Варианты

Глава 1

Она некрасива. Ей – под пятьдесят. У нее полное, рыхлое лицо, утратившее здоровый цвет. Пальцы маленькие, короткие, толстые. Одета она в фиолетовый длиннополый пуховик. На голове – платок, нелепо, второпях повязанный. На ногах – натянутые наспех сапожки. Да и пуховик застегнут на не те пуговицы, вкось.

Но главное, конечно, глаза. В них тяжело смотреть, в них отпечаталось, освоилось, живет безумие. Только безумцу и можно найти меня.

Такова моя природа.

Женщина приоткрывает скрипучую дверь, впуская немного света в подвальную каморку. В окружении лопат, метел, ломов, досок и пыльного стекла я предстаю перед ней, засаленный и опухший. Под задницей у меня стул, в ногах, обутых в кирзовые сапоги, мелкая древесная стружка. Я – в процессе. Я строгаю ножку от рассыпавшегося табурета, не понимая еще, что выйдет из моих потуг.

Таким она меня видит.

Женщина щурится, потому что дверь скрипит за ней, и световое пятно медленно сжимается в тонкую полосу, гаснет. Она не уверена, что я – не тень, не игра ее воображения. Впрочем, так оно в какой-то мере и есть. Будь она не совсем безумна, она увидела бы грязную фуфайку, по­вешенную на спинку стула, задубелые штаны и сапоги, брошенные за ненадобностью.

– Это вы? – шепчет она.

– Я, – отвечаю я хрипло.

– Я слышала о вас.

Женщина делает шаг вперед. Солнечный луч, скользнувший сквозь замочную скважину и не нашедший преграды, упирается в лезвие моего ножа. Ш-ших. Я снимаю с дерева золотистую стружку.

– Откуда? – спрашиваю я.

– Голоса.

Это понятно. Нет ничего понятней голосов, звучащих в голове.

– Зачем? – спрашиваю я.

Вместо ответа женщина дрожащей рукой протягивает мне смутно белеющий клочок газетной бумаги. Там, под плохого качества фотографией, написано: «Трагическая смерть. Кирилл П. погиб в аварии. Подросток не справился с управлением своего мотоцикла и выехал на встречную полосу, где лоб в лоб столкнулся с автомобилем, синим «ниссан кашкай». Медики «Скорой помощи», прибывшей на место аварии, спасти Кирилла П. не смогли».

Смысла спрашивать, кто такой Кирилл П., я не вижу. Безумие в ее глазах кричит мне: сын! Сын!

Сапогом я сметаю стружку перед стулом, убираю табуретную ножку под мышку и встаю.

– Пошли, – говорю я, складывая нож.

– Куда? – пугается женщина.

– К тебе.

Дверь скрипит и выпускает меня наружу. Я нахожу в кармане фуфайки мятую пачку сигарет и прикуриваю от выловленной в другом кармане зажигалки. Дым дерет горло. Женщина по-является минуту спустя и стоит рядом, у левого плеча. Фиолетовый пуховик ее раздражаю­щим пятном маячит на краю зрения.

– Ко мне в квартиру? – уточняет она.

– Да.

Я смотрю на склизкий весенний двор с машинами, приткнувшимися к тротуарам и оградкам, с детской площадкой, состоящей из десятка вкопанных до половины автомобильных шин и деревянной горки в виде ушастого слона, фыркаю на щетину ивовых кустов, предназначен­ных отделять мир детства от проезжей части.

Дым сладок.

– Идемте, – решается женщина.

Я бросаю сигарету в урну.

Кому-то, наверное, может показаться, что за женщиной, семенящей в пуховике через двор, тянется зыбкая утренняя дымка. Или что порывы ветра то и дело сгущают сизый воздух за ее спиной. Но кто-то, пожалуй, сможет разглядеть прозрачную, сутулую человеческую фигуру, ковыляющую следом.

В будущем я, возможно, навещу этих глазастых.

– Надо было сразу этот мотоцикл выкинуть, – бормочет женщина, не оглядываясь. – На металлолом сдать. Или продать. Так и думала, что ничего хорошего…

Она вдруг останавливается и протяжно всхлипывает. Звук настораживает кошку, пробираю­щуюся под автомобилями.

Я жду.

