Вариации и ноктюрны

Вариации

ВОРОН

Стоял глухой и темный час. Неверное пламя свечи рождало на стенах моей бедной комнаты дрожащие черные тени. Я сам не заметил, как засиделся за чтением допоздна. Книга, попавшая мне в руки, была редкой. И мне стоило больших трудов и немалой удачи добыть ее. Пряча за пазухой от посторонних взглядов, словно бесценное сокровище, принес я ее в свой дом. И вот теперь не мог оторвать глаз от этих древних пергаментных листов, покрытых беглой вязью выцветших чернил.

Черные тайны минувших эпох открывались мне в каждом слове. Бездны потаенного знания, утерянного или специально скрываемого среди немногих. Формулы, заклинания, описания тайных ритуалов и церемоний. Все это захватило мой разум, и я сам не заметил, как начал твердить отдельные места вслух. Зачарованный их звучанием, я шептал под нос древние заклятия, до конца не понимая их смысла, когда за окном вдруг послышался какой-то звук.

Что-то ударило в стекло. Вздрогнув, я оглянулся посмотреть, но окно было наглухо заперто изнутри ставнями. Ветер, решил я и хотел уже вновь вернуться к своему занятию, когда стук повторился. И на этот раз в нем чувствовалась настойчивость. Но кто там, в столь поздний час? Запоздалый путник, захваченный в дороге ночью? Поднявшись из-за стола, я приблизился к окну и, сняв крючок, отворил одну ставню.

В тот же миг раздался страшный звон бьющегося стекла. Ночной ветер вихрем ворвался в комнату, затушив свечу, и все погрузилось во мрак. Поборов минутное замешательство и пытаясь унять бешено колотящееся сердце, я на ощупь отыскал на столе спички и вновь зажег свет.

И тут же замер. Глядя на меня большим желтым глазом, на спинке моего стула сидел ворон. Никогда прежде мне приходилось видеть такой крупной птицы! Его перья были чернее самой тьмы, а клюв напоминал изогнутый восточный кинжал. Смотря на меня, ворон каркнул, и что-то жуткое почудилось мне в его хриплом крике.

Пламя свечи заметалось. На стенах ожили и закачались тени.Я же не мог оторвать взгляд от желтого вороньего глаза. Он словно бы приковал меня к себе. Темный зрачок его был точно скважина, пробитая в самую глубину ночи. Чем дольше я глядел в этот зрачок, тем он, казалось, становился больше. Он был уже размером с зев колодца, когда у меня закружилась голова. Я изо всех сил старался сохранить рассудок, понимая, что иначе неминуемо упаду в эту темную бездну. Но силы все же изменили мне.

Держась на тонкой грани сознания, я услышал уже знакомый хриплый крик, который будто бы насмехался надо мной. И следом за темпровалился во тьму.

Теперь уже трудно припомнить все то, что открылось мне во время того кошмарного падения сквозь беззвездную черноту неведомого пространства. Я видел ужасные картины греха и порока, леденящие душу и вместе с тем будоражащие воображения. Я стал свидетелем прекраснейших чудес и отвратительнейших преступлений. Я слышал тысячи голосов, и каждый из них рассказывал мне свою историю.

Мне не известно, как долго продолжалось это путешествие, потому как ночь слишком коротка, чтобы вместить в свои часы все те небывалые вещи, которые были мне явлены. Однако же конец всему положило утро. Открыв глаза, я обнаружил себя лежащим на полу. Сквозь полуотворенное окно в комнату проникали лучи солнечного света.

После подобных ночных приключений мой разум был в смятении. «Что это было?» - спрашивал я себя. Сон? Или… Однако же ответа не находил.

