже пришел, а его, Игнашки, там нет.

Ох, и разворчится дед, когда Игнашка придет. Но ничего, это не страшно.

Вдохнул Игнашка в грудь побольше воздуха, тряхнул кудрявой головой и стал сквозь кусты продираться, чтоб из лесу выйти.

Филины кричат, темные ветки по спине ласково гладят, и вздрагивает Игнашка, лапу еловую за костистую руку бабы-Яги принимая. Стряхивает с себя, дрожит от отвращения. Идет, идет и резко из лесу выходит. Смотрит, в стороне кладбищенские кресты угадываются. Двинул туда почти бегом. Только успевает через холмики перепрыгивать. Когда бегом бежишь, страх не успевает нагнать.

Миновал могилки стариков Острожниковых, скоро и окраина кладбища. Глядит, а на окраине той огонек светится. Лампа керосиновая на земле стоит рядышком с лопатой, брошенной Игнашкой. А над тем местом, где копали они с Савелием, отец Никодим стоит с кадилом и торжественно, и жутко молитву читает, окропляя землю святой водой. И дед Савелий рядом ждет. Повернул голову Савелий, сверкнул сердито глазами и проворчал:

– Где шатался?

– Да я... – начал было Игнат, но понял, что толком объяснить не сможет, почему с кладбища ушел.

Замолчал. Встал в сторонке, дыхание выравнивая.

Стоят с Савелием, ждут, когда батюшка закончит. Минут двадцать так стояли. Наконец, батюшка замолчал, каплю с носа мясистого подобрал ладонью и сказал:

– С божьей помощью пробуйте.

Взялся дед Савелий за лопату, вонзил острие в землю. Мягко, как в масло вошло. Нет больше невидимых и звонких препятствий в земле. Кивнул удовлетворенно батюшка, перекрестил мужчин: старого и молодого, и отправился в деревню.

Игнат и Савелий принялись за работу и через пару часов могилку выкопали.

– Почему так произошло, дед? – спросил Игнат, когда почти закончили они копать.

Савелий лопату поставил, помолчал немного, обдумывая ответ, потом тихо сказал:

– Я так думаю, Игнашка, покойница в могилу не хочет.

– Как это? — не понял Игнат.

– Ну как-как. Видать, девка дела свои недоделала. Видать, шо-то держит ее еще в нашем мире. - Савелий при свете луны еще подровнял немного могилу, взглядом прикинул, достаточна ли глубина, затем удовлетворенно кивнул: — Ну вот, считай последнее пристанище готово. Почапали домой. Утром еще надобно будет прийти, шоб проверить.

Игнашка взглянул на черный прямоугольник могилы. Была она в темноте похожа на дверь в преисподнюю. И снова встал перед ним светлый образ Вари, и так трудно ему стало представлять, что придется Варю, такую светлоокую и белокожую, в эту черную яму класть.

Двинулись Игнат и Савелий в деревню. Дед уже зевал основательно, а Игнашка всю дорогу думал над словами: «Покойница в могилу не хочет».

Вот как понимать? Покойница, что ли, силы такие имеет, чтоб землю в камень превращать?

– Так где ж тебя носило? — спросил вдруг дед. И Игнашка все ему рассказал, как дите его старое, сутулое закрутило, задурило и как он за ним по лесу гонялся, хотел догнать, потому что очень хотелось понять, что это за существо диковинное.

Дед Савелий головой покачал укоризненно, будто не поверил и сказал:

– Может, и было чего, тока ты азарт свой умерь. Не сослужит он тебе доброй службы.

Ближе к деревне почувствовал Игнашка, что знобить его стало и лихорадить. Щеки огнем запылали, а по спине и подмышками неприятный холодок пополз. Не иначе как заболел?

Дома мать Игнашкина - Авдотья как увидела его, так руками сплеснула. Схватила полотенце, намочила и стала щеку Игнашкину вытирать, как маленькому. Игнашка отмахнулся стеснительно:

– Сам я.