– Даже даром… кому-нибудь…

Женщина отмирает и идет дальше. Ноги ее цепляются за асфальт. Она кажется пьяной, обес­памятевшей.

Ее квартира находится в пятиэтажном панельном доме, подъезд – крайний. С жестяного ко­зырька свешивается магнитная лента из распотрошенной видеокассеты, запутавшаяся между прутьями.

Мимо нас шмыгает девочка лет восьми-десяти.

– Здрасьте, теть Таня, – произносит она.

– Да-да, – отвечает ей женщина.

По лестнице мимо сине-белых, кое-где разрисованных стен мы поднимаемся на третий этаж. На пролетах, цепляясь за перила, женщина берет короткие передышки. Платок спадает с головы на шею, открывая неухоженные, редкие волосы.

– Вы здесь? – спрашивает она, оборачиваясь.

Рот болезненно приоткрыт, на висках, под глазами – мокро от пота.

– Здесь, – я выступаю из косой угловой тени. – Не беспокойся, не исчезну.

Женщина кивает.

Дверь квартиры не заперта. Видимо, мою просительницу нисколько не беспокоит, что ее мо­гут обворовать. Мы входим. Она. Я. Женщина тянет пальцы у выключателю, но я перехваты­ваю ее руку.

– Не надо.

– Хорошо, – соглашается она.

– Сколько комнат?

– Две. Моя и… и Кирюшки.

Прихожая оклеена светлыми обоями. Чисто, но не богато. Несколько пар обуви, мужской и женской. Полка для ключей. Зеркало, в котором мне не суждено отразиться. Календарь на этот год. Фотография сына. Крупный подбородок, серьезный взгляд. Капризный изгиб губ. До семнадцати так и не дотянул. На крючках старой вешалки одиноко висит мужская куртка. Когда женщина раздевается, к куртке прибавляется пуховик.

– Что теперь? – спрашивает она.

– Сейчас…

Я заглядываю в маленькую кухню, где угол с раковиной обложен розовой кафельной плит­кой, вдыхаю запах подсохшей вермишели с краковской колбасой, потом проскальзываю в ко­роткий отрезок с туалетом и ванной. Женщина стоит, теребя край мешковатой кофты, оказав­шейся на ней под верхней одеждой.

– Последний разговор – где? – подхожу я к ней.

– Здесь, – шепчет она.

– Плохой разговор?

– Да.

– И после него он разбился?

Ее голос почти не слышен.

– Через полчаса.

Я бью ее по щеке.

– Очнись!

Женщина вздрагивает. Ее ладонь медленно, словно вслепую, накрывает место удара. Пальцы гладят кожу. В глазах, словно их встряхнули, расцветает слабое удивление.

– Вы...

– Откуда ты вышла к нему? – спрашиваю я. – Из кухни? Из ванной? Из своей комнаты?

– Из своей…

Я киваю.

– Неси стул, тетя Таня.

Прямо в сапогах я прохожу в большую комнату. Мне не нравится преобладающий в ней цвет – все оттенки желтого. Бледно-желтые обои, лимонное покрывало на кровати, светлая мебель – стол, шкаф, тумба под телевизором в углу. Даже шторы на окне – плотные, медового цвета, с блестками.

Ковер, правда, несколько выбивается, он черно-белый, под зебру. Я загибаю его носком сапо­га.

Желтый – это солнечный свет. Понятно, я его не люблю. Мы с трудом терпим друг друга.

– Вот.

Женщина приносит стул из кухни. Я ставлю его на освобожденное от ковра пространство. Оглядываюсь. Фотография сына стоит на столе. Еще одна, поменьше, прилепилась к зеркалу. Детский рисунок, грамота: «Награждается Кирилл П. за участие в третьем общегородском спортивном...», открытка с неровными буквами: «Дорогая мамочка! Поздравляю...»

– Дверь закрой, – говорю я.

Сажусь, закуриваю, опустив недоструганную ножку на колени. Щелкает «собачка» дверного замка. Женщину покачивает, словно под ней ходит пол. Она даже придерживается рукой о стену.

– Так, садись, тетя Таня, – показываю я на кровать. – Садись и слушай.

– Простите.

Женщина, опускаясь, сбивает в морщины лимонное покрывало. В ладони моей появляется нож. Мне нужно чем-то занять руки. Ш-ших. Первый темный завиток выползает из-под лез­вия.