Отогнав остатки ночного наваждения, я подошел к столу, чтобы при свете дня взглянуть на ту таинственную книгу, что, как я полагал, и стала причиной всех этих ночных чудес, но сделать мне этого не удалось. Книга пропала. Удивленный, я обыскал всю комнату, но так ее и не нашел. Зато обнаружил другое: несколько больших угольно-черных перьев. Когда я бросил взгляд на эти перья, мне внезапно вспомнились многие из тех мест и историй, которым я стал свидетелем в своем ночном странствии. И в тот миг я твердо решил, что обязательно запишу все, что только мне удастся припомнить.

С тех пор уже минули года. Многие из тех историй уже рассказаны. Многие забыты. Но до сих пор, сидя долгими ночами при свете свечи, я порой жду – не постучится ли кто-нибудь в окно, не вернется ли ворон. Хотя и знаю, что этого не случится.

Никогда.

ГОЛЕМ

Зыбко, неясно, как сквозь мутную воду, я вижу улицы. Их рисунок складывается в причудливый лабиринт, распутать который не поможет никакая Ариадна. Я вижу черные тени домов, очерченные мертвенным светом луны, мосты, горбатыми спинами перекинутые через трещины каналов. Я вижу замерший в ночи город. И мысленно произношу его имя.

И тут же то, что еще секунду назад казалось сном, обретает четкость и вещественность.

Такова творящая сила слова. Та сила, что в начале времен призвала сушу из бездны и заставила вращаться светила. Та сила, что вдохнула искру жизни в мертвую глину.

Я вспоминаю: другая ночь и другое место. Потаенная комната, озаренная светом свечей. В комнате – двое. Человек и кукла. Творец и создание. Образ и подобие. Слышу: молитвенный шепот. Запретные звуки, украденные человеком у Бога. Эти же звуки звучали в день сотворения Адама, и вот теперь, тысячи лет спустя, один из его сынов, стремясьсравняться с Творцом, сам шепчет их.

Но существует грань, которую не дозволено переступать человеку. Тысячи раз прежде уже была разрушена Вавилонская башня, возведенная грехом гордыни. Однако люди не склонны признавать чужие ошибки.

Я помню, как от последних запретных звуков вздрогнуло искусственное тело. Вдох жизни наполнил глиняную грудь. Распахнулись тяжелые веки.

Я помню радость создателя. Восторг свершившегося чуда.

Все это я помню. Не помню я другого…

Говорят, что тех, кого желает наказать, Господь лишает разума. Но для меня он избрал иную кару: пытку сомнением.

Потому как двое были в ту ночь в потаенной комнате, человек и голем. Чудо свершилось – мертвое стало живым. С тех пор минули года. Но один вопрос не дает мне покоя, мучает и заставляет вновь и вновь мыслями возвращаться в тот день: кем же из тех двоих был я?

ПОСЛЕ СМЕРТИ

Memento mori, гласит мудрость. Но в жизни и без того слишком много страданий, чтоб каждый день носить с собой еще и груз страха грядущей кончины. Поэтому мы учимся не думать об этом, не замечать ту черную тень, что с самого рождения преследует нас. А между тем смерть всегда где-то рядом. Бесплотная, она бродит среди людей, точно жнец меж колосьев, и никогда не знаешь, кто в следующий раз станет частью ее мрачного урожая…

Я уже и прежде встречался со смертью, но в этот раз все произошло так внезапно, что я не сразу поверил в случившееся. Как такое возможно? Так бабочка в секунду сгорает в пламени свечи. Еще только что она порхала вокруг и вот – миг! – и ее уже нет. Но все оказалось правдой.

Оглушенный этой новостью, я несколько дней ходил сам не свой и даже попытался покончить жизнь самоубийством, однако мне не дали довести дело до конца. Почти неделю я провел словно в бреду - мой воспаленный разум метался между сном и безумием, - а очнувшись, едва ли почувствовал себя лучше. Ибо теперь все потеряло для меня смысл. Я что-то ел, что-то пил, что-то делал, но все это выходило машинально. Бродя из угла в угол своей унылой и одинокой квартиры, я стал похож на призрака. На неприкаянную душу, застрявшую на полдороги между адом и раем.