Умылся, хотел сразу лечь. Только Авдотья всё же заставила его стакан молока с медом выпить, прежде чем Игнашка в постель без сил свалился.

Глава 4. Возьми на море меня, батька!

Лег Игнашка в постель и мается. Жарко ему, тело огнем пылает. Перед закрытыми глазами пляшут красные всполохи.

Слышит, мать подошла. Брякнул таз на табуретке, звонко плеснула в нем вода, затем на Игнашкин горячий лоб легло мокрое, холодное полотенце, пахнущее кислым молоком.

– Ай, — поморщился парень, сделал движение, чтоб скинуть тряпку, да только Авдотья прижала полотенце ко лбу его еще сильнее и приказала:

– Лежи, не дергайся!

Игнашка послушно руки сложил на груди, засопел. Авдотья вздохнула, погладила его по мокрым волосам. Затем скрипнул табурет, к кровати ее рукой придвинутый, раздались легкие шорохи.

Разлепил Игнашка веки, скосил глаза. К жестяному тазу на табурете притулился подсвечник; огонек свечи иногда спотыкался, и тени на стене тянули длинные лапы к закопченному потолку, царапали его, словно хотели вырваться из душной и темной избы.

В маленьких руках матери спицы принялись играючи нырять в петли пряжи, выныривать и снова нырять.

– Мамк? — позвал Игнашка.

Спицы замерли, как будто прислушались. Мать наклонилась, и Игнашка близко-близко увидел ее глаза: оторопелые, круглые, будто голубиные, и под ними врезавшиеся глубоко в кожу две морщины. Те морщины Авдотье батька Игнашкин оставил, когда последний раз из дому уходил.

– Шо, сыночек, печет? - Ладонь женщины маленькая и горячая стремительно взлетела и плавно легла на Игнашкину щеку.

– Не, - Игнашка шевельнул головой, чтоб мать убрала руку. - Про батьку хочу послушать. Расскажи. Правда ли, что батька в карты проигрался и убили его?

Ладонь матери кинулась к ее лицу, к голубиным глазам. Она, эта ладонь, каждый раз так делала, когда про батьку речь заходила.

– Да кто сейчас знат, шо правда, шо нет. – Спицы потеряли интерес к разговору и снова принялись нырять в неприметные петельки. – Што азартный был, спору нет. Все знали. Люди мне говорят: «Зачем тебе такой?», поди всё из дому уташ-шил да продал. Народ-то злой! Я говорю, - ниче, наживем. Он порой проиграется, придет домой в одних портках, в глаза не смотрит - стыдно ему. А потом на работу уедет, а назад уже с подарками явится. Веселый становится! - Мать заулыбалась. - Гармошку, говорит, доставай. Праздновать будем! Так радоваться любил. Соседей, говорит, зови. А я ему: - к черту их! Такие вещи нехорошие говорят про тебя. А он все равно: - Зови, пусть мне в глаза скажут. Так, думаешь, в глаза они скажут? Они придут, едят, пьют, обниматься лезут, а как за калитку, так опять за старое. Беги от Свирида своего, говорят, не будет вам жизни хорошей с ним. Ох, бессовестные. А он, папка-то твой, никогда нас не обижал. Помнишь?

Лицо матери разгладилось, сухонькие губы робко коснулась блеклая улыбка. Игнашка закрыл глаза, представляя батьку своего, азартного человека, про которого люди плохие вещи говорили.

– Он проиграется, - продолжала мать, - Домой придет в одних портках, а в портках этих обязательно пряник или сахар. Тебе гостинец. Уж не знаю, где сташ-шит. У него глаза горели, вот как у тебя. Все хотел дальние земли какие-то покорять. А дед ему: «Иди, свою землю паши». Хотел этим, моряком быть, шоб по каким-то морям плавать, а дед ему – мельницу латай!.. А ты в него пошел, вижу я. У тебя глаза также горят, когда в даль смотришь. Точь–в–точь такой же взгляд. А чаго вы там видите? Горы да горы. Зверьё там одно да комарьё... Такой же ты дурачина. Не дай бог...