– Я не могу вернуть твоего сына, – говорю я, сосредотачиваясь на резьбе. – Никто и никогда не сможет. Но…

Я делаю паузу и подравниваю фигурку на конце табуретной ножки. Что-то она толстовата, как мне кажется. С правого бока и с левого я срезаю по две-три темные чешуйки.

– Но это не единственный мир, где он умер, – продолжаю я. – Есть миры, повторяющие наш с тобой мир, где твоего сына еще можно спасти.

– Как? – шепчет женщина. – Как спасти?

Я показываю острием ножа на дверь.

– Я перемещу тебя в момент вашего последнего разговора, в голову другой тебя. Только ты, сегодняшняя, будешь знать, что случится через злосчастные полчаса, если тебе не удастся от­говорить сына от поездки. Считай, что это двери в мир твоей души. Шанс.

– И я увижу…

У женщины перехватывает дыхание.

– Да, тетя Таня.

Новая стружка падает на пол. Я пробую фигурку пальцем – гладко ли.

– И когда? – спрашивает женщина.

Я пожимаю плечами.

– Хоть сейчас.

Женщина вскакивает, садится, вскакивает снова и делает несколько шагов к двери. И оста­навливается. Лицо ее тревожно.

– А что я буду должна взамен?

– Ничего.

– Ничего?

Я поднимаю голову, выдыхаю дым призрачной сигареты.

– Обои в комнате сменишь. На зеленые.

Женщина смотрит, словно ослышалась.

– Иди, – киваю я в сторону двери.

Фигурка под моим ножом приобретает шляпу. Не шляпа, а шляпка гриба. На взгляд, слишком большая.

– Спасибо, – говорит женщина.

Она открывает дверь. Шаг – и словно стылый ветер проносится по квартире, подлетает, ше­лестит днями календарь, какая-то квитанция планирует на пол. Светлее, светло, совсем свет­ло. Я жмурюсь на электрическую лампочку.

Это старая пьеса. Извечный конфликт. Мать и повзрослевший сын. Он – у входной двери, у вешалки. Она – делает к нему шаг. Реплики известны от и до. Оба доведены друг другом до белого каления. Движения Кирилла порывисты, он натягивает куртку. Высокий парень. В го­лосе женщины созрел надрыв.

– Кирилл!

– Все!

Рука выставлена – не подходи.

– Кирилл, ты никуда не пойдешь!

Смешок. Звенят ключи.

– Я поеду!

– Ты разобьешься!

– Ага, попугай, попугай еще.

– Кирилл!

Парень оборачивается. Он похож на неизвестного отца, потому что никакого сходства с мате­рью в его чертах я прочесть не могу. Лобастый, упрямый, балованный. Весь мир, конечно же, крутится вокруг него.

– Ты бы лучше денег мне дала, – роняет он, застегивая «молнию».

На щеках женщины выступают красные пятна.

– Ты и так крадешь их у меня из сумочки!

– Ну и что? Полицию позовешь?

– И позову! И сядешь!

– Прекрасна материнская любовь!

Женщина хватает воздух ртом.

– Да я для тебя…

Кирилл наклоняется к матери.

– Ненавижу! – шипит он ей в лицо. – Что ты меня все время контролируешь? Ты мне жизни не даешь! Делай то, делай это. Я тебе что, игрушка? Я для себя жить хочу, а не для тебя, не по твоей указке.

Женщину начинает трясти.

– Это посуду помыть – указка? Это по дому помочь – указка? Это за своими вещами следить – указка?

– Да! – кричит Кирилл. – Да! Как ты затрахала уже!

Он сворачивает головку замка и открывает дверь на лестничную площадку.

– Нет! – женщина делает попытку ухватить его за рукав, но промахивается. Пальцы лишь вскользь цепляют кожу. – Ты не знаешь, что тебя ждет!

– Да и наплевать! – хохочет парень.

Возможно, ему нравится доводить мать. Я размышляю, насколько он глуп в этот период. Как бы взрослый как бы самец. С пустой головой.

– Ну и уходи! – срывается женщина. – Я тебя похороню и забуду!

– Ой-ей-ей! – доносится уже с лестницы, пролетом ниже. – Испугался!