Так что прошло почти две недели, прежде чем я, наконец, набрался смелости пойти на кладбище. Блуждая среди могил, я не сразу отыскал нужную. Она находилась в дальней части, среди новых захоронений. Но была, без сомнения, красивей и печальней всех остальных. Надгробный камень украшали венки из живых цветов и ленты черного крепа. И от вида могилы мое сердце сжалось в груди, но вместе с тем я испытал и какое-то облегчение. Словно бы с плеч моих упала какая-то тяжесть, и душа моя успокоилась. Охваченный небывалым умиротворением, до самого утра я просидел у могильного камня, и лишь с рассветом ушел.

С тех пор я каждый день стал приходить на кладбище, так что это очень быстро превратилось в мою новую привычку. Дни все также проходили словно в тумане, и я не помнил, чем занимался. Должно быть, продолжал работать или просто сидел в своей квартире – это не имело для меня особого значения; но стоило лишь солнцу начать клониться к закату, я неизменно возвращался сюда. Гуляя среди серых надгробных камней, я находил какое-то странное и противоестественное успокоение. Замечая других людей, я старался держаться от них подальше, дабы не омрачать покой этого места чужими горем и болью. Но даже те, кто изредка попадался мне, казалось, не обращали на меня никакого внимания, принимая, скорее всего, за одного из таких же скорбящих, как они сами.

Так прошло сколько-то времени. Я не вел счета дням. Однажды, как обычно, обходя свои сумрачные владения, я вновь забрел к знакомой могиле. Стремясь избежать печальных воспоминаний, я уже давно не бывал здесь, но вот пришел опять. Еще издалека я заметил стоящих рядом с ней людей – мужчину и женщину - и даже узнал их. Оба когда-то были моими хорошими друзьями. Однако сейчас мне не хотелось их видеть. За прошедшие месяцы я привык к одиночеству, и поэтому, скрываясь за могильными камнями, решил потихоньку уйти, когда до меня долетели обрывки их разговора.

- Правда, все это очень грустно, - сказала она. – Ведь они оба были такими молодыми. Говорят, она умерла из-за того, что поранила палец ржавым гвоздем. Разве такое бывает?

- Инфекция, - ответил он. – Заражение крови.

Но женщина словно бы не услышала своего спутника.

- А он, - продолжала она. – Хозяйка, у которой он нанимал квартиру, рассказывала, что перед тем как повеситься, он просто сошел с ума от горя. Думаешь, он действительно настолько ее любил?

Мужчина пожал плечами.

- Они собирались пожениться, - сказал он. Потом посмотрел на часы. – Идем. Уже поздно, а мы еще хотели успеть в кино.

Наклонившись, женщина положила на могилу цветы, которые до этого держала в руке.

Меня охватило странное оцепенение. Что все это значит?

Они уже развернулись и двинулись по аллее прочь, когда я выбрался из своего укрытия.

- Постойте, - крикнул я, пытаясь ухватить женщину за плечо, но рука прошла через него, как сквозь туман. Пораженный, я замер на месте.

Не обратив на меня никакого внимания, мужчина с женщиной уходили все дальше и дальше.

НАКАЗАНИЕ

Боги приговорили Сизифа поднимать огромный камень на вершину горы, откуда эта глыба неизменно скатывалась вниз. У них были основания полагать, что нет кары ужасней, чем бесполезный и безнадежный труд.

Альбер Камю «Миф о Сизифе»

Еще секунду назад ничего не было, и вдруг…

Подъем лестницы. Желтые стены. Краской пахнет. Где я? Как здесь очутился? Не помню. Ничего не помню, а как будто бы и что-то знакомое. Да вот только мысль ускользает, не дается в руки.

Первый этаж. Второй. Третий. Площадка между дверями. Здесь направо пустая квартира с ремонтом. Но надо выше.