Игнашка глаза приоткрыл. У матери слезы по щекам текут. Глаза в одну точку смотрят. Что они там видят? Конечно, Игнашкиного батьку. Захотелось Игнашке ее боязливое сердце успокоить.

– Мамк?

– А?

– Ты не бойся. Не хочу быть моряком.

Обрадовалась мать сразу:

– И прально! А то один моряк уже уплыл. Проглотило ето море его, дурака. Лучше бы дома. На родной земле. Жизнь и здесь можно прожить, как дед твой. В труде и в молитве, авось господь даст достаток и покой.

Голос ее дрогнул, запнулся о слезы в горле. Мамке лучше так думать, будто батька и вправду стал моряком, и море его проглотило, нежели, что убили его за карточный долг.

Игнашка хотел бы с отцом встретиться, спросить его: «Батька, а батька! Скажи, почему ты моряком не стал?».

А может стал? Может, и не сгинул вовсе, а уехал в дальние края, взошел на корабль и покоряет теперь неведомые страны и континенты? Может такое быть?

Да нет, не мог батька Игнашку здесь бросить. Не мог позабыть. Был бы в море, весточку бы отправил. Ничего, что мамка и дед неграмотные, Игнашка знает буквы, он бы прочел. А батька-то знает буквы?

Забеспокоился Игнашка, подумав, что батька буквы не знает, потому и письма прислать не может. Хотя батька много раз привозил Игнату книжки с картинками, а вот сам умел ли читать? Вспомнил Игнашка, как в детстве батька рассказывал ему, что луна — это лицо великанши, тело которой унесло вселенским вихрем. Теперь выплывает луна каждый вечер на горизонт, глядит своими печальными глазами и свое тело ищет. Еще рассказывал, что звезды — это красивые ледышки на небе. Только где такое батька прочел?

– Мамк? А батька грамоте учился?

–Ну шо-то читал. Помню, - кивнула мать, и Игнашка сразу же загрустил.

Спицы нырнули в петли и упали на материны колени. Ладонь метнулась к полотенцу на лбу Игнашки. Полотенце полетело в таз, окунулось, и затем снова на Игнашкин лоб жмякнулось, и с него потекло по Игнашкиному лицу, затекло в глаза, и от этого тени на стене стали радужными, потянулись своими разноцветными кривыми пальцами к Игнашке.

Закрыл Игнашка глаза и увидел неведомое море, а на нем деревянный корабль, а на корабле батька стоит и задорно подмигивает. И горят у батьки глаза огнем азартным, и огонь этот идет из глубины пылающего сердца. И захотелось Игнашке аж до зубовного скрежета стоять рядом с отцом на палубе и смотреть в неведомую и таинственную даль.

Авдотья сердцем материнским поняла, что сын засыпать собрался, и затянула тихим, гнусавым голосом:

Баю-баю, зыбаю,

Дед пошел за рыбой,

Матушка - коров доить,

А бабушка уху варить,

Бабушка уху варить,

Малых деточек кормить...

И унесла колыбельная далеко Игната из мира бодрствующих в мир сладкой грезы. Море пропало, перед Игнашкой раскинулось поле, залитое золотым сиянием, а далеко впереди светловолосая девица косит траву. Ба! Так это же Варька! Обрадовался во сне Игнашка.

Грудь Игнашки тихонько вздымается, руки ровно лежат на одеяле. Черные ресницы слегка подрагивают.

Кончила Авдотья петь, отложила вязанину, Игнашке на грудь руку легонько положила, послушала. Потом полотенце намочила в тазу, отжала хорошенько и осторожно на лоб Игнашкин положила.