– Дурак!

Обратно ко мне она не заходит, заползает.

– В этом мире он тоже разбился, – говорю я.

Женщина тяжело дышит и смотрит на меня пустыми глазами. Потом ложится на кровать и заворачивается в покрывало. Становится похожей на окуклившуюся лимонную гусеницу. Следующая стадия – имаго.

– Мне хотелось его убить. Самой, – произносит она.

– Он разбился, – повторяю я.

– Почему он со мной так?

Я пожимаю плечами.

– Разве это что-то необычное?

– Он ненавидит меня.

Я снимаю с фигурки длинную стружку.

– И что?

– Я… я не думала, что это так…

Голос ее звучит глухо из-под покрывала, последнее слово расслышать трудно.

– Я пока еще здесь, – говорю я. – А он все еще за дверью. Другой Кирилл. Готовый разбиться на другом мотоцикле.

Женщина садится.

– Ты можешь помочь мне?

– Как? – усмехаюсь я.

Покрывало сползает с нее, будто старая кожа, прежняя оболочка.

– Будь со мной рядом!

– Явиться и сказать: «Кирилл, я твой отец»?

– Нет, – женщина краснеет среди всей этой отвратительной желтизны вокруг, – просто… я не уверена, что смогу остановить его.

– Сможешь, – говорю я.

– Почему?

– Это твой сын. И его смерть.

Женщина вздыхает.

– Я вспомнила, какой он был.

Я ковыряю ножом табуретную ножку.

– Разве это важно?

– Ты же слышал. Я ему жизни не даю.

– Если не отговоришь его, как раз не дашь.

– Да, я понимаю.

Женщина спускает ноги с кровати. Свет из окна золотит тонкие шерстяные волоски, торча­щие из кофты. Это отвратительно. Я жмурюсь и опускаю голову. Женщина, остановившись в шаге от меня, делает несколько вращательных движений. Словно готовясь к поединку. Навер­ное, думается мне, это так и есть.

– Ну, все.

Она берется за дверную ручку.

– Удачи, – говорю я, подравнивая шляпу у фигурки на голове.

Кажется, фигурка, насупившись, деловито засунула руки в карманы.

Дверь скрипит. Сквозняк заворачивается вокруг меня холодными рукавами. Дрожит лампочка в прихожей.

– Кирилл!

– Я поехал!

Обои в прихожей темнее, чем в прошлый раз. Куртка на Кирилле – с трафаретом на спине. Но сам он такой же лобастый, кривящийся, упрямый.

– Куда ты поехал! – кричит женщина. – Ну-ка, отдай мне ключи! Я сказала: ключи… мне… отдай!

Взвизгнув, она хватает сына за куртку.

– Как ты достала! – отмахивается он.

Но женщина в этот раз вцепляется в него мертвой хваткой. Вместе они вываливаются на лестничную площадку. Я вижу, как они борются, и рост и сила парня нивелируются решимо­стью и весом матери.

– Ты должен!

– Ничего я не должен!

– Ты ни во что меня не ставишь!

– Отстань!

– Совсем от рук…

Они сопят и топчутся на узком пятачке, то он, то она опасно перегибаются через железные перила.

– Зар-раза!

Кирилл, отчаявшись отлепиться, хватает мать за волосы, оттягивает назад.

– Ай!

Женщина, съежившись, отпускает сына.

– Дура! – кричит освободившийся Кирилл, проскакивая несколько ступенек за раз. – Хрен я ночевать приду!

Я ловлю его окрыленное победой лицо. Постояв над опустевшим пролетом, женщина устало бредет в квартиру.

– Принесут, Кирюша, принесут, – шепчет она.

Уже в комнате ее начинает трясти.

– Я не могу! – дрожащим голосом произносит женщина. – Он ничего… Он весь в отца… Как же я...

По щекам ее катятся слезы.

– А ты думала, будет легко, тетя Таня? – спрашиваю я.

Она подходит ко мне. Мы смотрим друг в друга.

– Ты – дьявол! – шепчет она.

Я улыбаюсь.

– Сама-то веришь в это?

– Он разбился?

– Да. Разобьется.