Четвертый этаж. Остановился. Прислушался. Тишина. Ни звука. Лишь слышно как колотится сердце. Часто, гулко, до боли. Захватило дыхание. Да Боже ж милостивый, что я здесь делаю? Зачем пришел сюда? Чего так боюсь?

Не помню. Ничего не помню.

А тело как будто живет своей собственной жизнью. Сунул руку под пальто, нащупал пальцами. Гладкая деревянная ручка, острый железный край.

Топор!

Сердце зачастило еще сильней. Зачем топор? Для чего топор?

Но рука уже сама тянется к звонку. Позвонил. Сердце бухает у самого горла. Во рту сухо. Сглотнул. Не открывают. Выждал, позвонил снова. И вновь нет ответа. Хочется бежать прочь, но ноги будто приросли. Еще звонок.

За дверью слышен чей-то шелест, шорох, возня. Но медлят, чего-то ждут.

Все как в дурном сне!

Наконец лязгнул засов: отворили. В дверную щель стрельнули вострые старушечьи глазки.

И тут вдруг я вспомнил. Все то, чему еще лишь суждено случиться, но что уже происходило бессчетное количество раз, встало передо мной. Встало во всем своем ужасе и неприглядности.Кроваво, грязно, безумно.

Неотвратимо.

Холодный ужас охватил меня, но я не в силах был как-то повлиять на происходящее.

- Здравствуйте, Алена Ивановна, - сказал я.

И продлевая мое бесконечное наказание, чья-то невидимая рука перевернула страницу…

ЧАСОВЩИК

Медленно… Так плавится воск. Время оплывает, тает, стекает неторопливыми, жирными каплями. Внезапно останавливается и застывает.

Сломанный зубец. Ослабшая пружина. Замерший маятник.

Всего лишь одна поломка – и ход сложной машины замирает навсегда. Быть сломанным –судьба любого механизма. И в этом смысле человек мало чем отличается от часов.

Но я – другое дело. Мои шестерни вращаются исправно уже многие сотни лет, пружины туги, а ход – точен.

Так было прежде. Так есть сейчас.

И так будет всегда, покуда существуешь ты – мой часовщик.

Ты смеешься. Тебя забавляют мои рассуждения. Причем тут часы? – не понимаешь ты. А, быть может, ты напугана. Или тебе все равно. Не знаю. Ведь у тебя множество лиц. Вереница твоих изменчивых образов пронизывает века. И в сумраке комнаты мне сложно понять, как же ты выглядишь сегодня?

Слишком часто я видел тебя прежде. Слишком часто. Так что теперь уже начинаю забывать, путать.

Где мы встретились в этот раз?

Среди дыма парижского кафе, где в маленьких стеклянных рюмочках подают абсент? Или в шумном нью-йоркском баре? В каком это было году? Каком столетии?

Да, впрочем, важно ли это?

Смотри на меня. Я хочу тебя рассмотреть. Запомнить цвет глаз. Чувственный рисунок губ. Изящный изгиб шеи.

Ты красива, а красота так недолговечна в этом мире. Поверь, уж я-то знаю в этом толк.

Ты нужна мне. Ты – мой часовщик. И всякий раз, когда я чувствовал, что мой завод на исходе, я отправлялся на твои поиски.

Я искал тебя всегда. Я искал тебя всюду.

Среди густого лондонского тумана, в котором фигуры встречных людей напоминают призраков. В путанице венецианских каналов, в холоде заснеженного Петербурга.

Меняя эпохи и города, я искал тебя.

Искал и находил.

Но почему ты теперь дрожишь? Не бойся, ведь я не желаю тебе зла. Посмотри, разве ты не помнишь меня? Не помнишь все наши прошлые встречи? Ответь.

Или это я вновь что-то путаю. Если так, то прости. Слишком давно все это продолжается. И, должно быть, даже в мой совершенный механизм со временем закрались неполадки.

А теперь расслабься. Это будет не больно.