– Спи, сынок. Ох, горемычный мой, простигосподи...

***

Перед самым рассветом, в то самое время, когда земля особенно мертвой выглядит, когда ни звука не издает, когда кажется, что самый черный час на земле настал, приснилось Игнату, что бредет он по кладбищу деревенскому и что-то ищет. Заглядывает под каждый крест, в земле роется, а земля мокрая, мягкая, так легко ее рыть. И роет Игнашка, а потом вдруг руки выдернул, испугался: «Чего же я делаю?». Потом видит, что он на реке оказался, и снова ходит, что-то ищет, под каждый камешек заглядывает. «Да что же ищу я?», – воскликнул Игнашка.

«Лик!», – слышит он вдруг голос Вари Острожниковой за спиной. Обрадовался Игнат. Значит, жива Варька? Значит, не утопла она? Скорей обернулся, а там не Варя, там батька Игнашкин стоит. Только не такой молодой и румяный, каким помнит его Игнашка. Лицо у батьки в этом сне измождённое, запачканное чем-то серым, под глазами тени копошатся. Одет он в засаленную телогрейку, в шапку-ушанку и валенки. Удивился Игнат: лето на дворе, а батька во всём зимнем. Усмехается батька и подмигивает Игнашке. «Бойся живых!», - кричит, затем отворачивается и уходит. И видит Игнашка на батькиных валенках что-то ржавое, потом понимает, что это кандалы арестантские на ногах. «Звяк-звяк-звяк», - веселятся они при батькином каждом шаге.

– Отец! – кричит Игнат. – Ты на море?

– На море, на море! — кивает шапка-ушанка, шевелит ушами.

– Меня возьми!

Замерла шапка, повисли уныло ее меховые уши, смолкли ржавые и звонкие кандалы. То батька замер, затем обернулся, бросил взгляд на Игнашку прощальный, тоскливый, как у одинокого волка. Покачал укоризненно головой и вдруг распался в воздухе на мелкие кусочки, и кусочки эти полетели вверх.

– Куда ж ты? — закричал Игнат и захотел за ним побежать, только вот ноги не смог с места сдвинуть. Глянул вниз, а сапоги его утопли в могиле Вари Острожниковой.

Игнат глаза распахнул. Несколько секунд ему понадобилось, чтоб понять, что бодрствует он уже. Слышит, за окном дождь по стеклу стучит, в трубе ветер беснуется, воет, бьется, как будто в ловушку угодил.

Кап–кап. Где-то рядом, по полу капли стучат. Крыша, что ли, протекает?

Темно еще. Но уже можно различить серые стены. В стенах дырки видны, щербинки, а ближе к запечью тьмой еще укрыты. Не пробивается туда бледный, предрассветный луч. Рядом с Игнашкиной постелью таз тускло поблескивает. За печкой слышно, как дед похрапывает.

Кап–кап.

Однако надо будет потом крышу посмотреть, да по необходимости подлатать. Дед не залезет уже, Игнашке самому придется.

Лежит Игнашка, слушает сонную избу, глаза в потолок лупит, и вдруг почувствовал, как будто ветерком холодным повеяло, а с ним и влажный запах сырой земли в ноздри Игнашкины проник. Не успел Игнашка удивиться этому, как слышит: дверь в избу отворилась, проскрипела и закрылась аккуратно. Это кто же в такую рань пришел, и разве дед с матерью дверь не заперли перед сном? Не успел Игнашка подумать об этом, как слышит, гость ранний звонко прошлёпал по избе босыми ногами. И по звуку понимает Игнашка, что к нему идет в комнату. Да почто дед храпит и не слышит ничего?

Игнашка глаза зажмурил, притворился, что спит. Не хочется ему в такую рань с гостями болтать, пусть дед разбирается.