Я сую ей в руку клочок газеты. Там, под плохого качества фотографией, написано: «Трагедия на Инженерной. Погиб в аварии Кирилл П. Подросток не справился с управлением своего мотоцикла и выехал на встречную полосу, где лоб в лоб столкнулся с автомобилем, зеленым «субару». Медики «Скорой помощи», прибывшей на место аварии, спасти Кирилла П. не смогли».

Женщина садится на кровать. Я вырезаю фигурке крохотные уши и крохотный нос. Острием в древесине прокалываю глаза. В тщательных деталях нет никакого смысла, но я привык все делать качественно. Пусть будут и глаза, и нос, и рот, и даже челка.

Ш-ших.

– Понимаешь, – тихо говорит женщина, – каждый раз я твердо хочу спасти Кирюшку. Но когда оказываюсь за дверью…

Она теребит край покрывала. Солнце бьется о шторы. Червяк света извивается на полу у окна.

– Там, за дверью, злость на него вдруг переполняет меня, – продолжает женщина. – Я не могу справиться с этим. Я знаю, знаю, что через полчаса его не станет, но не управляю собой.

– Разве? – удивляюсь я.

–Да, – говорит она, – я же проникаю в сознание той себя, которая не знает, что случится. А она… она уже настроилась.

– Не вижу проблем.

Женщина утирает лицо и встает.

– Можно еще раз?

– Сколько угодно, – говорю я.

Она открывает дверь.

– Кирилл!

Парень морщится, прячет в карман джинсовой куртки мелкие купюры.

– Я слышу, не кричи.

Он закидывает на плечи тощий серый рюкзак.

– Куда ты собрался?

В прихожей – другая вешалка и бледно-голубые обои. В моей градации бледно-голубой сле­дует сразу за лимонно-желтым. От обоих цветов меня подташнивает, поэтому я наблюдаю вполглаза.

– Отвечай! – требует от сына женщина.

Кирилл молчит и, присев, затягивает шнурки на ботинках.

– Оглох?

Женщина толкает сына.

– Мне надо, – наконец отвечает он. – Мы договорились.

– С кем вы договорились? С господом Богом договорились? А со мной? А я для тебя кто? Что, язык проглотил? Я всю жизнь на тебя убила! Всю жизнь! Ночами не спала, когда ты бо­лел, подработки брала, чтобы Кирочка мог и шоколадом себя побаловать, и красной рыбкой. А Кирочка что? Стал вдруг сам по себе? Мамка уже по боку?

– Мам.

Кирилл встает.

– Ты никуда не едешь! – кричит женщина.

– Еду.

– Нет!

Пощечина похожа на выстрел. След от ладони расплывается у Кирилла по щеке. С розового на красное переползает желвак.

– Теперь точно поеду! – взрывается криком парень. – И я тоже могу ударить, поняла? С зад­ницы не встанешь!

– Кирилл!

Входная дверь хлопает, оставляя в прихожей неподвижную тень под лампочкой. Я чувствую, как горечь разливается в воздухе.

– Что со мной не так? – спрашивает женщина, вернувшись в комнату. – Почему я такая?

– Хороший вопрос, – говорю я.

– Я злюсь, злюсь, злюсь. Я понимаю себя. Я понимаю, что я ждала от Кирилла хотя бы… – она тяжело вздыхает и закрывает лицо руками. – Но он…

Женщина плачет. Утыкается в меня телом, ищет опорой плечо. Ей необходимо хоть немного участия.

– Поплачь, тетя Таня, поплачь, – обнимаю я ее, хотя мне это не просто сделать.

Все-таки я не совсем материален.

– Поплачь.

– Я – гадина.

Рыдания душат ее. Я вбираю в себя ее одиночество, ее разочарование, ее безумие и ее слезы. Некрасивая женщина, прожившая не самую светлую жизнь. Привыкшая жить для сына и ко­мандовать им.

Странное сочетание.

– Попробуй по-другому.

– Как? – шепчет она.

– Пересиль себя. У тебя получится.

Женщина всхлипывает.

– Легко сказать.

Она сползает вниз, садится на пол, сметая стружку ногой. Взгляд ее натыкается на чешуйки окрашенного дерева.

– Что ты мастеришь? – спрашивает женщина.

– Так, – отвечаю я, пряча от нее результат своей работы, – коротаю время.

– У меня его много?

– Похоже, что так.

– Еще скажи – жизнь.