Тикают часы, отмеряя призрачный бег мгновений. Раскачивается маятник.

Время пришло.

Я склоняюсь над тобой. Всего лишь один поцелуй, глубокий, страстный, проникающий сквозь хрупкую плоть. Я пью твою жизнь, капля за каплей. Так терпко, так сладко. До самого дна.

Ты – мой часовщик. И без тебя мой механизм давно бы остановился, замер, рассыпался в прах.

Последний глоток. Последняя капля. Ну, вот и все. Спи, я ухожу в этот раз. Но придет время, и мы встретимся вновь.

Где-то, когда-то, не знаю где и когда, но я найду тебя.

Как прежде. Как сейчас. Как всегда.

Ноктюрны

НОЧЬ

От края до края. От дома до дома. От окна до окна. Черная река, зажатая меж двух берегов – закатом и рассветом. Ночь плещется за стеклом, темной водой стоит в колодце улицы. Редкими пятнами света горят в ней фонари, а над ними – звезды.

Шум деревьев. Шорох машин.

Воздух влажный и свежий.

Город.

Город спит. Город притих. Город закрыл свои каменные веки, застыл, замер. И лишь ровно дышит. И дыхание его похоже на далекий шум моря.

Спят дома. Спят птицы. Спят люди.

Не сплю один я. Я сижу у окна и смотрю в эту темную воду, залившую собой весь мир. Сигарета медленно тает в руке, вьется табачный дым.

Мне интересно, что снится теперь им всем, тем, кто уже спит в этот поздний час. Что видят они в своих снах? О чем грезят? О богатстве? Славе? Любви?

И что снится городу? Должно быть, его сны тяжелы как бетон и прозрачны как стекло, холодны как железо и черны как асфальт. Должно быть, в его снах грохотание машин и суматоха улиц. А может быть, в них нет ничего. Ничего, кроме сияющей звездной пустоты.

Кто знает?

Я курю и думаю об этом. А еще я думаю о том, что возможно где-то там, на другом берегу этой ночи, есть кто-то такой же, как я. Он тоже сидит у окна, курит и смотрит в темноту. И ночь, точно море о береговые камни, бьется в его стекло. И пускай мне не видно его лица, но я улыбаюсь ему.

Я улыбаюсь звездам и темным громадам домов, небу и ветру. Я улыбаюсь сам себе. Я улыбаюсь ночи.

Я улыбаюсь.

Докурив, затворяю окно и иду спать. Ложусь в кровать, закрываю глаза и тут же, точно в теплую морскую воду, погружаюсь в сон. Он обволакивает меня, утягивает в свои глубины.

Я засыпаю, и мне снится ночь. Снятся звезды, шум деревьев, шелест далеких машин.

И я знаю, что так будет теперь вечно.

До утра.

РАССКАЗ СОЛДАТА

Деревня, в которую под вечер вошел наш отряд, оказалась пуста. Дома стояли брошенные, их окна были темны в сгущающихся сумерках. Командир отдал приказ разведать местность. Нужно было становиться на ночлег. Мы входили в каждый дом, заглядывали в каждую клеть, но в итоге удалось найти лишь одного старика. Он был страшно пьян и не мог связать и нескольких слов. Велев макать в корыто с водой, покуда не протрезвеет, командир пытался вызнать у старого пьяницы, куда подевались остальные жители, но в ответ получил лишь полубезумный лепет. Старик нес что-то о камне и полной луне да все время просил покрепче запереть двери. Решив, что он сумасшедший, мы привязали старика на крыльце, чтобы не мешался, и оставили в покое.