Лежит с закрытыми глазами и понимает умом и сердцем, телом и душой, каждой клеточкой своего молодого тела, что стоит этот пришедший человек в проеме двери и глядит жутко на Игнашку. Секунда проходит, вторая, третья. Не уходит человек. Кап-кап.Тогда Игнашка, больше не в силах притворятся, глаза открыл и увидел силуэт женский в проеме двери. Волосы у гостьи длинные, свисающие сосульками на лицо. Стоит гостья, качает ее из стороны в сторону, как будто устала она с дороги.

Кап–кап. Стекает с нее вода, на полу безобразным пятном расплывается.

Лежит Игнат, ни жив ни мертв, крик застыл в горле. И не может Игнашка глаз отвести от двери. Чувствует, тянет от гостьи холодком и тиной речной. Господи милостивый! Неужели кажется Игнашке, неужели он умом тронулся с горячки? Нет, не может такого быть, чтоб мертвая девица сама своими ногами сюда пришла. Шлеп-шлеп. Сделала гостья два шага к кровати Игнашкиной, остановилась. Медленно наклонилась и холодной как лед рукой по щеке парня провела. Содрогнулся Игнашка от ласки мертвеца, головой вжался в подушку. Почувствовал, как капли холодной воды упали на его щеки и сползли вниз.

Лежит Игнашка, нет сил ни пошевелиться, ни закричать. Ужас сковал его тело и горло.

Еще ниже наклонилась мертвая Варя над ним так, что волосы ее мокрые на лоб парня легли. Запах тины стал таким сильным, что защекотал ноздри Игнашкины. Наклонилась мертвая девица и прямо в ухо прошептала, выплескивая изо рта воду:

«Лик! Лик!». А голос такой глухой, булькающий, будто из пучины водной исходит, из самого дна речного.

Нет мочи больше терпеть этот ужас. Завыл Игнашка, замахал кулаками и чувствует, как руки его по мокрой Варькиной голове бьют, по холодной коже шлепают. Совсем Игнашка сдурел от страха. Вскочил на постели, драться начал, да запутался в одеяле и на пол свалился. Ударился Игнашка головой, но, не обращая внимания на боль, вскочил резво на ноги, глядь на кровать, на угол по сторонам - нет никого. Вдруг почувствовал он, что за спиной кто-то тяжело дышит, обернулся резко, а это дед Савелий - со сна лохматый, сгорбленный с лампой в руке стоит.

– Чаго вопишь? – хмуро спросил дед.

Игнашка стоит, глазами хлопает, весь мокрый, полотенце, которое у него на лбу было, лежит на подушке.

Неужто приснилось ему? Неужто полотенце это было, а не волосы Вари? Но глянул Игнашка на пол и увидел, что в том месте, где Варя стояла, весь пол потемнел от воды.

Захотелось закричать Игнашке: — «Родненький дед! Спасибо, что пришел!».

Но слова в горле комом застряли. Не десять Игнашке, чтоб плакаться деду.

А как за спиной деда Авдотья показалась, так и вовсе Игнашка выпрямился и посуровел - нечего мать пугать, она и без того напуганная. Простоволосая, в ночной рубашке кинулась Авдотья к сыну, ко лбу его руку прижала и глянула на Савелия укоризненно.

– Говорила я, негоже мальчику на кладбище могилки рыть, - жалобно сказала она. - Черти к душе его юной и прицепились! Ох, сыночек мой, родненький! Приснилось тебе чаго страшное? Потерпи, Игнашечка, я утром к батюшке сбегаю, отчитает молитву, святой водой умоет и уйдут кошмары. Хотя чего? Утро уже, так я прямо сейчас пойду до него!

Скулит Авдотья, как побитая собака, Игнашку всего ощупывает беспокойными руками. И жалко ему стало мать, эту перепуганную голубку, мягко отнял он ее руки от себя и ласково сказал:

– Не надо к батюшке, мамка. С кровати я упал и всего-то.

Дед пробубнил что-то, помялся и убрался поскорее, смущенный слезами своей пугливой, стареющей дочери.