– Ну, нет, – улыбаюсь я.

– Ладно.

Женщина встает. Она упряма, как все сумасшедшие. Она пробует и раз, и другой, и третий. И четвертый. Кирилл уходит, вырывается, волочит ее по полу, отталкивает, смеется в лицо. И ее, и его крики звенят под потолком. В газетной заметке, которую я мну в пальцах, меняются марки автомобилей и порядок слов. Но одно остается неизменным: погиб, разбился в лобовом столкновении. С «фордом», с «ладой», с «тойотой».

– Кирилл!

На попытке, открывающей второй десяток, я вдруг понимаю, что в голосе женщины больше нет злости. Светлая прихожая. Зеленая куртка сына.

Злости нет. Она смогла изжить, пережечь ее в себе.

– Кирюш.

Женщина неожиданно обнимает сына, который явно чувствует себя неловко.

– Мам, ну че ты? – треплет он ее по спине. – Я вырос.

– Мне бы не хотелось тебя отпускать, – шепчет она, – но, видимо, я должна. Это... Это не перебороть.

– Я ж вернусь.

– Ты бы не ехал.

– Я не могу.

– Дай хоть запомнить тебя, – тихо говорит женщина.

Она смотрит на сына, сохраняя в себе каждую его черточку.

– Ну, мам…

– Я сойду без тебя с ума.

– Мам, хватит.

Кирилл отстраняет мать. Я вижу, как боль пульсирует в женщине. Тихая, как звезда.

– Ты разобьешься, Кирюша.

– Блин, что ты каркаешь? Меньше накручивай себя.

Я трясу клочком бумаги, словно желаю прогнать с него буквы. «Сводка происшествий. На улице Инженерной Кирилл П., шестнадцати лет, не справился с управлением своего мотоцикла и выехал на встречную полосу, где лоб в лоб столкнулся с автомобилем, бежевым «мицубиси». Медики «Скорой помощи», прибывшей на место аварии, спасти Кирилла П. не смогли».

– Прости меня, Кирюша.

– Все, мама!

Кирилл выходит из квартиры, и женщина не делает попыток его задержать. Вместо этого, по­вернувшись, она смотрит на меня.

– Он ушел.

Я отряхиваю колени и поднимаюсь со стула.

– Значит, пора и мне.

– Почему?

– Потому что я тебе больше не нужен, – говорю я.

Женщина щурится.

– Я тебя хуже вижу.

Я достаю сигареты.

– Так и должно быть.

Закурив, я выпускаю сизое облачко в сторону лампочки.

– Но как же? – спрашивает женщина. – А Кирилл?

– Жив. В том мире – жив. Ты наконец спасла его.

Я поджигаю от сигареты газетную вырезку. Строчки горят и осыпаются. «Не справился», «лоб в лоб», «не смогли». Женщина смотрит на огонь со странным выражением.

– Я спасла?

– Он не поехал на мотоцикле после твоих слов. Пошел пешком. Ты разве этого не чувствуешь?

Женщина прислушивается к себе. Робкая улыбка преображает ее лицо. Оно становится на­столько красивым, что я не могу оторвать от него глаз.

– Чувствую, – шепчет женщина.

– Обои, – напоминаю я. – Обои жуткие.

– Да-да, я сменю.

Она уже не дышит, не пахнет, не горит безумием. Мне рядом с ней делать больше нечего. Я вручаю ей искромсанную табуретную ножку.

– Выкинь потом.

– Хорошо, – кивает женщина.

Вопрос о фигурке повисает в воздухе, но она его не задает. Она забирается в кровать и укры­вается одеялом.

– Спасибо, – шепчет она, вряд ли понимая уже, кому.

Какое-то время дрожь терзает ее, но скоро женщина замирает, засыпает, начинает даже по­храпывать.

Тиская фигурку в руке, я скольжу сквозь этажи вниз и, пока Кирилл у подъезда разговаривает с вихрастым, расхристанным приятелем, подбираюсь к его мотоциклу.

Мотоцикл – древний красный «Минск», бензобак в наклейках, труба самодельного глушителя загибается вверх.

Кто меня видит? Никто меня не видит.

Присев, я загоняю вырезанную фигурку в раструб глушителя. Мое творчество подходит к нему идеально. Даже шляпка не торчит.