В закромах брошенных домов удалось найти вдоволь провианта, так что, расположившись в самой большой избе, мы устроили себе роскошный ужин. Выбравшись после сытной трапезы на воздух, чтобы раскурить трубочку, я снова увидел сумасшедшего старика. Он сидел на своей привязи и что-то без конца бормотал себе под нос. Приглядевшись, я понял, что старик испуган. Заметив меня, он тут же принялся молить, чтобы я отвязал его и позволил укрыться в каком-нибудь доме. Я спросил, чего он так боится, но в ответ вновь получил лишь невнятный бред. Тогда я дал старику слово, что отпущу его, если он расскажет, где спрятались остальные жители деревни. Старик заупрямился, но, в конце концов, все же согласился и назвал мне место в лесу, где, по его словам, скрывались сельчане.

Старик хотел, чтобы я тотчас же развязал его, но я пообещал, что сделаю это сразу же, как только убежусь, что он сказал мне правду. Тогда он начал грязно браниться, сыпать на меня проклятиями и еще долго что-то кричал мне в спину, когда я выходил из деревни.

Лес был мрачен. В небе, похожая на мертвую голову, висела полная луна. Двигаясь по названным стариком приметам, я наконец добрался до указанного им места. Выглядывая из-за ветвей деревьев, я увидел поляну и собравшихся на ней людей. Тени двигались вокруг большого костра в медленном танце. Слышался шепот – так шелестят на ветру листья. А затем появилась тихая песня. Низкие, грудные звуки выстраивались в причудливый и странный напев. Ужасные образы возникли перед моим мысленным взором: горящие избы, плачущие женщины, изрубленные дети, черные вороны, пирующие над мертвыми телами. Война. Вражда. Смерть. Враг, пришедший на мирную землю. Страх и боль. Все это было в этой песне.

Среди прочих людей я отличил жреца. Одетый в звериную шкуру, он держал в руке нож. Перед ним, бесчувственный, но живой, на жертвенном камне, распластавшись и выронив из пасти серо-розовый язык, лежал большой серый волк. Бока зверя вздымались и опадали в медленном ритме. Жрец занес над зверем нож, и тут песня оборвалась. Люди-тени замерли в ожидании. Холодное железо пронзило живую плоть, раскрыло рану - на камень, стекая по шерсти, заструилась кровь.

Отсветы огня заплясали на окровавленной стали и мертвых глазах волка.Я не слышал ничего, кроме бешеного стука собственного сердца. В животе похолодело, и я чувствовал, что слабну от страха, но все же не мог отвести глаз от дьявольского ритуала. Люди по очереди начали подходить к закланному зверю и, точно из чаши, черпать из раны кровь. Набирая в руки, они умывали ею лицо и растирали по обнаженной груди. А сделав так, отходили в сторону и, расстелив под собой шкуры, ложились. Последним в кровавойкупели омылся сам жрец. Затем, смастерив себе лежак, он тоже лег между прочих. Наступила тишина.

Горел огонь. Где-то дважды прокричала ночная птица. Мои пальцы превратились в лед. Сердце подскакивало к горлу. Не знаю, сколько прошло времени - минуты или часы, - когда среди лежащих началось движение. Тела принялись корчиться, будто в припадке страшной болезни. Раздались первые негромкие стоны. Эти стоны становились все громче, болезненнее, постепенно переходя в сдавленный крик. С людьми происходило какое-то превращение. Последние человеческие черты с каждой минутой таяли в их фигурах.

Я чувствовал, что мой рассудок готов помутиться от виденного. И спасаясь от нависшего надо мной безумия, я пустился бежать. Я не помню, как вырвался из леса. Как бежал прочь от проклятой деревни, бросив командира и своих товарищей. Но есть то, чего мне не забыть никогда. Потому как даже сейчас я отчетливо помню, как среди человеческих стонов послышалось первое рычание. В нем еще чувствовалось что-то человеческое, но голос, издавший этот рык, был уже голосом зверя…

ГРЕЗЫ О ВАВИЛОНЕ

Ночь. Молчание. Высоко в небе, над крышами и за покрывалом облаков, совершают свой вечный танец созвездия, примиряя людей с их судьбами.

Два образа преследуют меня этой ночью: женщина и башня.

Женщина стройна. Ее великолепная нагота просвечивает сквозь разноцветный шелк. Жадный огонь в медных жаровнях отсветами играет на смуглой коже. Гремят барабаны, призывая давно умерших богов. Звенят браслеты. Вокруг тонких рук вьются змеи.

Черная богиня. Жрица ночи.

Кто она? Ответ затерялся в веках, среди извилистых коридоров времен, по которым я пришел сюда.

Вокруг – тени. Крылатые быки с человеческими головами. Каменные химеры. Изображения ужасных тварей, чьих названий не помнит уже ни один земной язык.

Гремят барабаны. Гремят. Все громче и громче. Быстрее – бешеный танец.

Над нами – тысячи этажей. Над нами – башня. Вспоминаю древнее имя.

Вавилон.

Как я очутился здесь? Возможно ли такое?

Башня высока. Своими корнями глубоко пронзает она землю, а вершиной подпирает небо, принимая на себя ту ношу, что была тяжела даже Атланту. И я – как младенец внутри ее материнского чрева.

Ритм – быстрее. Гудит дикарская кожа. Кружатся огни. И вот - я уже в центре зала. Запах курений дурманит голову. Все вокруг – сумасшедший хоровод.

Я чувствую нежные прикосновения, ласки. Жар поцелуев влечет меня опуститься на землю. Это не любовь, это безумная скачка. Горячий запах тел, аромат масел, соль на губах.

Барабаны.

Барабаны стучат теперь уже не снаружи, а внутри нашей плоти.

Сладко, быстро. Скоро все должно свершиться, и в тот самый миг…

Блеск обсидиана, крепко стиснутого женской рукой. Безумие в глазах. Удар…

Если это сон, я должен проснуться. Если это сон…

Но пробуждение не приходит.

Ночь. Молчание.

Вавилон.

ПЕРЕВОЗЧИК

На реке ночь. Серебряной монетой на черном бархате небес блестит луна. Воздух покоен. Клочьями бледной призрачной шали неподвижно висит над темной водой пар. Пейзаж вокруг печален и дик.

Не крикнет птица, не зашумит в деревьях ветер. Тишина. И лишь негромко плещет за бортом вода да скрипит в уключине весло.

Мой хмурый лодочник молча делает свою работу. Его хват крепок, взмахи скупы и точны. Упрямо двигает он наш челн дальше, в самую глубину этой ночи.

Я тоже молчу. Зачарованный четким ритмом движений гребца, я впадаю в какое-то необычное оцепенение. И вдруг все вокруг становится мне странным. И эта река, и туман над ней, и мой молчаливый паромщик. А особенно – тишина. Разве бывает на свете такая тишина? Ватная, глухая, будто бы весь мир заснул смертным сном.

От этой тишины мне становится жутко. В голову лезут какие-то глупые мысли. И вот уже что-то мифическое чудится мне в темной фигуре моего кормчего. Куда везет он меня? К какому берегу? Не к тому ли, куда заказана дорога тем, чья кровь еще горяча?

Я гоню прочь эти абсурдные мысли, но все же какая-то непонятная тревога охватывает меня.

Плещет вода. Скрипит весло. Туман своими бледными и холодными щупальцами заползает к нам в лодку.

Я пытаюсь заговорить с моим перевозчиком, но он не дает ответа. Хмурый, молчаливый, он бросает на меня лишь один короткий взгляд, а затем вновь устремляет его мимо. И от этого охватившее меня наваждение лишь крепнет.

Между тем туман над рекой все растет. Сгущается. Расползается, жадно проглатывая пространство. Так что скоро все вокруг уже затянуто молочно-бледной мглой. В густом белом дыму едва ли можно разглядеть пальцы вытянутой руки.

Но, несмотря на это, лодка не сбавляет хода. Все так же, в прежнем ритме ударяется о воду весло. Все так же скрипит уключина.

И лодочник твердо держит курс к неведомому берегу.